Малолетние придурки

Улла уже уходила, но дала свой телефон для звонка, даже игриво поинтересовавшись: «Неужели родная появилась?» Она уже привыкла давать ему смартфон для выхода в интернет. Виктор подозрительно интересовался мировыми новостями и, бывало, от души их комментировал. С Луи они условились на завтра, что тот приедет и заберет брата. Девушка же сообщила ему, что снова едет к своему кавалеру. Хотя, сказать по правде, лицо у нее было встревоженное. Наверное, если бы не вся эта ситуация с Сашей, он бы узнал почему. Вечер в дурдоме начинался рано — психов нужно было успокоить перед тем, как уложить. Скрипников обычно предпочитал это время тратить на себя, покачивая сахарный кислотный коктейль — ей-богу, он казался ему вкуснее Пина колады, — но сейчас он не отходит от Роунда, помня о его суицидальных наклонностях. С Александра уже сходило марево таблеток. Так ведь первая побочка антидепрессантов — это самоубийство. Роунд лежал лицом к стене, напрочь игнорируя Скрипникова. Виктор терпел, понимая, что стоит дать время. Хотя, честно говоря, ему вся эта ситуация напрягала страшно. Подозрение — это одно, а видеть кровь, стекающую в слив, — совсем другое. Его поколотило изнутри. Нельзя так. Они сломали его окончательно. Роунд жалел, что не умер от передозировки. Не хотел он всё это осознавать и вспоминать липкие руки на своем теле. Было так мерзко, что он хотел сорвать с себя кожу — под ней бегали муравьи, прямо по мясу. Он чувствовал на себе взгляд Скрипникова. Слишком он реальный, от этого становилось только хуже. Почему именно в такой момент? Когда ему мерзко от себя? Этому ублюдку захотелось появиться именно сейчас. Роунд правда надеялся на то, что он — ёбаная галлюцинация, потому что пережить это с чистой головой невозможно. — Поешь, — тихо проговорил материализовавшийся рядом Виктор. — Иди нахуй. — Ты целый день ничего не ел, хотя бы чуть-чуть. Виктор сидел на корточках рядом с его кроватью. Роунд лежал к нему спиной. Палату заливал лунный свет, серебристый. Он съедал цвета и погружал всё в полумрак. Тут творились тайны. Удивительное время — такое тихое, что, казалось, шёпот может его разрушить. Ещё не ночь, но уже достаточно темно. Наверное, при таком же свете писались стихи. — Иди нахуй, Скрипников. Как можно есть, когда так больно? Нижняя часть тела саднила, он не мог толком сидеть, а о большем и думать не хотелось. Что с его телом ниже пояса, если так болит? Мясо, чистое мясо. — А я уже забыл, какая ты страшная язва, — Виктор отставил миску, она брякнулась об пол. Одному богу известно, кто дал психу посуду с едой в палату. Роунд молчал. Ему было больно и обидно. Просто не хотелось, чтобы кто-то видел его таким, особенно Виктор. Сука, всё из-за него и из-за его ёбаной любви. Он уехал, бросил, оставил гнить одного. Мог ведь найти. Из-за него Роунд-младший сторчался, потому что ждал, верил в то, что он вернётся и сказка тоже. Ужасное чувство, когда сначала тебя поднимают до облаков, а потом роняют головой об кафель. Он правда верил и писал ему ещё очень долго. Александр не смог с этим жить. Он посмешище семьи, обуза для старшего брата. А ведь Луи предупреждал, что всё плохо кончится. — Давай хотя бы чуть-чуть. Тебя потом тошнить будет и появится язва, — Виктор пытался говорить мягко. Он положил подбородок на матрас. От Роунда пахло по-другому. — Какая тебе, нахуй, разница? — он так и не повернулся. Не хотел смотреть в эти блядские глаза. Его заперли со Скрипниковым, которому морду хотелось разбить за всё. Виктор хотел бы сказать о том, что любит, но звучало бы лживо. Хотя, наверное, он и правда любил, потому что от вида Роунда тряслись поджилки. Он не знал, чем помочь. — Я не хочу усугублять ситуацию, — тут он не находил слов. — А может быть, может быть хуже? — он не добавил описаний. — Сам бросил, — добавил он уже тише. Сердце рвалось на части, хотелось кричать и правда избить Скрипникова. Как же мерзко болит, эта боль невыносимая, она ниже пояса. И она ноет. Изнасилование — это самое страшное преступление, хуже, чем убийство. Убийца лишает жизни скоро, а насильник выкручивает все органы и оставляет жизнь. — Давай поговорим об этом позже, когда я всё смогу рассказать, — он просто не хотел сейчас снова прокручивать все ощущения Роунда через мясорубку своими словами, объяснениями. Знал, что виноват, и смотрел как нашаливший щенок, но Саша на него не смотрел. — Поэтому давай пока на тебе сфокусируемся. Я завтра устрою, чтобы тебя отсюда забрали. Роунд молчал. Ведь говорил Скрипников хорошо, сука этакая, и с такой заботой, с которой никто и никогда к Александру не относился. Словно он не пустое место, а ценность, притом большая. — Ты же не дашь мне осмотреть повреждения, — с утверждением сказал Скрипников. Роунда от этого покоробило. В таком месте — никогда. — Так что согласись хотя бы поесть. У Виктора оставался еще вариант: открыть ему рот и залить туда кашу. Способ был, так-то, попроще, но он боялся, что просто доломает и так сломанного Роунда. Скрипников понимал, что к нему нельзя применять насилия, а, честно говоря, время от времени руки чесались. Александр всё же соизволил перевернуться на другой бок и взглянуть на Виктора. Он помнил его другим, сильно младше. Он сильно изменился, но глаза всё те же. В какой-то мере его пугал мужчина перед ним. На Виктора наконец смотрел Саша, осознанно. Тот стал старше, худее. Он видел в нём наркомана, но это была так же его первая любовь, такая, от которой сносит крышу. Часто он вспоминал Роунда, рисовал у себя в голове их общие воспоминания, и