Малолетние придурки

Было ли ему стыдно перед Сашей? Да, чертовски было. Он должен был его спасти, должен был найти. Не должен был бросать, а сейчас при одном взгляде на бледное лицо своей школьной любви его просто начинало жрать изнутри необъяснимой, тяжёлой тоской, от которой хотелось подвывать. Он виноват. Роунд лежал, свернувшись на кровати. Он упал мёртвым сном, и, похоже, ему не снилось снов. Может, так и лучше, потому что сложно даже представить, что он пережил. Виктор лежал на соседней кровати и смотрел в закрытое решёткой окно. Как в тюрьме, хотя, по сути, это и есть тюрьма, в которую они заточены собственным разумом. И только один Скрипников в их толпе адекватный. Хотя можно ли считать адекватным человека, который убил своего отца? А может, он просто с рождения неадекватный? Этакая привилегия всех Скрипниковых. Улла — очень плохой психиатр, раз это в нём просмотрела. Хотя в этом дурдоме никто его не раскусил. Либо он хорошо скрывался, либо врачи — идиоты. Он ставил на всё. Одна хорошая черта в нём — то, что он всегда говорил с собой честно и потому сам сознался себе в том, что подсел на седативные. Они нужны были ему вначале вместо сигарет и алкоголя, да и ощущать то, что за тобой погоня, — то ещё чувство. А таблетки отрезали его от самого себя и той части мозга, которая на самом деле испугалась. Он скучал по маме, и от этого седативные помогали тоже. Скорее всего, он бы так просто и не вывез того, что с ним произошло. Когда чувства наконец пробивались через туманную дымку, они, казалось, уже стали слабее, но вину он ощущал отчётливо, как и подозрение. А может, просто сам себя накрутил, но в это Скрипников не верил. Хорошая наследственность заключалась не только в миллиардах, но и в феноменальной чуйке. Он сбежал, и ровно на следующий день за его душой пришли. Тут его пробирало похожее ощущение. Скрипников повернул голову набок, смотря на свою любовь. Он изменился и стал старше, собственно, как и Скрипников. Сашу потрясывало, скорее всего, от препаратов. Скрипников слез со своей кровати и накрыл его одеялом. Парня продолжало трясти. Он коснулся лба, проверяя температуру, задержавшись на волосах. Они вились в красивые кудри, всё ещё немного мокрые после их помывки. Скрипников его вытащит. Он себе это пообещал. Утром Роунд смотрел на него теми же неосознанными глазами, что и вчера. У него заплывали движения, потому Виктору пришлось помочь больному одеться, просовывая его руки в рукава больничной робы. Сам Виктор нашёл себе майку с фотореалистичным котом и был счастлив. Как оказывается, мало тебе надо. Он закинул в рот утреннюю дозу таблеток. Они начали расслаблять почти сразу, скорее всего, просто эффект плацебо. В столовой на него смотрели всё те же два не узнающих его глаза. Постная каша с маслом, от неё только мускулатура портится, но Роунд отказывался сначала её есть, наверное, потому что просто не попадал ложкой в рот, а затем отказывался есть из чужих рук. Но Виктор не привык отступать от трудностей. Полтарелки каши он всё-таки запихнул в парня. Остальное осталось на столе. — Хватит меня заставлять, ты мне никто, — бормотал сонный голос. Виктор смотрел в такие знакомые глаза, но видел в них лишь пустоту. Хотелось бы достучаться, чтобы Александр его вспомнил, но, как будто, пришлось бы за раз объяснять слишком много. После завтрака он снова спал, пока Виктор устроился рядом, как курица-наседка. Лучшего сравнения себе он и не нашёл. Санитары забрали его к половине дня. Не нравилось Скрипникову наблюдать за тем, как его слабое тело уводили, но ничего сделать он не мог. Да и его ждала психиатр. Поболтать с Уллой было чуть ли не единственным достойным развлечением во всём дурдоме. Все её истории напоминали сопливые драмы, за которыми интересно наблюдать. Стол её был завален документами. Улла никогда не была склонна к порядку, скорее наоборот, её рабочее пространство напоминало хаос, который затягивал в себя и саму врача. Едва ли она что-то в этом