Коллекционер

Зима наступила так же быстро, как и пролетели последние дни осени. Первый день декабря окутал Монреаль сильным снегопадом, оставившим после себя высокие сугробы и недовольные лица пробирающихся через них на работу людей. Леон дремал в своей спальне последние два часа, снова просидев за поиском улик полночи. Выпросил у Софи доступ к камерам в Ла-Соль и искал хотя бы подобие красного цвета на дорогах у дома Мари. Но каждый раз упирался в осознание, что убийца ехал окольными путями. Сон был коротким и нервным. Ему снилась смерть Дюваль. Подробно. Словно мозг автоматически прокручивал воспоминание, заставляя Мартена чувствовать себя ещё более паршиво с каждым днём. Он разлепил глаза от уже около десяти минут кричащего вовсю будильника. Ударив рукой по — что неудивительно — разбитому телефону, Мартен поднялся на локтях, смотря на спальню размытым сонной пеленой взглядом. Темно-коричневые стены, покрытые обоями, старенький деревянный комод для немногочисленной одежды, зеркало в полный рост, доставшееся от бабушки, где-то в углу его старые игрушки и учебники, лежащие в коробке. Кровать, на которой он лежал: старая и скрипучая, больше напоминающая гору дров с кучей одеял и пледов, чтобы, как обычно, не замерзнуть в холодный вечер. Он не сразу вставал с постели. Приходить в себя по утрам всегда было трудно. Леон сидел, уставившись в стену, долго обдумывая банальные вопросы: «Где я?», «Кто я?», «Что от меня требуется?». Но в конечном итоге спускал ноги на старый скрипучий паркет и шаркал теплыми носками в сторону кухни. Так произошло и в этот раз. Он вылез из объятий постели и побрел к двери спальни с недовольным сонным мычанием, неосознанно слетевшим с губ. Но то самое высокое зеркало привлекло его внимание сильнее, чем бутылка холодной воды. Мартен остановился, впервые за неделю вглядываясь в отражение. Он выглядел ужасно. Круги под глазами больше напоминали кратеры, губы потрескались от постоянного курения на морозе, лицо заострилось и померкло от недосыпов и нехватки времени на нормальную еду. Леон испуганно поднял край растянутой домашней футболки серого цвета, оглядывая свою мускулатуру, и ужаснулся: живот практически впал, хотя мышцы пресса оставались на месте. Он терял форму. Недовольно буркнув себе под нос какое-то ругательство на самого себя и жизнь в целом, он побрел за водой, вместе с тем размышляя о плотном завтраке вместо похвалы от Софи за то, что тот приехал вовремя. «Пусть бурчит свои тирады. Такими темпами, если убийца побежит, я ему в ноги упаду и буду ныть, какой я дохлый». Кухня встретила его запахом старого дерева и легкой сырости от изношенного трубопровода. Разбив сразу шесть яиц на сковородку и накрыв крышкой, Мартен распахнул дверцу холодильника, хватая литровую бутылку магазинной воды, которая всегда хранилась у него «на утро». Сделав пару жадных глотков, он вернулся к готовке, невольно прокручивая в голове вчерашнюю встречу. У него был подозреваемый. Да, он сделал выводы лишь со слов Андерсона, но приходилось довольствоваться тем, что есть. Вероятно, тот предвзято относился к О’Двонту, зная самого судмедэксперта, видящего перед собой только тех, чьи родители либо хозяева театров, либо нефтяных платформ. Но и убийца не был простым парнем, которому на голову свалился редкий яд, применяемый только на военных базах. Мысли плавно перетекали по всем точкам вчерашней встречи, остановившись на том самом коротком диалоге за едой. Леон схватил лопатку, перекладывая еду в тарелку. Хотелось стереть воспоминания, оставаясь наедине со своей гордостью и неприязнью. Но он не мог не признать: вчера Андерсон почти не был ему противен. Упав на пластиковый кухонный стул, он поставил перед собой тарелку с горой еды. Желудок совсем отвык от такого количества белка. Но нужно было «кормить мышцы». Жадно набросившись на яичницу, он всё же вернулся воспоминаниями к вчерашнему дню. Андерсон, двигающий тарелку с бургером ближе, несмотря на едкий комментарий, был настолько сюрреалистичным зрелищем, что в это просто не получалось верить. В голову никак не могло прийти понимание, что он — не робот, созданный где-то в лаборатории для безотказного выполнения своей работы, а такой же человек, который, по всей видимости, едва держится за свой цинизм, как за край обрыва, в который вот-вот упадет. Размышления прервал короткий, но громкий стук во входную дверь. Леон поднялся из-за стола, наперед зная, кто рушит его на редкость спокойное утро. Дверь открылась с тихим щелчком замка. Перед Леоном стоял высокий парень с длинными кудрявыми каштановыми волосами и ухоженной бородой. На худом теле висела клетчатая рубашка широкого кроя, покрытая катышками, а с носа сползали солнцезащитные очки, скрывающие янтарные глаза. В декабре. Уильям Тремблей. Мартен провел в этой квартире всю ту жизнь, которую он помнил. Дружить приходилось с теми, кто живет неподалеку или учится с тобой в одном классе. Вилли подходил под оба случая.  