Малолетние придурки

В больнице началось расследование. Ничего удивительного: он оказался на самом месте преступления, рядом с трупом, сразу же став главным подозреваемым. Виктор этого ожидал. На самом деле он уже терял надежду когда-либо выйти из стен дурдома. Чем больше времени проходило, тем больше он терял надежду. Власть стояла всё та же. Скрипников скучал. Скучал по родне, по маме, по всему гаражу машин и по деньгам. Скорее всего, если ничего не решится, он пойдёт в какую-нибудь армию — так будет проще замести следы окончательно. Покуда у власти старая хунта, он боялся где-то появляться даже под вымышленным именем. Насолил он тогда знатно, потому на него точили зуб минимум три министра. Время от времени его начинала беспокоить одна мысль: мама. Как она там? Что с ней? Он знал о её болезни и мог только представлять, каково там Марго, не знающей, жив ли вообще её сын. Связаться с ней он не мог, потому что таким образом поставил бы её под большую опасность. Скрипников сделал всё, чтобы отгородить её от охоты за его головой. Он старался не вспоминать Марго, потому что иначе становилось почти невыносимо тоскливо. — Вы утверждаете, что он поскользнулся сам и упал? — За столом сидела женщина, её лицо казалось Виктору смутно знакомым. Она из федеральной полиции. Скрипников сидел напротив в кресле. Они были в кабинете Уллы, где до сих пор лежали бумаги, рассортированные Виктором. Так как Скрипников считался пациентом больницы, вывозить его не решались. Пока он только подозреваемый, хотя и главный. Внимание федеральной полиции, обращённое к нему, было не самой лучшей идеей: могли обнаружить несостыковки в истории личности. Вроде его уже объявили в какой-то розыск, хорошо, если не в Интерпол. Но Скрипников ни о чём не жалел, он бы размозжил голову врача ещё множество раз. — Да, я уже говорил это следователю. Женщина смотрела на него недоверчиво. Она была сильно старше, с седыми волосами, которые даже не закрашивала. Это добавляло ей серьёзности. Она не была похожа на обычного детектива полиции: кожаные штаны, только на куртке значок, да и ту она сняла. — В кабинете было отключено электричество. — Спросите об этом у электриков. — Он откинулся в кресле назад, отставляя ноги. Его совсем не напрягало общение: грубо говоря, к работникам закона он привык. — Заходя в кабинет, вы не заметили, что не работает электричество? — Был ещё вечер, он не зажигал свет. — Так вы заметили или нет? — Женщина, видно, пыталась вести так, чтобы он прокололся. Офицер была уверена, что он виновен. — Нет. Она смотрела на подозрительно нормального мужчину перед собой, осевшего в дурдоме уже на много лет. Женщины всегда более проницательны. Они замечают больше, и эта зрила прямо в душу. Она видела, как он держится, как говорит, как знает, как говорить с работниками закона, и не видела в нём ни капли страха, сожаления или раскаяния. Она замечала множество маленьких деталей, которые выдавали Виктора Скрипникова. — Как он упал? — Подошёл к столу, обернулся ко мне и поскользнулся. — Она глянула в дело. Рана на голове была такая, словно он стоял боком к углу. Оливер специально это запомнил, чтобы потом к нему не докопались за несоответствие. Он знал. — Где вы были в этот момент? — Сидел в кресле. — На каком? — На правом. Женщина смотрела на него и на листки. Она знала, просто была уверена. У неё не было прямых улик, но такие совпадения случайными не бывают. — Вы знаете, что на него было подано около десятка исков, половина из которых — педофилия? Офицер не уважала педофилов, она давно считала, что врача нужно посадить, но она не поддерживала и творящих самосуд отморозков. Небезопасен человек, способный голыми руками размозжить голову другому об стол. Это убийство было холодным расчётом, и