бардаке разбирала, а у Скрипникова от этого дёргался глаз. — Оливер. Улла поднялась из-за стола, за горой бумаг было видно только её макушку. Она улыбнулась. Сегодня что-то грело душу его психиатра. По правилам в её кабинет Виктора должны были бы вести санитары или медбратья, но он был настолько привычным психом, что все уже давно перестали обращать на него внимание. Он просто приходил сам в назначенное время. — Я бы хотел записаться на группу анонимных наркоманов, — с порога заявил Скрипников. Улыбка у психиатра съехала и немного перекосила её красивое лицо. Она поднялась из-за стола. — Ты наркоман? — на самом деле Скрипникова веселило её несоблюдение лечебной этики. Хорошо, что она лечила его, а не кого-то посерьёзнее. — Баловался травкой в юности. В этом плане он не врал. Вот только, за исключением членов, Виктор не пробовал ничего. Деньги открывали любые дороги. — Ты уверен, что тебе это надо? Скрипников кивнул. Конечно нужно. Туда же ходит Роунд, а ему точно надо узнать о зависимости своей горе-любви. — Ладно. Садись. Виктор опустился в кресло. Оно было мягким, но, по его мнению, невкусно пахло. Скрипников подавил смешок. На самом деле он любил Уллу, но врачом она была из рук вон плохим, и правда повезло, что её пациентом был именно Виктор — адекват, убивший родного отца. Девушка наклонялась над столом и что-то чёркала на розовом листке. Улла подошла к нему, цокая туфлями на маленьком каблучке. Она носила выбеленный медицинский халат поверх обычной одежды, особенно не переживая о том, чтобы его застёгивать. Снизу выглядывал свитер со слишком большими рукавами, видно, купленный по уценке. Она встала за Скрипниковым, положив руки по обе стороны от его головы. Виктор запрокинул её, встречаясь с зеленоватыми глазами психиатра. — Как у тебя дела? — первой спросила она. Конечно, ему хотелось рассказать, что он встретил свою первую любовь юности прямо в психиатрической лечебнице. Хотелось поделиться чувствами, но он привык молчать и держать большую часть в себе, тем более что делиться этим с незнакомыми людьми... Да и в таком случае пришлось бы посвящать Уллу в чуть большую часть своей жизни, чем хотелось бы. О том, что ему нравятся мальчики, она даже не догадывалась. Скорее всего, считала монахом, хранящим целибат. — Каша пресная и с комочками. Мне не понравилось. И «Белую гвардию» дочитал, в рот Булгакова, — он улыбался ей во все зубы. — Нудятина, начни читать что-нибудь поинтереснее. — Что, например? — Могу принести комиксы. Может, Виктор и зачитывался комиксами в детстве, но сейчас это было ниже его достоинства, как, собственно, и любовные романы, которыми, если признаться честно, он время от времени зачитывался, уже управляя империей. Он вообще человек противоречивый. — Нет, спасибо. Она обошла Виктора, едва касаясь ногой стола, и села в кресло напротив, сложив руки в манере нормального психиатра, которым, к сожалению, Улла не являлась. — Я бы могла принести. Она выглядела сама в этом месте не гармонично, оно ей не шло, какое-то блёклое и слишком серьёзное для молодой девушки. Да, бывали те, кто вписывались, брюнетки с высокими скулами, а она таяла, но всё же была слишком довольной. — Ты очень широко улыбаешься. — Мы сегодня идём в ресторан с тем парнем. Виктор скривил лицо, выражая самую большую заинтересованность. Улла чуть ли в ладоши не захлопала, она как-то и не завела ни с кем дружбу, кроме Виктора. Больничный персонал принимал её со скрипом, поэтому она нашла Скрипникова. Который был просто душкой, считай, нашла себе старшего брата. Странно, конечно, что среди больных, но кто не без греха, как минимум, он не соседку зарезал. Улла отскочила к столу, случайно задев рукой гору бумаг. Листы посыпались вниз, утягивая за собой папки. Груда документов оказалась на полу уродливой кучей. Психиатр прикрыла рот руками, выдыхая тихое «ой». Хорошо хоть чашка сверху не упала, а то всё было бы уничтожено. Виктор подумал, почему больница ещё не перешла на электронные