почему-то в них Саше так и оставалось семнадцать. Скрипников поднял с пола тарелку и ложку. — Я сам буду есть, — строго сказал Роунд. Скрипников поставил перед ним тарелку с постной кашей. Александр не сел, движения давались ему тяжело. Роунд завозился, облокачиваясь на подушки. Каша была безвкусная, почти мерзкая. Но всё же в чем-то этот черт был прав. — Тебя завтра брат заберёт, я с ним уже поговорил. — А ты? — этого вопроса не ожидал никто из них. Вязкая каша оставалась на зубах неприятной плёнкой. — Пока тут, — пожал плечами Виктор, — я не знаю, когда выйду. — Ты не похож на психа, — резонно заметил Роунд, — тем более на буйного. — Он никак не мог понять концепцию нахождения Скрипникова тут. Может, маниакальный бред про президента — это проблема, но не до такой же степени. Да и кто его сюда упрятал? — Я тут по корыстным мотивам. Правда, не могу много говорить, но надеюсь, что выйду отсюда. Я тут уже второй год торчу. Роунд кивнул. Ничего удивительного, Скрипников, видимо, вляпался в какую-то очередную херню. Он всегда таким был: ничего не боялся и лез куда не надо. Видно, как отца не стало, совсем крышу ему снесло, и он полетел в далёкие страны. Роунд продолжал жевать безвкусную бурду, а Виктор сидел рядом и смотрел на него. Он ничего толком не говорил, потому что понимал — будет лишнее. Хотя, правда, хотелось очень много чего сказать, но он боялся доломать — так, что кракелюры на фарфоре пойдут. — Завтра ходи на все процедуры и не подавай виду. Луи должен будет приехать к вечеру, — зная закономерный вопрос, он ответил на него превентивно. — Врач не должен прийти, он обычно бывает у тебя через день. Скрипникова просто трясло вырвать главврачу трахею зубами, но он понимал, что это плохо кончится, в том числе и для Саши. Потому сжал зубы и терпел. Роунд смотрел на Виктора, сидящего на полу, и в голове проскользнула мысль: «Неужели он больше его никогда не увидит?» От этой мысли стало страшно. Он не собирался этого говорить.

***

Улла стояла посреди улицы в платье в горошек и пальто. Ночь заливала калейдоскоп вывесок и баров, вся жизнь города пришла сюда — на клубную улицу. Шумная болтовня, алкоголь, музыка. Девушка так и не смогла привыкнуть к таким местам. Она сюда не ходила, будучи студенткой, а сейчас уже просто не вписывалась. Но парень назначил встречу здесь. Она мяла в руках клатч. Прямо в машине и накрасилась, стараясь скрыть синяки. Это были ещё не отношения, нет, даже не близко. Пара ночей, голые фото, прогулки. Улла надеялась, что на этот раз удастся. Она правда устала вечно быть одной, потому сайты знакомств стали спутниками. Писала, честно сказать, многим. Если немного подкраситься, она выглядела неплохо, вот только адекватных среди них — единицы. Парень задерживался, а она нервничала. Ещё и нахождение в этой густоте красок только сильнее действовало на голову. Она сжимала в руках сумку. На глаза подвернулась лавочка. Девушка опустилась на неё, стараясь не обращать внимания на блюющего рядом подростка. Это тут в норме вещей, хотя ей это не нравилось. Честно говоря, даже психи в родном дурдоме и то приятнее. Прошло уже около пятнадцати минут, и она наконец заглянула в телефон, чтобы спросить: «Когда будешь?» Сообщение было прочитано почти сразу. Яркость выжигала глаза, но сделать ее меньше она не могла из-за вспышек. Ответ пришел быстро: «Прости, я не приду». «Почему?» — нервы уже начинали подкатывать к горлу, она почти чувствовала, что он ей напишет. «Не хотел бы тебя обижать, но у тебя за спиной кредиты. Мне такое не нужно. Я не хочу на себе тянуть отношения». Доказывать что-то дальше бесполезно. Она просто заблокировала номер. По телу прошел разряд. Как же это было больно и унизительно. Разве она виновата в том, что у неё безалаберная мать и нет отца? Оставаться на клубной улице не было больше никакого смысла. Ей было мерзко не столько от парня, сколько от самой себя. Конечно, кому она такая нужна — с кредитами и долгами? Хуже остальных, и всегда была хуже. Скорее всего, он повёлся на её работу врача, думая, что она из нормальной семьи. Тянуло напиться, но ей ещё домой ехать, а тратить двадцать долларов сегодня на такси не хотелось. Может, стоило бы просто сесть за руль после пары бокалов? Но, зная её, первый же контроль оштрафует. Мама дома только хмыкнула, увидев грустное лицо дочери. Она уже знала, что случилось. Уже слишком часто у Уллы не завязывались отношения, и она знала причину. — Ты сначала залети от него, а потом говори. Не отвертится. Хотелось сказать лежащей на кухне Обре, что с ней эта схема почему-то не сработала. Но Улла сдержалась, чтобы не разругаться с матерью окончательно. Ей эта вся идея не нравилась. В этом мире просто перевелись нормальные мужчины с их понятиями о любви. У всех них шкурный интерес, и в него она просто не вписывается. Секс — это валюта в современном мире, и она её давала, а теперь чувствовала себя мерзко, в очередной раз ощущая себя использованной. Хотелось бы ей, как блядоватым подружкам, заниматься этим ради удовольствия, использовать мужчин и не получать наслаждения. Но ей это трение друг о друга никакого удовольствия не приносило, скорее наоборот — дискомфорт. Раздеваться перед кем-то... Она никогда не считала себя красивой без одежды. Худая, но без модельных параметров, с жирком и отеками. Бывали моменты, что она даже плакала во время этого, правда, партнёр не замечал. Она бы правда хотела относиться к этому проще, но у неё не получалось. Веки опухли от слёз, вроде она плача и заснула. Работа встретила, как всегда, уныло. Родной