она знала, что это убийство. — Не точное количество, но да. — Вы порицаете педофилию? — Как и любой другой человек. — Отвечайте: да или нет. — Да. — Вы окончили школу в Канаде? — Да. — Вы здоровы? — Нет. — Вы боитесь мышей? — Нет. — Вы рады, что он больше не будет насиловать детей? — Да. — Вы знаете о том, что камера засекла ваш разговор с врачом? — Она надеялась, что этой фразой выведет его на эмоции. — Нет. — Виктор оставался непреклонен. Он знал, что камеры его не засекли, иначе у них были бы доказательства и ничего этого было бы не надо. А камеры снаружи не улавливали звук из-за подавления. — Сколько вы ещё планируете меня мучить? Сейчас обед, и я бы хотел на него попасть. На офицера его слова не возымели никакого эффекта. Она видела Скрипникова насквозь, и его попытка в филигранность вызвала только раздражение. — Зачем вы приходили к врачу? — По поводу моего здесь проживания. Это был вопрос чисто технический. Она убрала ручку и посмотрела прямо в глаза Скрипникову. Виктор смотрел на неё в ответ, не отрывая глаз. Они оба всё понимали, потому что женщины лучше видят и чувствуют. Скрипников знал, что так просто не попадётся. Он убил бы врача ещё раз и, кстати, с радостью сказал бы это офицеру, но в тюрьме не дают сладкие кислородные коктейли. Она мучила Виктора ещё часа три, а он всё так же оставался невозмутим. В конце концов его отпустили и даже оставили обед с кислородным коктейлем. Его перевели в одиночную палату. Условия не огонь и даже чуть похуже. Он подозревался в убийстве, так ещё и сидел в дурке. На окнах решётки, и ручки вырваны в довесок, чтобы психи не высовывались из окон. Одна кровать, и на ночь закрывают двери. На самом деле он стал удивительно аскетичен в бытовых привычках. Вид луны из окна и звёздного неба его успокаивал. Это напоминало дом, семейное поместье за чертой города. Из бильярдной комнаты тоже было видно звёзды и луну, левитирующую над высоким сосновым лесом, чьи деревья уходили в самый небосклон, царапая его. Скрипников знал, что это конец. Его съедала тревога. Очередной шарик медленно катился по столу. Тревога. Он знал, что облажался, знал, что идиот, что за его голову положено вознаграждение. Он — цель номер один. Смешно ли? Одним своим финтом он посадил трёх министров разом, а президента отстранили от работы и взяли под следствие. Он выдвинул свою кандидатуру. Был самым уважаемым человеком, ездил со своим кортежем, взлетел так высоко, как никогда не смог его отец, а затем упал вниз, так стремительно и больно, словно на бетон. Его раскидало по земле, на органы, но он всё равно остался жив, видя свою истекающую кровью песнь. Шар закатился в лунку. Виктор склонился над бильярдным столом, держа в зубах сигарету. К привычке курить он пристрастился лет в тринадцать и с тех пор не бросил. Он выдохнул между зубов серый дым, наблюдая за тем, как второй шар, затронутый первым, медленно катится. Играл он хорошо. Тусклый свет, заболоченный сигаретным дымом, разливался по комнате. Из старинного граммофона играл американский джаз 30-х годов. Волосы давно уже пропахли табачным дымом, он их коротко стриг. Он закатал рукава чёрной рубашки до локтей. Вены обвивали его руку, прячась лишь между пальцев. За последние пару месяцев он постарел. После бритья на щеках уже появилась грубая щетина. Если смерть отца заставила его стать взрослым, то эта афера швырнула ему тридцать лет сверху. Он всё отыграл и знал это. По тем статьям, которые ему хотели вменить, — расстрел, хотя, может, смилуются и дадут пожизненный или просто забьют в карцере. Ему не жить. Он перешёл дорогу всем, повилял хвостом и просто забыл, что тоже смертный. Войцеховский предупреждал. Они столько ругались по этому поводу, и в итоге именно Юра оказался прав. Шарик не попал в