документы? Так же удобнее базы. Скрипников поднялся со своего кресла и подошёл к девушке, которая смотрела глазами, полными отчаяния, уже понимая, что ей это разбирать. — Давай я тебе помогу и систематизирую? Улла посмотрела на него, вскинув брови, но, поняв, что пациент серьёзно, подумала только секунду и кивнула. Да, она плохой психиатр. Сколько раз это ещё нужно повторить? — Прелесть, тогда я покажу тебе платья. — Мне? Виктор вскинул брови. Он опустился на корточки рядом с бумагами. Часть груды осталась на столе, слава богу, отец научил его систематизировать важные бумаги, точнее, бил так, что Скрипников уже пять лет после его смерти ловит дрожь в руках от вида бардака в бумагах. Часть хлама осталась на столе. — Да, я принесла их с собой. — Мне кажется, я плохой оценщик. Он пробежался глазами по фамилиям. Одна из них была его — Хобс, имя, с которым он уже сжился. — Не смеши. Она уже открыла шкаф, выгребая оттуда наряды разной степени блёклости. — Ты единственный из всех, кого я знаю, разбираешься в модных домах и показах. Тут, конечно, возникал вопрос, со сколькими вообще людьми общалась Улла, да и Виктору было сложно такое не знать, его мать всё-таки бывшая модель, а отец всё пытался сделать вид, что его предки не землю пахали, а имели тонкий вкус. Скрипников пожал плечами, продолжая сортировать бумаги, выпавшие из папок. Но психиатру было мало, поэтому она решила вообще перейти последние границы. — Извини, конечно, — проговорила она, словно это может сгладить все последующие слова, — но я первое время думала, что ты гей. Виктор поднял на неё ошалелый взгляд. Фактически она была права, но не хотел Скрипников слишком много из своей жизни объяснять, да и побаивался, что отношение изменится. Заметив в глазах Скрипникова немой вопрос, она пояснила, как пришла к такому выводу: — Ты вообще на женщин не заглядываешься. Ни на одну. Хотелось, конечно, отметить, что лежит он в мужском отделении и уж после опыта с отцом откровенные психи и психички его не привлекают. Но он понял, что Улла, скорее, про персонал. — Я на успокоительных. Ты их мне сама назначила. — Они так влияют? Хотелось, конечно, пошутить: его-то психиатр не знает толком побочек, но медицина явно была не её коньком. Хотя, сказать честно, Уллу он считал умной. Даже для своего избирательного вкуса она была явно не глупой и неплохо соображала, просто психиатрия и медицина были не тем, чего она хотела. Тут много платят, и в один из дней она рассказала, что на врача сказала поступить её мать. — Всё намертво. Хотя фактически он был прав. Успокоительные сильно отбивали любое желание. Улла даже чуть покраснела и юркнула обратно в шкаф, спрятавшись за дверцу. Виктор продолжал сортировать в тщетной надежде найти папку с фамилией Роунд. Но это было глупо, он уже знал, что придётся залезть к заведующему. — Ну как тебе? Психиатр вышла из-за ширмы в кремовом платье-карандаш с большим цветком из ткани. Скрипников скривил лицо, аж сам не заметив как. — Не нравится? Виктор помотал головой. Дальше это очень напоминало один день в Нью-Йорке из прошлой жизни, где точно так же, только сам Виктор выбирал себе костюмы в элитном бутике, напиваясь шампанским. Тогда его рвало. Это было не так давно, но смерть отца перерубила его жизнь, заставив вырасти в миг. Улла выходила из-за ширмы, каждый раз демонстрируя всё новые и новые платья разной степени ужаса. Скрипников вроде как пытался быть толерантным, но, как его психиатр, девушка всё понимала. Его даже удивило, откуда у неё так много такой странной одежды. Когда Улла вышла из-за шкафов в ярко-красном платье, которое Виктор окрестил ужасающим, в голове у него щёлкнула одна мысль. — Дай совет по-женски. Такая формулировка психиатра явно удивила, и она продолжила переодеваться. — Я вся во внимании. — Представь, что твоя первая любовь пропадает на несколько лет без какого-либо предупреждения, а потом снова появляется и хочет возобновить отношения. Что надо сделать, чтобы ты