В детстве его называли «задротом» за любовь к комиксам и настольным играм, но Леон, как тот самый сильный парень, которого боялись даже главные задиры, защищал друга, размахивая кулаками. Отца у него не было. Умер, когда тот ещё ходил под стол. А мать много пила, заливая горе об утрате мужа, что позже переросло в настоящий алкоголизм. Вилли был практически беспризорником.  Поэтому Леон часто водил друга к себе. Покормить, да и просто провести время. Жан-Клод быстро смирился с новым ртом, который нужно было обеспечивать, а мать — Хелен Мартен — была только рада новому звонкому голосу в доме, хотя иногда ворчала, когда мальчики заигрывались допоздна. В подростковом возрасте мать Вилли умерла, оставляя сына самого по себе. Тот закончил школу, но поступать в колледж не стал. Открыл свой салун в Сан-Анри, куда, как Леон уверен, ходят те, кого он ловит, и он сам. — Эй, братан, тебя уже неделю не слышно. Куда пропал-то? — протянул Вилли хриплым и слегка замедленным голосом. Видимо, снова подсел на травку. Леон оперся рукой о дверной косяк, стараясь заглянуть другу в глаза, но тот упрямо надвигал очки на переносицу. — А ты новости вообще не смотришь? — Мартен почесал затылок, закатывая глаза. — Хотя у кого я спрашиваю? Некогда мне по салунам шляться. Мудак один возомнил себя богом скрытности и за нос меня водит, пока грохает людей налево и направо. Вилли, казалось, либо не услышал, либо настолько привык к подобным разговорам от Леона, что даже глазом не повел, оставаясь предельно расслабленным в своей манере. — И это значит, что нужно забивать на друзей? На тех, кто тебя на ноги поставил? — начал возмущаться тот, хотя на его губах играла предательская ухмылка, выдающая его несерьезные намерения. — Ты о моей работе спрашивал раз пять за восемь лет, — отрезал Мартен, скептически смотря на друга. Вилли почесал затылок, явно не сумев припомнить ни одного из пяти случаев. Он облокотился плечом об открытую дверь, наконец задорно выглядывая из-под очков на друга. Глаза действительно были красными. — Значит, сегодня в салуне и обсудим. Леон втянул голову в плечи, хмуро смотря на Вилли. Предложение никак не клеилось с тем, что сейчас творилось в его голове и жизни. — Что? Нет. Вилли, у меня времени в обрез. Я… — но он был перебит на полуслове. — Да, да, да… — Тремблей рукой изобразил пустую болтовню, закатив глаза. — А ещё ты не ешь, не спишь и монстров из лазера в руке мочишь, как в видеоигре, — он выдохнул, подступая на шаг ближе. Ладонь оказалась на плече Леона, пока вторая мечтательно разрезала воздух над головой. — А ты представь: кружечка холодного пива… Свиные ребрышки, которые Барбара польет острым соусом… Я лично попрошу. И твой лучший друг, внимательно слушающий, как у тебя из-под носа убежал злодей… — Вилли закончил, со смесью надежды и озорства в глазах посмотрев на Леона. Тот вздохнул, иронично качая головой. Он действительно очень давно не проводил время с другом. Вечная беготня и расследования делали его машиной, похлеще Андерсона. Машиной, которой нельзя ломаться или отдыхать. Но этот полный надежды взгляд друга и, если уж признаться, слова о кружке пива и ребрышках заставили его кивнуть. — Ладно. Уговорил. Но из-под носа у меня никто не убегал, — буркнул Леон, дергая плечом, чтобы высвободиться из цепких пальцев Вилли. Тот, ведомый искренней радостью, звонко хлопнул в ладоши, отходя от Леона на шаг. Он выглядел действительно счастливым. — Да, братан, вот это уже дело, — он спиной подступил к лестничной клетке, чтобы вернуться на свой этаж, не отворачиваясь от друга. — Ты в восемь заканчиваешь? Значит, в восемь буду у твоего клоповника. Там и перетрем, — он развернулся, медленно поднимаясь по ступенькам. — Пока, мистер коп, до вечера. Леон лишь помахал рукой на прощание, смотря вслед удаляющемуся Вилли. Пора выдвигаться в отдел. Он снова не успел поесть.