лунку. Блядство, ёбаное блядство. Телефон вспыхнул. Юра отправил сообщение. Скрипников быстро пробежался по нему глазами и не ответил. Не было никакого желания, он ощущал себя раздавленным. Вчера — почти президент, сейчас — в опале. Не сегодня-завтра за ним придут, им просто нужно время, чтобы не справились никакие юристы. В этом деле замешаны все, и все хотят поиметь денег с ареста Виктора Скрипникова. Хрен им. Всё, что смог, он уже сделал. В доме не осталось ничего ценного, кроме медалей и вещей матери, свои счета он опустошил. В доме нет денег. Они получат только жалкие крупицы. Раздался стук. Виктор встрепенулся. В доме почти не осталось персонала, только кухарка, пара уборщиц. Их всех отослала Марго. Она знала. — Войдите. Женщина приоткрыла дверь и почти вплыла в облако дыма, чуть прикрывая нос салфеткой. Дверь осталась приоткрытой, Марго как будто боялась их закрывать. — Мама? Скрипников удивлённо поднял взгляд, отвлёкся от бильярда и потушил сигарету. Бильярдная всегда оставалась только его комнатой, Марго старалась не заходить туда даже по приглашению, без особой надобности. Но сейчас всё по-другому. Напоминало похороны ещё живого человека. Женщина была бледной. Нервы на её болезни сказывались плохо. Она выматывалась, то и дело кружилась голова. Виктор старался её во многое не посвящать, но она была матерью и прекрасно чувствовала его состояние, да и скрыть такие новости было трудно. Она стояла среди переливающегося в свете лампы табачного дыма, подобная белому лебедю в тумане. Всё та же светлая домашняя одежда, которую она так любила. На фоне неё Марго выглядела бледнее, почти сливаясь с горлом своей майки. Виктору она этого не говорила, но в волосах прорезалась седина. Это не так заметно, но сын видел, как и каждую морщинку. — Спустишься на ужин? — Голос её звучал тихо и измученно. Она почти целыми днями спала, стресс убивал её. Виктор за это себя ненавидел. Узнав о том, что Лев довёл мать до болезни, он возненавидел его, сказал, что, когда станет хозяином дома, никогда не позволит матери нервничать. А какой итог? Её здоровье ухудшалось на глазах. Он себя за это ненавидел. Большие деньги и власть всегда сопряжены с ответственностью. Своим необдуманным поступком он подставлял мать. Виктор замер, смотря на неё. Марго прошла и чуть облокотилась на дверь. — Сегодня у нас говядина, как ты любишь, и Нургюль сделала домашний лимонад с клюквой. — Она до сих пор старалась сохранять нормальный порядок вещей, хотя всё рушилось на глазах. — Да, уже спускаюсь. Их поместье напоминало Версаль: огромные комнаты, внутренние балконы, территория как во дворце, чучела животных, дорогая мебель. У них было столько комнат, что здесь могли жить люди, не пересекаясь годами. Они пользовались только южной частью дома. Поместье строилось для большой семьи, а не только для них двоих, потому Марго часто разрешала жить у них детям домашнего персонала. Сейчас, когда дом опустел, выглядело всё жутко: звенящая тишина и пустота. Не для этого был создан дом. Он давил на плечи и горло, словно само естество этого места ожило и без лишних душ ощущалось особенно сильно. В этом особняке была жизнь, и у него были глаза. Он видел многое, но никогда не видел краха. Виктор часто думал о том, чтобы сделать ремонт и поменять этот стиль версальских провинциалов, но его начал строить ещё его дед. Это место было настолько баснословно дорогим и огромным, что он просто отказался от этой идеи. Они сидели в столовой за огромным столом с изображением ангелов эпохи рококо. Пышнотелые розовощёкие малыши из греческих мифов с крылышками — это было выполнено настолько хорошо, что являлось уже, по сути, произведением искусства. Кухарка подала к столу еду, Марго её поблагодарила. Они сидели напротив друг