его простила? — А сколько лет? — Голос у неё звучал глуше из-за ткани. — Пять, например. Что надо сделать? — Убить, наверное, — отшутилась психиатр, — а тебе зачем? — Да так, книгу читаю, — сказал он, смотря в потолок. Бумаги уже разложены по папкам, и каждая стоит в новом стеллаже, приспособленном для удобства. Виктор даже по столу ручки разложил. Сработал перфекционизм. — Ну хоть это, оно у меня с выпускного. Улла вышагнула из-за дверцы в платье из блестящих пайеток, переливающихся всеми цветами. Оно доставало ей до половины голени и неудачно открывало декольте. Улла явно не понимала, как ей стоит одеваться. — Сколько лет назад ты выпускалась? — Семь. Уже понимая, к чему клонит Виктор, она вновь ступила за дверцу шкафа. — У меня больше ничего нет. — Ты где вообще достала эти платья? Скрипников так и не поднялся с пола, наверное, таким образом на него влияли успокоительные. Виктор вполне понимал проблему своего состояния. Но ему даже нравилось, он так мог не думать обо всём подряд. — Они были. Настолько всё плохо? Улла вышагнула из-за дверцы шкафа. Она уже натянула на себя штаны, но осталась без свитера, в одном бюстгальтере с бантиком. Скрипников был к этому абсолютно равнодушен. С одной стороны, спрашивать совета по стилю у человека, который сидит в майке с фотореалистичным котом, — как будто бы не самая лучшая идея. С другой стороны, Скрипников был единственным из её окружения, кто ориентировался в моде, и, если сказать честно, единственным, с кем она могла нормально поговорить. Виктор недвусмысленно пожал плечами. Психиатр всё поняла. — Ладно, а что тогда посоветуешь? Тут не хватало Марго, она бы точно сделала что-то красивое даже из этой горы хлама, его мама имела выдающийся вкус. — Брюки и пусть будет рубашка. У тебя же они должны быть? И серьги к ним большие, думаю, ты сможешь их найти. Улла кивнула. На самом деле понимал он мало, но всеми силами напрягал свой мозг, чтобы достать из недр памяти хоть что-то, что могло бы помочь. Они ещё проболтали какое-то время, точнее, болтала психиатр, рассказывая о жизни. Виктор же слушал, всё думая о том, что ему надо что-то делать с Сашей и желательно для начала найти его медкарту, чтобы понять, что ему дают. И найти способ понижать дозы. Роунд был неживым.

***

В светлой, почти умиротворяющей комнате с колоннами, по кругу были расставлены стулья, на которых восседали местные сумасшедшие, по совместительству наркоманы. Скрипников смотрел на них, пытаясь всё же понять, какое конкретно действие привело его сюда: на сбор анонимных наркоманов, от которых была в шоке бедная Улла. Роунд сидел неподалёку всё с таким же застекленевшим взглядом. Он вроде как и понимал мир, но смотрел на него через мутное стекло. Виктор его сюда и привёл. Саша не считал себя больным, он не как мать, не безумен. Как и любой уважающий себя псих. — Что ж, прошу прощения за опоздание, меня можете звать просто Уилли. Вижу, у нас пополнение в группе. Александр? Верно? Расскажи, почему ты здесь. Девушка с тёмным пучком на голове и в тонкой оправе очков деликатно улыбнулась. Саша хотел бы ответить что-нибудь колкое, но слишком устал, чтобы вечно с кем-то спорить. Виктор смотрел на него, не отрывая глаз и улавливая каждое слово. — Передозировка амфетамином, — полувопросительно ответил Александр. Он не был уверен, лишь диктовал то, что официально говорили врачи. — А что было до срыва? — Ничего. Кажется, это вышло чуть менее равнодушно, чем обычно. Уилли поняла, что вести диалог пока трудно. Но это нормально, всем нужно время для того, чтобы освоиться. Взгляд девушки скользнул дальше, на Оливера, завсегдатая местного дурдома, выглядящего слишком адекватно. Он никогда не проявлял интереса к собраниям алкоголиков или наркоманов, а тут явился. Любимый пациент. Она его, как и остальные, подозревала в здоровье. — Если тебе сложно, ничего. Женщина переключилась на другого несчастного: — Оливер. Ты у нас давно, но на группу никогда не приходил, не хочешь