***

«07.00». Звон будильника разрезал утреннюю тишину. Натаниэль открыл глаза за секунду до сигнала. Дисциплина, выработанная годами, не давала и шанса на лишние пять минут сна. Он поднялся с постели, медленно разлепляя глаза. Сегодняшняя ночь обошлась без кошмаров с умершими и обострения чувства вины. На темные стены лофта падал мягкий свет от только восходящего солнца, пока он брел на кухню за очередной кружкой крепкого кофе. Андерсон подошел к высокому окну, держа в руках горячий напиток, и оглядел холодные улицы. Ночной снегопад превратил дороги в непроходимое месиво, но беговую площадку во дворе комплекса, на удивление, успели расчистить. По всей видимости, администрация работала усерднее, чем муниципальные службы, и жаловаться на оперативность в свой выходной он не собирался. Сегодня привычная рутина обещала быть разбавленной новым событием. Натянув черный спортивный костюм из плотной ткани и легкую, но достаточно теплую куртку, Натаниэль вышел из лофта, пряча ладони в рукавах. Он нечасто покидал жилище без веской причины: работа, театр, редкие ужины. Но сегодня спорт был исключением. Легкая физическая разминка началась ровно в тот момент, когда подошва кроссовок ступила на прорезиненное покрытие. Разогрев мышц не был для него чем-то сложным. Скорее, машинальным ритуалом. Почувствовав, как мороз начинает пробираться под одежду, Натаниэль побежал по крайней полосе в размеренном темпе. Он никогда не слушал музыку в наушниках. Предпочитал живые концерты, посвящённые классическим исполнителям, и звук с винилового проигрывателя. Именно поэтому сейчас он прокручивал в мыслях все, что накопилось за последнее время. Вчерашний вечер был отдушиной в пучине страха, разочарования и чувства вины. Поэтому он старался думать о том, что мог контролировать. А конкретно — об ужине с Мартеном. Теперь у инспектора был подозреваемый, и если слова Натаниэля окажутся истиной, тот выйдет на след создателя. Но сможет ли инспектор самостоятельно справиться с влиянием этого человека в органах? Как бы Андерсону ни хотелось этого признавать, Леон — действительно замечательный коп. Все семь лет, что они друг друга знают, тот честно выполнял свою работу, по всей видимости, дыша этим делом. Но это не простая поимка рядового убийцы, не рассчитавшего силу в драке у бара. Нет. Если дело связано с Микаэлем Андерсоном, то его могут передать вышестоящим лицам, глаза которых плотно закрыты купюрами, а Мартен запросто может лишиться должности. Натаниэль не заметил, как побежал на второй круг. Мысли съедали его изнутри. Он не мог рассказать инспектору об отце, но предупредить его было бы нелишним. Обозначить, что дело может быть связано не просто с психопатом, а с влиятельным и излишне богатым монстром, для которого жизни — это материал для построения имени и бренда. Размышления бессознательно вернулись к финалу их встречи: уставший от беспрерывного расследования и отсутствия выходных инспектор сам спросил что-то о жизни Натаниэля. Да, не из искреннего интереса. Скорее, чтобы заполнить тишину. Но он спросил. А после поблагодарил, не скрываясь за грубостью и сарказмом. Невольная слабая улыбка тронула губы судмедэксперта. Такая реакция не вызывала бурного интереса, как вспышки гнева или сарказма, но явно была занимательной для изучения. «Что же сподвигло вас на такое отношение, инспектор? Неужели это страх тишины в разговоре? Или впервые за семь лет вы разглядели во мне не только угрозу для вашего эго? Что ж, тем любопытнее будет наблюдать за вами из первых рядов». Пробежка завершилась в момент, когда местные спортсмены начали подтягиваться на площадку. Людей стало слишком много для разрядки мыслей. Натаниэль вернулся в лофт, встречающий его теплом и запахом утреннего кофе, чашка из-под которого уже стояла в посудомоечной машине. Спортивный костюм тут же сменился привычной черной майкой в облипку и серыми брендовыми трениками.  