друга. Обычно при приёме гостей соблюдалась церемониальность, но в доме редко бывали посторонние, а Войцеховский в принципе часто путался в том, где его место за столом. Вокруг были расставлены свечи в золотых подсвечниках. — Приятного аппетита, — напоследок пожелала женщина азиатской внешности. Она знала Виктора ещё с того момента, как он ходил пешком под стол. Со смертью Льва в доме стало спокойнее. Старший Скрипников требовал подчинения, как в дореволюционных домах или как в квартирах самых высокопоставленных номенклатурных чинов. А так Марго оказалась очень доброй хозяйкой, а Виктор вообще в дела домашние не лез. Тем более их уже никто не боялся. Их любили. — Какая ситуация? — всё так же тихо сказала Марго. Она ковыряла овощи на тарелке, не трогала мясо. Тишина давила. Они напоминали Романовых перед захватом Зимнего дворца. Всё было уже предрешено, но нельзя отходить от церемониала, потому они ели в столовой при свечах. — Прошу, мам, давайте не об этом. Виктор не хотел ничем с ней делиться, пугать её. Он знал, насколько это плохо влияет на материнское здоровье. Марго замолчала, снова утыкаясь носом в тарелку. Скрипников знал, что уйдёт сегодня. Он уже это решил. Чуйка его не подводила, но он не мог об этом сказать матери, потому что это поставило бы её под опасность. Он готовился к этому и знал, что так поступит. Но смотреть в лицо Марго было болезненно. Он правда хотел обнять её, сказать, как виноват и как будет по ней скучать, объяснить что-то, но ни она, ни названивающий Войцеховский не должны знать что-то о его местоположении. Это чревато последствиями. — Как прошла выставка, которую вы проводили? С уходом Льва мать начала спонсировать искусство и помогать молодым художникам. Она по чуть-чуть и редко являлась в высшем обществе, обычно предпочитая тихие выставки или музеи. Ей было сложно, она до сих пор не смогла найти себе подруг. — Хорошо. Одного из художников заметили агенты и сделали неплохое предложение. Я была рада, это был молодой парень, ещё не окончивший университет, но у него талант. Ужин они закончили молча, словно не было возможности продолжать разговор. Всё давило, давило на голову предчувствием чего-то плохого. Только перед дверями спальни Виктор позволил себе проявить слабость. Он обнял мать. Со смерти Льва никто не ночевал в его комнате. По правилам её должен был занять Виктор, а по логике — остаться спать Марго, но никто из них не смог. Его исчезновение оставило дыру в их мироздании. Она не затянется никогда. Он был всем, а Виктор этим всем стать не способен. Фигура Льва была почти божественной. — Я вас очень люблю, мама. Простите меня за то, что заставляю вас это пережить. — Он уложил подбородок на голову Марго, та обняла его в ответ. — Я тебя тоже, и ничто никогда это не изменит. Она и правда никогда не думала, что увидит сына взрослым. Хотелось плакать. Виктор знал, что должен уйти и даже не попрощаться, но это было сложно. Он любил свою мать, иногда казалось, что иррациональной любовью. После смерти отца они стали ещё ближе. Скрипников видел в ней ангела, существо полуземное. — Спокойной ночи, — сказала Марго. — Вам тоже спокойной ночи. Виктор не спал. Он ждал, пока уснёт дом и всё затихнет. Именно сегодня ему надо уходить, чуйка не подводила. Скрипников знал, что это край. У него остался последний отчаянный шаг. Он не сможет выехать, потому что любой таможенный контроль остановит его с его паспортом или чужим. Его лицо знают все. Его же заслугами. Названивающему Войцеховскому Скрипников пожелал так же спокойной ночи и сказал, что дома всё спокойно. Когда время перевалило за полночь, он скинул с себя одежду, быстро меняя её на что-нибудь более неприметное. В шкафу лежала пачка с десятью тысячами зелёных, которые он успел