кабинет, который претил. Каждый раз, вспоминая вчерашние сообщения, глаза мокрели. Она не могла нормально расплакаться, но жалость к себе пробирала. Почему она «не такая»? Бедная, с долгами, не получает удовольствия от секса, и даже психиатр из неё некудышный. Приём пациентов шёл из рук вон плохо. Она старалась не плакать, но не могла сосредоточиться. Терпкое чувство в груди разъедало. Оливер пришел, как всегда, в нужное время. Он заметил опухшие глаза сразу. Улла уже начинала подумывать, что на более невменяемых психах этого не заметно, но он спросил с порога: — Что случилось? — Аллергия, — быстро отмахнулась психиатр и нырнула в сумочку, в попытке скрыть катящуюся слезу. Девушка целый день находилась в состоянии тихой истерики. Она не плакала, как это показывают в фильмах, но и слезы не переставали течь. Пациент на это не повелся. Он подошел ближе к столу. Улла так и не успела разрушить наведенный им порядок на нём. Девушка не хотела выныривать из сумки, но все же пришлось. Тогда она снова повернула голову, начав что-то искать в шуфлядке. — Ну что случилось? — повторил Оливер, стоя совсем рядом. Почему-то именно его слова сработали катализатором. Может, потому что за целый день никто так и не спросил, что с ней, даже родная мать только и додумалась дать совет. Руки начали дрожать, она даже не понимала, откуда эта реакция. Девушка разблокировала телефон и сунула ему открытую переписку. Виктор быстро пробежался глазами по последним сообщениям. Он, чуть сдвинув брови к переносице, хмыкнул: — Козёл. — Он подозревал, что из этого её парня ничего хорошего не выйдет. За время терапии он наслушался много о личной жизни своего психиатра, и основное, что понял: в личной жизни у неё не ладится. От нового её хахаля он тоже ничего не ждал. Не видел он ни одного нормального парня на чёрном BMW. У него была голубая. Улла тихо всхлипывала. Слёзы начали течь сильнее, она не смогла уже их держать в себе. Потому девушка просто опустила голову. Щёки у неё раскраснелись, ей было очень обидно. Виктору, по правде сказать, и своих проблем по уши хватало. Перед глазами стоял Саша: то, что он даже сесть не смог, и его исколотые руки. Но он всё равно взялся успокаивать психиатра. Мама привила ему безоговорочное уважение к женскому полу. Просто не мог он плохо отнестись к девушке, так ещё и к своему психиатру. Она была хорошая. Может, не всегда в качестве врача, но она была искренней. И честно сказать, временами Скрипников считал себя сильно хуже. — Не расстраивайся ты так, он же просто сволочь. Найдёшь другого, и лучше. Хорошо, что он вовремя отсеялся. А то было бы обиднее, если бы вы общались дольше, а он оказался бы конченым. Улла продолжала плакать. Виктор опустился на корточки, чтобы глянуть ей в глаза. Наконец психиатр не выдержала: — Во мне проблема. Я с этими долгами и проблемами никому не нужна. — Она уже давно была уверена, что нормальных мужчин не осталось, вымерли как мамонты. Виктор знал о её долгах. Часто думал о том, что, имей он доступ к своим счетам, закрыл бы их на раз-два за её доброту и чтобы помочь. В конце концов, не должна молодая девушка семью тянуть. — Они идиоты обыкновенные. Нормальные не смотрят ни на долги, ни на проблемы. Когда любишь, тебе всё равно. — Такую, как я, полюбить невозможно, — выдала она в сердцах. Девушка вновь уткнулась в свои руки. Виктор невольно хохотнул. Он скорее имел необъяснимое желание влюбляться в конченых и убогих. Смешок привлек внимание психиатра. — И не в такое влюбляются, — он чуть помялся, решая, говорить ли дальше. — Моя первая любовь была из религиозной семьи и с суицидальными наклонностями. Улла заинтересовалась. Она вытерла слезы рукавом. Оливер никогда не рассказывал ей о своей юности или что-то особенное о своей жизни. Он слушал, но не говорил, а сейчас решил озвучить такое. — Я тратил все карманные деньги и лез в драки, — эти дни вспоминались со сладостью и солнцем. Даже несмотря на отцовские побои, тогда всё было проще. — Этого человека обижали. Я полез на школьного задиру и пригрозил, что заставлю его жрать асфальт. Попал за это к директору и получил потом от отца. Но я никогда не задумывался, стоит ли этот человек моей любви. Он считал, что это должно помочь Улле. Да и находясь рядом с Сашей, его переполняли эмоции, хотелось поделиться — его захлестывали воспоминания. — Как звали эту девушку? — она и правда перестала плакать, заинтересованная рассказом. Скрипников на секунду растерялся. Улла даже не предполагала, что это может быть не девушка, а он не хотел исправлять. — Алекс. Я тогда на мотоциклах катался и брал её, — это слово неправильно ложилось на язык, — с собой. Я отдал свою экипировку, чтобы с ней точно ничего не случилось. — Он упускал все особенности погони, потому что она не вязалась с его нарративом. — Она, наверное, была очень красивая? — По правде, нет. Я сейчас вспоминаю, Алекс недокармливали, и она была вечно усталая. Но мне тогда казалась самой красивой на свете. Любовь не зависит от условностей. Есть просто придурки. Улла тихо мяла в руках бумажку. Она смотрела в пол. — Почему вы расстались? — Я уехал. Не мог по-другому. Это был приказ отца. Не мог Виктор рассказать, что зарубил его ради своей первой любви и что чуть не спился после похорон. Приходилось врать, это лишало историю красок. — Твой отец был жестоким? — Достаточно. — Ты из-за него сюда попал? Психиатр начинала лезть слишком глубоко. В другом состоянии он был бы спокойнее, но сейчас мог проколоться. Нервы сдавали. Хотелось правда вывалить всё это разом и сказать как есть