Сонливость надвигалась, словно медленная снежная лавина, но режим Натаниэля не позволял ему закрыть глаза и отдохнуть. Нужно было отвлечься. Внимание привлек приоткрытый ящик стола, который тот забыл закрыть, в последний раз работая с криптовалютой. Он подошел к месту беспорядка, собираясь исправить «недочет», педантично убирая с глаз визуальный шум, но взгляд упал на небольшой толстый альбом: обложка из коричневой кожи, плотный переплет и вклеенная на первую страницу открытка от мамы, которая подарила сыну вещицу на Рождество пару лет назад. В заламинированных страницах хранились старинные купюры из разных стран. Это и было его основной точкой соприкосновения с Мари-Лор. Её отец — хозяин крупной галереи в центре Монреаля. Однажды Адам продал партию копий картин вместо оригиналов, что повлекло за собой крупные разбирательства через суд и связи. Натаниэль, будучи самым молодым присяжным на одном из судебных процессов, не смог смотреть на то, как те, кто отдал всю жизнь искусству и честному бизнесу, вот-вот лишатся всего из-за глупой ошибки. Он не стал унижаться и просить создателя о помощи. Решил сделать все сам, подключив к расследованию свои связи в полиции, к сожалению, также доставшиеся от отца. Семейству пришлось заплатить немало денег по наводке Натаниэля. За это он ненавидел себя больше всего. «Да уж… Так ненавидишь создателя, Натаниэль, в конечном итоге становясь его точной копией… омерзительно». Но несмотря на чувства судмедэксперта, Мари до самой гибели была благодарна Андерсону, с трепетом относясь к каждой их встрече. Она пыталась оказать помощь бескорыстно, но судмедэксперт все равно отстегивал ей чисто символические суммы за работу. В деньгах не нуждались оба. Но ведь любой труд должен оплачиваться, верно? Муки совести снова настигли Натаниэля в самый неподходящий момент. Тогда, когда отвлечься чем-то напрямую было практически невозможно. Он захлопнул альбом, небрежно бросая его обратно в приоткрытый ящик. Упав на матрас и опираясь локтями о колени, он глубоко вздохнул. Утро началось подозрительно хорошо для его обычной жизни в последнее время. А альбом вернул его в суровую реальность, полную вины, разочарований и страха. Но тягостные чувства прервал звон телефона в кармане серых треников. «Мама». Андерсон поднял трубку, проглатывая ком в горле и натягивая привычную улыбку. Он не мог дать ей повод переживать. Для неё у её сына идеальная жизнь и честный путь. Слепое неведение лучше, чем бесконечное волнение за состояние своего ребенка. — Алло, мама, здравствуй, — сразу начал тот ровным, непринужденным голосом. В трубке раздался всхлип, что заставило сына напрячься. Сердце пропустило удар, оставляя неприятное послевкусие от услышанного. — Привет, сынок… как ты там? — промолвила Кассандра, явно пытаясь подобрать правильные слова для начала разговора. Натаниэль крепче сжал телефон, бегая глазами по комнате. Отец снова что-то вытворил. Снова обидел маму. — У меня все прекрасно, — быстро произнес тот, сразу меняя тему. — Мама, почему ты плачешь? Что-то произошло? Отец снова поднял руку? Ещё один всхлип раздался в трубке. По всей видимости, Кассандра едва держалась, чтобы не разрыдаться в голос. — Нет, мой хороший. Он ничего не сделал… даже наоборот… Натаниэль нахмурил брови, совсем не понимая суть ситуации. Контролировать эмоции становилось труднее с каждой секундой. Слова звучали более рвано и резко: — Пожалуйста, скажи мне прямо. Что произошло? Мне стоит приехать? В трубке повисло долгое молчание, сопровождающее тяжелое и быстрое дыхание матери. — Сынок… К нам заходил семейный доктор. Мистер Лерой, помнишь? — Кассандра глубоко вздохнула, сдерживая эмоции, чтобы рассказать сыну хотя бы часть произошедшего. — Твой отец потерял сознание вчерашним днём… Доктор дал