оставить до этого. Перемахнув через окно, он оказался на земле, прямо под стенами родного особняка. Здесь слепая зона. Он сам устанавливал камеры наблюдения и специально здесь сделал зазор, он прекрасно знал каждую сигнализацию и пост охраны, потому что сам ими занимался. Первой целью был гараж, в котором систему безопасности он отключил ещё вчера. Гараж коллекционных дорогих машин: спорткары, Bentley, лимитированные коллекции. Скрипников обожал скорость, обожал мотоциклы и всё, что имело колёса. Его коллекция стоила баснословных денег, и он это знал, как и то, что работники внутренних дел явно решат поживиться на его деле. Хрен им. Маме всё равно его машины не достанутся. Скрипников взял в руки биту. Он сам разблокировал машины и выключил сигнализацию. Он их гробил, своими руками нанося удары по стеклу и корпусу. Он уничтожал всё, на что копил и что зарабатывал, доводил их до состояния, что чинить их дороже. Ломал болты, скручивал то, что получалось, ломал двери и электронику. Треск и металлический гул. В этом он вымещал злобу. Он не оставит им ничего, чем бы они могли нажиться. На счетах он оставил меньше тысячи. Когда Скрипников покончил со своим гаражом, он перемахнул через забор собственного дома, оставляя за спиной всю жизнь и миллионы, которыми владел. Он отправлялся в никуда через лесополосу, пешком, не попадая на камеры. Лишь один раз он обернулся, окидывая взглядом монолитные стены версальского дворца. К аэропорту он пришёл под утро, в грязных штанах и потрёпанной кофте. Его никто не узнал. Прямо на месте он дал упаковщику багажа пять тысяч за то, что тот провёл его к багажному отделу самолёта. Виктор летел там одиннадцать часов над Атлантикой, вместе с канадским паспортом на имя Оливер Хоббс и американской визой. Там он уже знал, что делать.

***

Воспоминания о тех днях его усыпили. С утра пришли санитары, дали на завтрак бутерброды с маслом и чай. Скрипников чувствовал, как его форма портится. Он был всем, а сейчас лежит в дурдоме. Хороший жизненный урок. Без успокоительного он бы едва это пережил. Скорее всего, это нанесло бы тяжелейшую моральную травму. Его привели в кабинет Уллы на освидетельствование. Именно она, как лечащий врач, должна вынести окончательный вердикт, способен ли её пациент на убийство. Девушка сидела за столом с нечитаемым выражением лица. Все эти дни он её не видел, хотя по виду было явно, что вид убитого заведующего она переносила с трудом. — Выйдите, — сказала она санитарам, которые привели Оливера под руки. Мужчины что-то попытались возразить, но она воспользовалась докторским влиянием. — Это мой пациент, и он не опасен. Выйдите. Им пришлось послушаться. Лицо у Уллы было опухшее, а под глазами синяки. У неё подрагивали руки. Девушка достала салфетку, промакивая ею нос. — То, что случилось, это просто ужасно, — сказала она. — Боже, Оливер, как же тебе не повезло. Она хлюпнула носом, снова не сдерживая слёзы. Девушка была уверена в том, что её пациент не виновен. Она хорошо его знала, и то, что она в нём видела, — это образ домашнего кота. Доброго и почти плюшевого. Он был хорошим, хотя в первый раз такого пациента она испугалась. Девушка снова заплакала. Её, видно, так же измучили офицеры, как свидетеля, и у неё не было Викторовых железных нервов, потому она просто расплакалась. Повезло, хоть камеры в коридоре работали исправно, и её не смогли ни за что привлечь. Разговоры с федеральной полицией выматывающие. — Я могу подойти? — спросил Скрипников в своём новом статусе подозреваемого. Улла кивнула и снова вытерла нос салфеткой. В кабинете не было камер, потому что существует тайна врача и пациента, особенно в психиатрии, потому они могли позволить себе фривольности. Пока Скрипников не преступник, он пациент. Виктор