и что он чувствовал, но нельзя. Виктор встал на ноги и прошёл к чайнику, чтобы его поставить. Улла смотрела ему вслед. Она хлюпнула носом, тихо произнеся: — Не скажешь? — Нет, — искренне сказал Виктор, и она это приняла. Были в их взаимоотношениях загадки, и их много. Не мог он ей рассказать ни про отца, который был для него богом, ни про жизнь. Он считал, что для его случаев нет протоколов лечения. Его семья — всемогущая и больная до мозга костей. Улла, вроде, это приняла. Она снова хлюпнула носом, и когда Скрипников поставил перед ней чашку, наконец снова сказала: — Нет нормальных мужчин. Выродились. Может, один ты остался, да и то лежишь в психбольнице. Виктора такая формулировка повеселила, вот честно. — Есть, и много. Только они не на сайтах знакомств сидят. В общество выходить надо, знакомиться в жизни. Хотелось рассказать и о том, как отец в детстве боготворил мать, и о своих друзьях, которые носились за откровенно странными дамами, чтобы подбодрить. Но он чувствовал, что в слишком подвешенном состоянии и сболтнуть может лишнего.

***

Александр понял, что медсестры заодно с лечащим врачом, когда вечером подсунули в таблетки обезболивающее. Они все заодно. Сколько людей загубил психопат? В глазах плыло. В тёмной палате, спрятавшись в дальнем углу, тело разрывало на куски. Он умирал, гнил изнутри. Костяшки сбиты в кровь. На этот раз психиатр узнал, что его «любимый» пациент перестал принимать таблетки. Кошмары, панические атаки — ничего бы не было, если бы Саша вновь был обдолбан препаратами. Он в тупике. Звуки слились в одну громкую канитель. Нужно рассказать Луи, встать, но ноги не слушались. Кажется, в этот раз препарат вводили внутривенно.

***

В палате никого не было. Уже слишком долго. Его начинало грызть болезненное предчувствие. Койка Оливера находилась ближе всех к стене, оттого резкие солнечные лучи, как ни старались, не могли достать самого пациента. Палящие языки лишь зло облизывали край кровати, каждый раз норовя добраться до ног Виктора, но тот предусмотрительно клал их на другой бок. Мужчина держал в руках книгу — единственное развлечение в этих стенах. Он лениво скользил глазами по строчкам, не особо вчитываясь, просто чтобы занять время. Ещё по приближающимся шагам он понял, кто идет. Шаркая, едва волоча ноги. Это не походило на хромого медбрата — его поступь была более тяжёлой и громкой. Саша. Парню пришлось навалиться на дверь, чтобы её открыть, а когда та всё же поддалась, он чуть не растянулся на полу. Препарат не успел подействовать до конца, но ноги его путались и не слушались. Он был слишком слаб, чтобы даже поднять руку. Глаза помутнели и воспалились, у краев отливая алым. Волосы взъерошенные и взмокли у корней. Никто не потрудился заправить одежду — мятые края рубахи торчали в разные стороны. Он бессильно упал на кровать. Матрас ответил протяжным скрипом и подпрыгнул. Его ослабевшие руки с трудом попытались ухватиться за изголовье. Его вновь накачали таблетками. Врач увидел и снова сломал его под корень. Все расчёты оказались неверны: он не должен был забирать его сегодня. Парень тяжело дышал, его трясло. Он снова не узнавал мир вокруг себя. — Сука, — прошипел Оливер, откидывая книгу на подоконник с такой силой, что на корешке появилась вмятина от металлического прута. В нём вскипела ярость. Огонь вспыхнул и обуял всё его тело своей неистовой злобой. Ей-богу, он старался держаться. Виктор буквально выскочил из палаты. План он придумал уже на ходу. Конечно, можно было сделать это с малой кровью и более осторожно, но Скрипникову хотелось смотреть в глаза этому человеку и видеть в них ужас предстоящей смерти, наслаждаться его страхом, а возможно, заставить молить. О да, Виктор это умел. Мужчина никогда не был оплотом морали и нравственности. Чего только стоили его загулы, романы, сама суть его деятельности. Но он никогда не позволял себе опускаться до подобного. Как это было низко. Этот подонок ведь не просто надругался над тем, кто слабее его, — он разрушал ему последнюю веру в мир. Человек, который должен был способствовать улучшению, лишь усугублял ситуацию немерено, каждым своим поступком. Скрипников точно знал, почему именно Роунд, почему главврач не выбрал, например, его. Александр выглядел младше своих лет. Он и в семнадцать вполне тянул на четырнадцать, а сейчас так и не обрел традиционно мужских черт. Знал Виктор, что жертвами его были дети. Ещё вчера ночью они говорили с Сашей, и он обещал его вытянуть, снова помочь. А сегодня утром — эта пелена таблеток. Он точно знал, что делал, видел, к чему вел, и продолжал. Даже Виктор видел то состояние, в котором приходил Саша, и видел, как того трясло. Он знал, что Роунд — сломленный ребенок. У Луи нет денег, и психиатр этим пользовался. Происходи такое с кем-нибудь другим, Виктор бы и бровью не повел. Мало ли грехов мы в жизни совершили. Есть те, кто заслужили это. Например, сам Виктор. Такие, как он, не заслуживали жалости. Но даже такие, как он, не опустились бы до подобной мерзости. У всего есть грань. Психиатр насиловал детей. Виктор постучал и, услышав хриплое «войдите», открыл дверь. В комнате было затхло. На окнах висели плотные жалюзи. Комната была погружена в вечернюю темноту. Тонкие светящиеся полосы слепили, на контрасте они казались почти белыми. На столе и вокруг стола валялись исписанные листы бумаг. Никто не пытался привести их в порядок. Кожа на сиденье стула пошла трещинами и местами просто осыпалась. Книги на полках были расставлены в хаотичном порядке. В порядке их расстановки нельзя было найти хоть какой-то закономерности, кроме воли провидения. Дешевая фантастика 00-х стояла рядом с коллекционным изданием классики. Книги по психологии — бок о бок с журналами про дорогие машины. Виктора тешила мысль, что машина с обложки сейчас стоит в одном из его гаражей. Библия рядом с Камасутрой, и Марк Твен с Достоевским. Друг напротив друга стояли два кресла, меж ними круглый стол с ручкой и аккуратной стопкой листов. В углу висела камера. Красная лампочка не моргала. Запах. Он ударил в нос. Так же пахло от Саши. Как удалось узнать Виктору, заведующий сделал для себя поблажку, принимая пациентов не в отдельной комнате, а сразу в своем кабинете. На удивление, несмотря на диагнозы, между собой они имели что-то общее. 