поведать свою историю? Виктор сидел на одном из стульев, откинувшись назад. За годы его одежда износилась и потеряла цвет. Ему некому было посылать новую, а он старался не обращать на это внимание. А ещё не обращать внимание на кота, изображённого на всю грудь. Человек, который пытался стать президентом, сейчас сидит в клубе анонимных алкоголиков в майке с котом. Неудивительно, что Луи не поверил. Основная задача рассказать это так, чтобы не затрагивать вечеринки на яхте и миллионы в его руках, хотя он уже настолько привык к новой личности, что, казалось, почти смог её сменить окончательно. — Моя история проста, как мир, — он обратился к женщине, — я курю траву и бухаю. Поступил в университет, а там нагрузки и хорошие оттяжки. Так и подсел, — в больнице он находился якобы из-за ОКР и пары психозов, — бросить, конечно, возможно, и это не меф, но... словно без них жизнь тусклая. Ни слова правды. Ему нужно было узнать, что с Сашей. На деле курил он только на вечеринках, а вот алкоголь был его слабостью ещё с подросткового возраста, а смерть отца это усугубила. — Трава — такой же наркотик, как и мефедрон, — поправила психолог. Она давно видела Оливера на групповых занятиях, но он всегда избегал вопросов. Он не был таким же, как большинство наркоманов: ни шрамов, ни бегающих глаз, спокойствие. Почему всё ещё не выписывают здорового пациента — оставалось загадкой. Другие отвечали историями разного уровня оригинальности. На пару он сдержал смешок, ибо рассказ о том, как один из пациентов упал в канаву, всё же веселила. Он скидывал это на собственную толстокожесть, хотя, наверное, виной были успокоительные. Скрипников смотрел на Сашу, не отводя взгляда, но тот был таким же вялым. Голос женщины вырвал его из мыслей. — Теперь, когда все ознакомились, начнём. Передаём по кругу медведя. И возможную причину начала вашей зависимости. Уилли указала на плюшевое животное в руках. Цепочка началась. Кто-то говорил, что мать в трипе рожала и генетика сыграла свою роль, кто-то баловался, медленно подсаживаясь на иглу. Каждая история была уникальна настолько, насколько это возможно. Медведь оказался в руках Саши. — Свободы, — безэмоционально произнёс Роунд, смотря куда угодно, но не в глаза людей. — От чего? — От себя, — и, не поясняя больше ни слова, передал игрушку следующему. Скрипникова аж дёрнуло. Он не хотел слышать этого, не от Саши. Звучало просто ужасно. В его руки попал медведь. Виктор сжал его в пальцах, словно пытаясь переловить в нём тепло рук Роунда. Но скорее на нём остался запах чьего-то немытого тела. — Скука. Я, к сожалению, слишком скучающий. Он быстро передал медведя другому. Как ни странно, это было правдой. Скукой оправдывались все его безрассудные действия. Желание что-то почувствовать. Женщина смотрела на него с подозрением. Александр больше не отвечал на вопросы, аргументируя всё «нечего сказать», вновь абстрагируясь от всего мира в каком-то маленьком уголке сознания, где безопасно и сухо. Ни переживаний, ни страха, ни голода. Групповая терапия закончилась, а за ней — долгий сон. Саша спал много, что вполне нормально для человека под препаратами. Если просыпался, то чтобы принять лекарство и вновь отрубиться в глубокий сон. Бодрствовал в моменты визита Луи или курил в закрытом дворике для небуйных пациентов. В компании всегда находился Оливер. Что этот псих увязался за вполне себе здоровым человеком — неясно. Почему-то ему казалось, что прошёл уже месяц, хотя на самом деле даже вечер ещё не наступил. Только закат медленно заливал двор алым. — Александр, приём у лечащего врача через десять минут, не опаздывайте, — сказала медсестра, зайдя в их палату. Саша спал или пребывал на границе между сном и явью. Виктор же вновь что-то читал, загружая себе мозг. Хотелось бы почитать какой-нибудь жести, по типу «Особенного мяса», но им такого не давали, видно, боялись спровоцировать психоз. А вот ему хотелось пощекотать нервишки, потому он думал о мёртвых голубях.