подошёл к ней, наконец обнимая. Улла уткнулась носом и расплакалась ещё сильнее. — Это какой-то ужас, — всхлипнула она в майку с флегматичным котом. Да, Скрипников её стирал, меняя на другую майку с похожим котом, только с рыжим. — Они меня домой не отпустили, я сидела с ними до самой ночи, они меня допрашивали и кричали. — Она снова всхлипнула. У Уллы просто сдавали нервы, она не выдерживала давления на себя, потому что не привыкла общаться с сотрудниками закона и, к своему стыду, даже к двадцати с чем-то годам плакала, когда на неё кричат. — Я не понимаю, почему они к тебе так пристали. — Виктор гладил её по спине, успокаивая. У них правда были дружеские взаимоотношения, и ему искренне было жалко своего психиатра. — Эта офицер, она ненормальная. Она уверена, что ты виноват. Она давила на меня, чтобы я написала о том, что ты способен на убийство. Просто неадекватная. Офицер была умной. Она прекрасно замечала всё: и отношения пациента с врачом, и Скрипникова, которого в учебники по психиатрии нужно вклеивать. Она замечала, но доказательств не имела. Даже царапины на руках Виктора ничего не доказывали. Он, в конце концов, в дурдоме. Виктор понимал, что она видит его насквозь, но у неё нет доказательств и его не расколоть, потому взялась за Уллу, которая слабее. Ход хороший, если говорить честно. — Я же знаю, что это был не ты, — всхлипнула снова Улла. — Ты не способен на убийство, а она вбила в голову непонятно что и пыталась мне доказать. Я правда этих допросов не выдерживаю. — Это всё должно скоро кончиться. Возьмёшь себе выходные, отдохнёшь. — Улла всё равно плакала, ей правда было сложно, когда на неё давила офицер федеральной полиции. — Я же знаю, что ты не способен на убийство. — Что-то в её голове щёлкнуло, она подняла глаза. — Ты же его не убивал? — Нет, — ответил Виктор. Врать он умел, а лучше всего делал это в глаза. — Я так и знала, — выдохнула Улла. — Ещё и парень тот козёл. — До сих пор не отошла? — Она кивнула. — Когда это всё кончится, можем посидеть, посмотреть сериалы с мороженым. Как ты предлагала. — Ганнибала? Звучало на самом деле в их ситуации комично. Они как Лектер и Беделия, только вот краски не так сгущены, и на том спасибо. — Да, его. Им не дали поговорить больше. Улла выписала документ с заключением о том, что Оливер Хоббс на убийство не способен, и офицер не смогла на неё нормально надавить, как бы того ни желала. Врач смотрела на неё глазами жёсткими, хоть и после истерики.

***

— Мы оба знаем, что ты совершил это убийство. — Офицер смотрела на Скрипникова, не отводя глаз. Она его насквозь видела. — Нет. — Виктор был всё в том же кресле, а рядом с ним санитары. Шоу какое-то. Офицер смотрела на заключение, которое связывало ей руки. У неё не было причин назначать второе и не было доказательств. Этого в подобном деле достаточно. Но она была уверена в том, что Виктор врёт и прекрасно облапошил ещё и своего врача. — Вы находитесь здесь уже второй год и опасности для людей, значит, никакой не представляете. — У меня ОКР и психозы, вы можете прочитать это в диагнозе. Мой максимум — это содрать кожу со своих рук, пока их мою, или стереть рисунок с ламината. — Кем был тот парень, которого вы вывели в коридор? — Я не понимаю смысла продолжения допроса, если у вас уже есть документ. — Вашего понимания, Хоббс, тут и не надо. Так кем он был? — Сосед по палате. Я помог ему собраться. Он меня попросил, так как знал, что во время выписки будет находиться под сильными седативными. Она смотрела на документы. Она узнала имя этого парня, то, что он наблюдался у убитого врача, и его анамнез. Интересные сведения. Косвенные факты указывали на его вину, и указывало ещё кое-что. Её бывший муж был байкером, и она часто увлекалась этим, пока он не