12–17 лет, мальчики, нездорово худые и волосы одного цвета. Типаж, содержание, так сказать. Док склонился над своим рабочим местом, черкая что-то на листах. Халат был расстёгнут, на штанах до колена тянулась пара косых складок, а волосы, приглаженные на скорую руку, торчали с боков. Взгляд Виктора скользнул на стол. На шероховатой поверхности остался высохший след от влажной ладони. След находился почти на середине, а пальцы смотрели неестественно относительно обоих сидений. Другой бы не заметил, но Виктор был приучен замечать такие мелочи. Он видел всё, даже то, чего не хотел. Его чуть не вывернуло, но лицо сохранило обычно невозмутимое выражение с лёгкой вежливой улыбкой, которой одаривают знакомых. — Мистер Хопс, — заведующий разогнулся и встретил Оливера такой же улыбкой. Ремень стоял неправильно, косо, не заправлен в петельку. Виктор был сговорчив, вежлив и не доставлял лишних неудобств, оттого был любим персоналом. Он был из вида тех вполне вменяемых ненормальных, страдающих расстройством, портящим жизнь только им самим. Мужчина не выказывал недовольства и не приносил проблем, отчего, бывало, ему давали послабления и шли на диалог в виде исключения. Заведующий не был его лечащим врачом, но хорошо его знал. — Доброго дня, док, — простым движением он закрыл дверь изнутри. — Позволите? — он указал на одно из кресел. Заведующий закивал головой. В бороде уже прорезалась пара седых волосинок. Он имел маленькие, глубоко посаженные глазки в обрамлении редких, блеклых ресниц. Виктор опустился в кресло. То ответило ему тихим скрипом. От мысли, что мог сопровождать этот скрип, стало отвратительно. Но не к действу, а к человеку перед ним. Его маленькие глазки то и дело бегали по комнате, словно пытаясь за что-то уцепиться. Заведующий имел тик, из-за чего то и дело дёргался. Он опустился напротив. Пуговицы на животе разошлись, оголяя волосы на разжиревшем брюхе. Отвратительно. От него пахло дешёвым кофе из автомата, который Виктор не идентифицировал иначе как «ссанину», и мятным кремом со странным подзапахом, который Скрипников тоже улавливал на Саше. Ёбаная внимательность. — По какому вы делу? У меня скоро пациент, поэтому давайте быстрее. — У вас пятна на штанах, — указал Скрипников кивком головы. Врач опустил взгляд и притворно удивился. — А-а-а-а-а... любимые брюки, — он театрально попытался оттереть их сухими руками. — Где я только мог их заляпать? — он говорил это настолько наигранно, что казалось, просто играет в комедийном шоу. — Будьте аккуратнее, — всё с тем же флегматичным лицом сказал Виктор. Он раскинулся в глубоком кресле, приподнимая голову, но смотря ровно на врача. — Мужчина вашего возраста должен был уже наловчиться, — он говорил это с улыбкой на лице, постукивая пальцами по подлокотнику. Вот только глаза, пустые, что пугали. Взгляд, присущий убийцам, даже не безумцам. От этого взгляда сковывало льдом. Мороз оставлял ожоги от огня. — Надо внутрь. Врач замер на секунду, но тут же его лицо изменилось, губы растянулись в улыбке. Он откинулся назад и причмокнул языком. — За кого ты, Хопс? — он даже не стал отрицать. Заведующий никогда толком не скрывал злодеяний, их скрывало молчание больничного персонала. Давно ходили слухи, но доказательств не было, да и кто поверит психам? Заведующий имел деньги на юристов и долгие судебные тяжбы. Он чувствовал себя непобедимым. Таковым и был. — Ты меня удивляешь, — он усмехнулся. Осознание собственной безнаказанности и превосходства не сходило с его лица. Виктор прекрасно знал это чувство, пьянящее. Ощущение, когда немой становится свидетелем твоих преступлений. — Такой рациональный, спокойный, не импульсивный, — он театрально выделял каждое слово. — Чего ты ждешь, прибежав ко мне, как сорвавшийся с цепи? Пьянящее чувство вседозволенности. Он считает себя неуязвимым и потому слеп. На то и ставил Виктор. Он хочет поиграть ещё раз, насладиться своим превосходством, показать ещё одному, насколько он ничтожен, что он ничего не может сделать. Потешить свое самолюбие видом связанного по рукам и ногам, горящего собственной яростью. Будь он чуть осмотрительнее, заметил бы повернутый замок, выключенные камеры, нажал бы на тревожную кнопку и увидел, что та не работает. — Что ты чувствуешь, когда насилуешь детей? — Виктор выбрал именно это слово. Дети. Не все из них даже успели вступить в пубертат, а те, кто успел, были неказистыми, худыми, как Саша, выглядящими моложе, когда их тела уже успели вытянуться в длину, но не успели приобрести мужские черты. Скрипников не врал себе, что пошёл на это ради благих целей. Он пошел сюда ради Роунда, потому что его разрывала злоба на части. Но вместе с тем в нём просыпалось отвращение к человеку, насиловавшему детей. И Виктор знал, что в основе это были именно они, потому что их психбольница имела детское