***

В кабинете было жарко. Или жарко было просто ему. Александр давно потерял любой счёт времени, может, прошёл день, а может, месяц. Казалось, он никак не может проснуться. Сквозь пелену просачивались нечёткие образы: палата, сосед по ней, разговор на курсе анонимных наркоманов. Но он же не наркоман. Своей передозировки, честно говоря, он тоже не понял. Окна в кабинете были закрыты большими жалюзи, от них оставались теневые полосы на стене. Почему-то они вызывали тревогу, которую не получалось объяснить нормально. Он как будто бы боялся этого места. Здесь происходило что-то, чего он толком не помнил. — Сейчас мы вколем тебе укольчик, и всё будет хорошо, — голос врача звучал где-то на периферии, он вызывал страх, — куда ж я его дел... Роунд никогда не любил врачей. Английский не был его родным языком, потому, наверное, он и понимал его через раз, с каким-то опозданием. Иногда не хватало человека, с которым можно было просто поговорить на французском. Белый халат, не застёгивающийся толком на животе, было мерзко. Почему-то он знал, что этот живот от лобка покрыт грубыми чёрными волосами, он знал, как они ощущались на коже. Приходили странные образы, он помнил их не пальцами, а поясницей. Доктор снова появился в поле его видения. Мерзкое лицо с фальшивой улыбкой. Роунд чувствовал себя куклой. Врач задрал его голову, смотря своими поросячьими глазками в его. — Так, значит, всё в норме. — Я не болен, — смог выдохнуть он. Врач отпустил его голову и похлопал по щеке. От него, наверное, мерзко пахло. — Конечно, не больной, ты полностью здоровый и поэтому тут. Мужчина закатал рукав рубашки, оголяя руку Александра. Где-то рядом зазвенела ампула. Короткий укол. Ему было больно, он зажмурил глаза, стараясь не фокусироваться на том, что в его руке находится игла. Лекарство действовало быстро, его погружали в ещё более крепкий сон. Такой, что, казалось, перед глазами становилась непроглядная дымка. Она заволакивала глаза и заволакивала всё вокруг, он переставал чувствовать что-либо от яда, распространяющегося по венам. Психиатр обошёл его и, глянув в глаза снова, — на лице у него прорезалась странная улыбка. Он поднял голову Александра за подбородок, приказом заставляя раскрыть рот. Горький палец скользнул ему по языку, надавливая на основание. Рвотный рефлекс сдавил горло. Он наконец понял, почему боялся. Воспоминание пришло само по себе. Он уже был здесь, и ему уже совали палец в рот. Роунд попытался сомкнуть зубы, но яд, растекающийся по крови, помешал. Он уже знал, что будет дальше. Перед его лицом были поросячьи глаза врача. — Хороший мальчик, — он пихнулся пальцами в рот, словно проверяя. А затем ещё мокрыми от слюны руками потянулся к ширинке, что-то приговаривая. Мужчина неуклюже расстегнул молнию, а потом достал из штанов член, уже начавший вставать. Маленький, он наливался кровью, становясь больше. Мерзко было до посинения. Врач надрачивал его до достаточно твёрдого состояния и вновь заставил Роунда открыть рот. Он не сопротивлялся. Знал, что не получится. Эрегированный орган скользнул в рот, упираясь в горло, горький и солёный. В такие моменты перед ним вставало только одно лицо: Скрипникова.

***

Роунд вернулся в комнату примерно через час, но Виктор не мог найти себе толком места. Даже несмотря на успокоительные, его пробирало предчувствие. Дурное. Александра привели в комнату ещё более накачанного препаратами, чем он был до этого. Роунд упал на кровать, вновь проваливаясь в дурной больничный сон. Виктор крутил у себя в голове мысль, что хорошо было бы его помыть. А то ведь сам не справится. Он подошёл к кровати, касаясь волос. В нос ударил запах. Он не был сильным, только вот Скрипников чувствовал их настолько хорошо, что уловил другой. Даже не тот, который исходил из кабинета заведующего. Это был концентрированный... Тут, блять, точно хуйня какая-то творится.