разбился. — У меня и правда на тебя ничего нет, но его имя Александр Кристофер Роунд. — Лицо Виктора не изменилось. — Он родом из Франции, из Марселя. Раньше жил в Миннесоте. — Этот парень напоминал ей кое-кого другого, не только по виду, но и по манере поведения, которая бросилась ей в лицо ещё при первой встрече. Поведение, которое абсолютно не соотносилось с ним. — Я раньше там жила. — Наверное, это хороший штат. — И каталась там на мотоцикле. — Виктор понял, о чём она говорила, и наконец понял, почему её лицо казалось ему знакомым. Та женщина с флажками, которая странно на него смотрела. Но он не выразил удивления, а офицер почти вцепилась глазами ему в кожу. — Мой бывший муж, ветеран войны во Вьетнаме, состоял в байкерском клубе. Иногда к нам приходили подростки с просьбой поездить с нами. И только один раз пришёл парень со своим «кузеном», — она выделила это слово, — и заявил, что его учил Стайдер, один из лучших в байкерском деле. — Прошу прощения, офицер, но я тут при чём? — Он начинал нервничать. Это была та самая женщина, которая тогда посмотрела на него странно и уточнила то, чего другие не заметили. — «Кузена» как раз и звали Александр Кристофер Роунд. Я пробила его по базе. — Она видела немного изменившееся поведение и продолжала давить. Женщина встала со своего места и подошла поближе к Виктору. Тот не двинулся в кресле, он не желал отступать и смотрел ровно ей в глаза. — И все его кузены жили во Франции, а такого возраста не было ни одного. И имя второго мальчика я так и не смогла узнать, как ни пыталась. — При чём здесь я? — снова повторил Виктор. Она стала прямо над ним, а затем упёрлась руками в подлокотники, видно, желая таким способом сломить его. Виктор не двигался, хоть напрягся сильнее, сжимая кресло. — Оливер Хоббс — далеко не единственное твоё имя, и тебе очень повезло в том, что твой психиатр оказалась молоденькой девушкой и просто не смогла увидеть в тебе психопата. Я таких, как вы, знаю. Детки богатеньких родителей, которые убивают по списку в столе, потому что вы люди другого сорта. У вас в детстве отбивают эмпатию и сострадание такие же родители. — Она глянула ему прямо в глаза. Скорее всего, так нельзя было делать, или эту сцену можно было добавить в Pornhub, а затем сказала: — Я видела Maybach, который вас тогда забрал. Виктор сдержался, чтобы не дёрнуться. Этого он и правда не ожидал. Ему понадобилась вся выдержка, которой, возможно, до этого момента у него и не было. Эта женщина умела хорошо давить. Дело закрыли, федеральная полиция уехала, а Виктор думал, что она и правда нанесла ему психотравму. Хорошо так его откусила в прошлые годы. Хорошо хоть фамилию не узнала, так бы уж точно дважды два сложила. У Скрипникова тряслись руки. Улла выписала ему чуть больше успокоительных в связи с непредвиденными обстоятельствами. Всё успокоилось. Кровь с кафеля смыли, деревянный стол с пятнами заменили, и в кабинет въехал новый заведующий, повышенный психиатр. Дедок был уже почти на пенсии, потому реформами заниматься не стал. Оставил всё как было, только бумажки так и подписывал, забрал старых пациентов убитого врача и вроде как их не насиловал. Всё проходит, забывается. Империи рушатся, а люди умирают, словно и не было этого убийства. Бывало, правда, некоторые психи, наслушавшиеся болтовни санитаров или особенно впечатлительные, говорили, что видят дух бывшего заведующего, что тот так и не может покинуть стены больницы. Другие утверждали, что его в аду черти жарят. Виктору было насрать. В жизнь после смерти он не верил, потому что в таком случае над ним бы до сих пор нависал дух отца, и он бы никогда от него не избавился. Все изменения всегда к лучшему. Он о своём поступке не жалел, только уже правда начал смиряться с тем, что хрен