отделение. Его выворачивало. Даже Лев, оплот жестокости, никогда не делал такого. — Интересно? Поговорить пришёл? — Интересно, что чувствует ублюдок, подобный тебе. Врач залился смехом. Он переигрывал, упиваясь собой. Если бы он был чуть внимательнее, взгляд психиатра уловил бы странное поведение Виктора. Мужчина раскинулся на кресле, закинув ногу за ногу. Он говорил спокойно, уголки губ были приподняты вверх. Пугающий штиль, тихий ужас — вот что должно было насторожить врача. Он диктовал обвинения, подобно Понтию Пилату. Он не обвинял, а выносил приговор, уже выбрав способ наказания. И упивался, смотря на фальшивую безнаказанность, которую вправе оборвать прямо сейчас. Но он ждал, медлил, хотел вдоволь упиться своей незримой властью перед тем, как расправиться с этим ублюдком. К сожалению, Виктор не сможет его замучить: разрезать, доставая органы по одному, или отрезать ему по одной конечности, даже выместить свою злобу, разбив ему лицо в мясо, не сможет. Виктору не было бы жалко. Тварь, подобная психиатру, должна страдать. Он убил отца в семнадцать, и это его сломало и закалило окончательно. Видеть на руках кровь родителя — это худшее. С тех пор ему уже не было страшно ничего. Наверное, в тот момент понимание нормального и скосилось окончательно. Но, как сказал сам врач, Скрипников «рациональный, не импульсивный, спокойный». Потому придётся подарить доктору быструю смерть. Виктор бы утопил руки в его крови. — Власть, — улыбнулся доктор. — Они ничего не могут сделать, ни один из них, и ты ничего не можешь. — Врач развёл руками. — Даже не пытайся, ты сломаешь зубки об это дело. Кто ты и кто я. Ох, Виктор бы испытал столько удовольствия, назвавшись. Бывший миллиардер, на чьих счетах девятизначные суммы, тот, за кем охотится целая республика. «Кто ты, а кто я?» Трусливая тварь, способная только измываться над теми, кто слабее. Прижми такого к стенке — сразу расплачется и будет молить, молить о пощаде. Виктор презирал таких людей. Он уважал смелость, но презирал трусость. Идиот, нацепивший на себя маску безнаказанного безумца, решающего судьбы, беспринципного. Виктор знал беспринципных людей — они были бесстрашны, били тех, кто слабее, и кидались на тех, кто сильнее. Такие умирали слишком быстро. Они не прятались за белыми халатами врачей. Они не боялись. — Сколько исков на тебя было подано? — Виктор перешел на «ты» и наклонил голову, смотря на врача под другим углом. На нем едва застегивалась рубашка, а в щели между пуговицами виднелись редко торчащие волосы. Штаны помялись выше колен, а у наскоро застегнутой ширинки — пара белых пятен. — Около десяти, — он сказал эту цифру почти с гордостью. — На меня подавали бывшие пациенты, их родители и как-то раз даже наша молоденькая медсестричка. И никому не удалось. У меня связи, Хопс. Меня не посадят. — Мамаша или папаша спонсируют твою свободу? Да, Виктору это было знакомо. — Папа — шериф штата, а мама — судья. — И что она говорит? — Ей, конечно, не нравится, но приходится терпеть. В конце концов, я её единственный сын, — он самодовольно причмокнул. — Не отправит же она меня в тюрьму. Чем дальше он слушал, тем больше убеждался в своем желании проломить ему череп. Виктору, как никому, была знакома вседозволенность, дарованная родителями. Он прожигал свои подростковые годы, спасаясь от правосудия под крылом папиных денег. Пожив немного самостоятельно, Виктору стали отвратительны подобные типы. Избалованные дети. Их было видно издалека. Они заходили в клуб, чувствуя себя королями этого мира. Такие обклеивали свои машины бриллиантами и вставляли алмазные виниры. Эти люди ничего из себя не представляли, зачастую мнили себя выше, чем находились их родители, из-за чего часто попадали в передряги. Несмотря на всё неприятие к подобным избалованным детишкам, он мог принять их в возрасте от 15 до 22 лет, покуда в голове ещё ветер, а горы по колено. Но не сорокалетнего мужика. Врач был старше самого Виктора где-то на лет 15–20. На него уже нельзя было смотреть снисходительно с высоты своего возраста. — Только ради власти? Самоутверждения своего ничтожного могущества? — Придержи язычок, — причмокнул вновь мужчина, — а то можешь потерять возможность им пользоваться. Ты сам никогда не хотел попробовать? Такая гладкая кожа, упругое тело. А голос... ещё высокий, почти как у девочек, только с лёгкой хрипотцой, как только начал ломаться. Я не люблю женщин — они больно крикливые и истеричные. Слишком много требований и слишком мало взамен. Коровы, чья ценность построена на текущей дырке, за которую они требуют всё и сразу. А мужчины слишком грубые, — он плотоядно осмотрел Виктора, оценивая его. — От них неприятно пахнет, они больно мужиковатые и голос низкий. Стоны из них водят хриплые, и стоны из них едва выбьешь. Слишком мужественные, чтобы просить, чтобы плакать. А вот мальчики, — он мечтательно улыбнулся, — они такие мягкие и послушные. Не до конца сформировавшись, они похожи на девочек, только без их закидонов и любования собой. Ты бы попробовал — понял, о чём я говорю. Всё время Виктор смотрел на него с улыбкой, тешась, что совсем скоро размозжит этот череп. — Трахать детей отвратительно. Виктор говорил спокойно, лишь придавая своему голосу тень презрения. Шёпот страшнее крика, а спокойствие — самой страшной ярости. Пустота — это не отсутствие, это переизбыток. Психиатр на секунду задумался. — Роунд... — Виктор молчал. — А я-то думал, зачем твой лечащий врач заходила ко мне. — Он рассмеялся. — Чем ты готов пожертвовать ради этого мальчика, который тебе ничего