ему, а не возвращение на родину. Да и Сашу скорее всего никогда не увидит. Опасно так являться. Может, через лет десять-пятнадцать, когда руководство страны сменится, по чуть-чуть начнёт снимать деньги со своих заграничных счетов и, может, переведёт их матери и Роундам. На образование и семью. Если, конечно, Луи опять не облажается. Они лежали на креслах вместе с Уллой и смотрели сериал про больного каннибала-психиатра. Первый сезон уже позади. Врач просто выписала ему лишние консультации с ней, и они смотрели в это время сериал. Никто не мог нарушать тайну врача и пациента, потому проверить их никто не мог. История с убийством сильнее их сплотила. Улла и так считала его своим единственным другом, а тут ещё и общая передряга. На самом деле офицер была права, и Виктор это понимал. Она была ещё слишком молодой, и ей попался слишком сложный пациент. Скрипников лежал в кресле, как кот, и пил какао с зефирками, которые принесла с собой Улла. После всей этой истории ей стало его жаль, и она, как любая девочка из разведённой семьи, где мать ставила мужчин в высшую ценность, начала заботиться о взрослом мужике. Виктора это даже веселило. Он с радостью ел сладости, которые носила ему психиатр. Он нравился ей, потому что напоминал брата, был безопасным парнем, от которого нельзя ожидать опасности или того, что он уйдёт, потому что, в конце концов, он в дурдоме. Он предсказуемый, не делает ничего плохого и не пристаёт. Это нравилось Улле особенно. Её от секса просто воротило, потому любой мужчина, проявляющий к ней интерес подобного толка, становился автоматически неприятным. А Оливер был как плюшевый медведь, который ещё и слушал. Улла лежала на соседнем кресле без халата и ела зефирки без какао. Они смотрели уже третью серию за сегодня. — Может, мне это написать себе как допподготовку? — Она усмехнулась, сунув зефирку в рот. Настроение поднималось, к тому же она меньше думала о матери или о долгах на дом. — Как кулинарию, вполне. Психиатр усмехнулась и снова съела зефирку. На самом деле её крайне увлекал сюжет. Она, как любая нормальная девочка, разбиралась в маньяках и красилась под тру-краймы. Потому психиатр-людоед — это просто кладезь информации. — А если нам с тобой это смешно, это значит, что мы больные? — Она держала волосы собранными в хвост. — Ты тут врач, ставь диагнозы. — Ганнибал их уже понаставил. — Тут на экране произошёл резкий плот-твист, от чего Улла закрыла рот рукой, тихо выдыхая: — Нихуя себе. Титры вышли на экран, оглашая всех актёров, игравших в сериале. Врач ещё пару секунд чисто смотрела в экран с огромными глазами. — Ладно, мне надо пару минут, чтобы это переварить. Она вылезла из своего кресла и пошла к столу, где лежали ещё вкусности. Халат валялся на подлокотнике. — Принеси печенье, раз уже там. Улла кинула. — Кстати, ты меня подсадил следить за политикой. Недавно в одной из стран постсоветского блока произошёл полугосударственный переворот. Там выборы отгремели раньше положенного срока и снова кого-то посадили. У них там бардак какой-то. Скрипников оживился: — Что за страна? — На самом деле он уже столько раз слышал подобные новости, что даже не надеялся, чтобы не расстраиваться. В кабинете было по-своему уютно, чем-то напоминало детскую комнату, где стоят велосипед, приставка, пельмени и вишнёвое варенье. В принципе, кто им запретит? — Честно, прямо так не помню, то ли страна M, то ли страна N. Сам глянь. Девушка достала из кармана телефон, быстро его разблокировала и сунула его Виктору сразу с открытой новостью. Скрипников смотрел на обложку американского издания и не верил своим глазам. «Юрий Войцеховский в ходе внеочередных экстренных выборов становится президентом страны N». С обложки смотрела на него фотография Юры в смокинге.