не даст взамен? А... или ты хочешь забрать его себе? — Ничем. И это было искренне. Что ему сделать? Психу, даже если его поймают, переведут в острое отделение. Только его ещё стоит сломать. В этот раз повышенная тревожность сыграла хорошую роль. Он продумал план достаточно хорошо, чтобы его вины нельзя было доказать. Виктор уже смирился, что не вернётся домой. И если так, он заберет с собой хотя бы одну мразь. И, видимо, Виктор уже слишком плотоядно смотрел, что врачу пришлось поёжиться. — Что же ты собираешься тогда делать? — Наказать. Он упёрся локтем в подлокотник и облокотил голову на кулак. Взгляд пустой, холодный. В нём не было ничего, кроме пугающего спокойствия. Не было ни сомнений, ни решимости. — Меня не посадят, Хопс, — он улыбнулся, на этот раз натянуто. — Кто сказал, что я хочу тебя посадить? — Виктор поднялся на ноги. — Сажают за преступления. А тебя и преступником назвать сложно. Врач вжался в кресло и что есть силы ударил по тревожной кнопке. Та издала глухое клацанье и больше ничего. Взгляд психотерапевта метнулся в угол, где висела камера. Лампочка не горела. Только сейчас до него наконец дошёл ужас происходящего. Слишком поздно он осознал значение спокойствия Скрипникова. Слишком поздно разглядел в его взгляде угрозу. Он напивался собственным всемогуществом, ослепший от него, был загнан в ловушку. Он рассказывал о своей безнаказанности, выглядя шутом, пляшущим в карнавальном костюме. Король, чью картонную корону смяли и выкинули. Виктор шёл медленно, наслаждаясь ужасом быстро сменяющихся эмоций на лице доктора, передавая все краски чувств на обескровленном лице. — Нет! Нет! Хопс, я буду кричать! — но тут же с ужасом осознал, что стены звуконепроницаемые. Он сам их поставил, чтобы лишние уши не наблюдали за его увеселениями. И, судя по улыбке Виктора, он знал об этом. Виктор перегородил ему путь к двери. Психотерапевт вскочил на ноги и метнулся к столу. Бумаги полетели на пол, потными руками он схватил трубку, набирая на ней службу экстренного спасения. — Ты можешь звонить в милицию, да хоть блять пожарным, а лучше сразу в скорую. Хотя, боюсь, она тебе не понадобится. Голос звучал совсем близко. Короткие гудки. Нет сети. Психотерапевт поднял расширенные от ужаса глаза на Виктора. Лицо Скрипникова не выражало ничего — он смотрел на него сверху вниз. Кожа побледнела, а на лбу выступили морщины. Он шептал обескровленными от ужаса губами: — Нет, прошу, пожалуйста, не надо! Нет! Нет! Доктор попытался что-то сделать. Он махнул рукой в последней попытке, оцарапал запястье Скрипникову, содрал верхний слой кожи, оставив две блеклые и одну ярко-красную полоску. Но Виктор не остановился. Молить его было бесполезно. Скрипников был равнодушен к сожалению. Он не испытывал ни жалости, ни злобы, оттого не допускал ошибок. Одним ударом Виктор сбил доктора с ног, ударяя его головой об угол. Истошный крик заглушила толстая прослойка звукоизоляции. Дерево вошло в голову на пару сантиметров, проломив череп в самом слабом месте. Кровь медленно растекалась под столешницей бордовой лужей. Листы быстро напитывались ею и разворачивались. Пара капель упала на пол. Тело бессильно обмякло и неестественно повалилось на пол, но угол застрял в черепе, отчего, зацепившись, тело повисло на нём. Лицо психотерапевта перекосило гримасой ужаса, но, благо, это можно было списать на осознание скорой смерти. Ни капли крови не попало на Виктора. Он сделал всё аккуратно. Стянув рукав до кисти, Скрипников взял из руки заведующего телефон и положил его на место. — Во имя святых! Скрипников метнулся к двери, открывая её и выскакивая в коридор. Он придал своему лицу удивленно-напуганный вид на грани с шоком, а голосу — надрывистость. — Кто-нибудь, нужна срочная помощь! Неважно, был ли кто-то в коридоре. Там были камеры. — Что, что случилось? — к нему ринулась Улла на тоненьких, как спички, ножках. Она чуть не растеряла бумаги. Виктору стоило больших усилий не издать недовольного мычания. Его психиатр — единственная, кого бы он сейчас не хотел увидеть. — Ну что? — она нетерпеливо попыталась заглянуть за плечо Виктора. Скрипников нехотя отступил. — О господи... — картина повергла девушку в ужас. Бедная едва удержалась на ногах, хватаясь за дверь. Виктор придержал её. Двигаемая эмпатией к любимому пациенту, она не ожидала увидеть развернувшейся перед ней кровавой картины. Около своего стола, зависнув в неестественной позе, повис на голове заведующий. Его колени не касались пола, а руки безжизненно обвисли. Со стола лужа уже стекла с краев на пол. — Что случилось?.. — с трудом выдохнула женщина. Виктор удержал ее на ногах и, развернув к себе, отвел на пару шагов от кабинета, чтобы не давать соблазна заглянуть туда снова. — Я зашёл поговорить. Он подскользнулся, и вы сами видели... — голос Виктора звучал надрывисто, но слишком спокойно. Перепуганная до смерти женщина не обратила на это внимания. Ее лицо побледнело, кровь отлила от щёк. Она бы заплакала от страха, если бы не была настолько напугана. Тело налилось свинцом и в то же время стало настолько слабым, что было трудно держаться на ногах. — Он умер?.. — глупый банальный вопрос, но это было единственное, что она смогла из себя выдать. — Похоже. Он умер, и Виктор знал это наверняка. Он знал, куда бить. — Я позову кого-нибудь, а вы звоните в службу спасения. Откачивать или зафиксировать смерть. Женщина вытащила дрожащей рукой из кармана телефон и быстро закивала. Убедившись, что она уже может стоять на ногах, Виктор кинулся вперед по коридору, и не к стойке, а в палату.

***

Виктор жестокий, но он не монстр. Тварь, мразь, но не монстр. Он не уничтожает людей ради собственной прихоти. Убийство — это гуманность. А вот так, руками, вытягивать из человека всё живое — это самая страшная пытка. Которая происходит в больнице, туда, куда людей привозят за помощью. Люди влезают в кредиты, чтобы помочь своим родным, а их тут только доламывают, как игрушки. Обдалбливают препаратами и снова подсаживают на наркотики. Он такого терпеть не мог. — Подъем, оформляем доставку. Сашу взяли под локоть и куда-то волокли. Он не хотел быть слабым, никогда им не был. Мог лезть в драки, даже когда не требовалось, мог за себя постоять. Болезнь подкосила. Саша не смог с ней справиться, как и с чужими прикосновениями. Сам виноват. Залез в болото и теперь пожинает плоды своей беспечности, за которую расплачивается Луи. Виктор появился внезапно. Обязательно постоянно спасать? Какой резон богатому выблядку постоянно вытягивать отброса со дна? Любви не существует. Виктор воспользовался глупостью подростка, как эмоциональный вампир. Виктора всё еще било от убийства. Он был достаточно сдержанным, чтобы это не было заметно, но внутри он всё еще чувствовал ликование. Помнил, как красная кровь расплескалась по столу, заливая бумаги. И помнил последнее лицо врача. Не первое убийство он видел и явно не последнее, но это было особенно вкусно. — Забирай. Да, врач его насиловал. То, как я и предполагал. Снова дали препараты, но скоро он от них отойдет. Я, может, не смогу выйти отсюда в ближайшее время, но найди ему нормальную терапию. Если выберусь отсюда, отдам вам деньги. Он вручил Сашу Луи. Брат уже ждал в холле. Луи замер. Хотелось начать отрицать, но результат налицо. Опять не уберег, не успел, взял ответственность за чужую безопасность и опять подвёл... — Крис... — прошептал Роунд-старший, притягивая к себе брата, чувствуя, как чужое исхудавшее тело дрожит в объятиях. — Pardonne... désolé, s'il te plaît... — Он извинялся за всё, за безучастие, за то, что допустил ужасное. — Не вини себя слишком сильно. Это мало кто бы понял, — Виктор вручил пакет с наскоро собранными вещами. — Он сам чувствовал себя виноватым. Если бы он уделил достаточно внимания, наверное, этого бы не случилось. В чём они с Луи были всегда солидарны, так это в Саше. — Только, пожалуйста, не отводи его больше никуда. На его растянутой майке серого цвета осталась пара капель крови, но заметить это слишком сложно. — Так всё что угодно можно оправдать. Я был за него в ответе... Луи понимал, что уже ничего не изменить. Придётся мириться с последствиями и думать, как двигаться дальше. Стабилизировать состояние Кристофера, выйти обратно на учёбу и постепенно зализывать раны. Младший брат молчал, уткнувшись в чужое плечо. Становилось больнее. Совсем худой, бледный и испуганный. — Спасибо, — кивнул Луи. Виктор — противоречивый персонаж, но он безоговорочно помог. Опять. В моменты, когда Роунд-старший не справляется. — Я, может, и человек нехороший, но Сашу люблю. Смысла на врача подавать в суд нет, — добавил он. — Учусь в юридическом университете, что-нибудь придумаю. — Врача уже самого нет, — пусть он пропал на пять лет, но он убил ради Саши второй раз и сделает это еще. Луи запоздало понял смысл фразы. Скрипников смотрел довольный, как отлизавшийся сметаны, оказанным впечатлением. — Возможно, я бы и поверил в твои попытки стать президентом, — забрав сумку, он протянул бумагу с адресом и номером телефона обоих Роундов. — Чтоб не пропадал опять на пять лет. Виктор взял бумажку с номером и адресом и улыбнулся. Возможно, это означало их примирение. Конечно, ради этого пришлось пожертвовать чьей-то жизнью, но того стоило. Из всех людей, которых знал Луи, Виктор был единственным, кто и правда мог бы попытаться стать президентом. Пусть и не получилось, но он был именно тем, у кого хватило бы на это смелости. — Присмотри за ним, пожалуйста. И постарайся больше не менять номера и штаты.