направление на срочные анализы, и… — дрожащий голос наконец разразился в рыдания. — У него лейкемия, Натаниэль. Последняя стадия. Он умирает. Андерсон замер, ощущая, как тело немеет. Руки ослабли, практически выронив телефон на кровать. Лейкемия. Рак крови. Все чувства сплелись в один плотный клубок, оставляя вихрь противоречий в голове: страх, странное приятное предвкушение и даже горечь утраты нахлынули на него ожидаемо быстро. Он никогда не задумывался о смерти отца. Микаэль был той самой неизменной константой, гарантирующей стабильность разочарований в его жизни. Но неужели эта константа может исчезнуть? От этих размышлений ком тошноты подступил к горлу, оставляя на губах легкую истерическую улыбку. — Мама… прошу, не плачь, — неожиданно растерянно произнес Натаниэль. — Я буду через час. Ничего не говори отцу про мой визит. — Отец спит… Приезжай, сынок, пожалуйста… — очередной судорожный вздох сорвался с её губ, прежде чем она успела добавить: — Прошу, будь аккуратнее… Я не хочу потерять ещё и тебя… Натаниэль крепче сжал устройство. Он чувствовал себя эгоистом. Будучи погруженным в свои страдания и мысли о сестре, он совершенно не осознавал, что мама потеряла не просто близкого человека, а своего ребенка. Вдобавок осталась жить с тираном, которого, несмотря ни на что, любила. А теперь у нее остался только сын, приезжающий домой пару раз в год и сбегающий при первой же возможности. Сердце сжалось, отражаясь болью по всей грудной клетке. — Хорошо, мама… Я буду осторожен. — Он не смог сдержать чувств, и голос сорвался на тихий хрип. — Потерпи. Я скоро буду дома. Он сбросил трубку. Глаза полностью опустели, оставляя внутри только тоску, боль и предвкушение. Через полчаса он уже заводил машину. День обещал быть тяжелым.

***

Леон плелся по участку, заранее зная, что его ожидает в кабинете. Гора личных вещей Мари, в которых, по опыту инспектора, он найдет разве что очередную загадку, ответ на которую либо будет у Андерсона, либо его не будет вообще. Серые стены давили на голову, заставляя смотреть куда-то в кафельный пол. Он крутил в мыслях полученную вчера информацию. Если догадки судмедэксперта подтвердятся — это в разы упростит задачу. Очередной длинный коридор встретил его гулом разговоров. Коллеги, не успевшие толком проснуться, переговаривались между офисами о чем угодно, кроме работы. Мартена тошнило от подобной безответственности. — Как жена, Дарион? — донесся голос одного из сержантов. — Вчера выписали. Взбучку мне устроила, что надолго задержался в участке, — ответил второй каким-то досадливым голосом. — Ты? Задержался? С Мартена пример берешь? У нас только один вечный двигатель в отделе. И то, там папаша подсуетился. Леон скрипнул зубами, проходя мимо сержантов, кажется, совсем не замечающих его в своем глупом диалоге. Он слишком устал, чтобы ввязываться в конфликты. И, по правде говоря, привык к подобным комментариям со стороны коллег. Но слух выцепил интригующий отрывок: — Нет, конечно. Суицидник один вчера решил, что жизнь ему надоела именно под конец моей смены… ещё и письмо оставил. Бред какой-то. Он что-то якобы сделал с какими-то камерами в Ла-Соль. Вот тебе и причина для падения с крыши. Я даже не дочитал. Леон замер в проходе. Камеры. Ла-Соль. Самоубийство. Пазл сложился в считанные секунды, заставляя пальцы подрагивать от зашкаливающего адреналина. Он рывком подлетел к парням, останавливаясь прямо между ними. Те переглянулись, одновременно бросив взор на инспектора с неподдельным недоумением. — Инспектор Мартен, вы чего? — пробубнил один из парней. — Письмо это сейчас где?! — воскликнул Леон, сжимая кулаки. Руки чесались вдарить по лицу одному из коллег за проявление безответственности. Оба, со смесью растерянности и испуга от резкого порыва инспектора, одновременно указали на соседнюю дверь. — В столе у меня лежит. Из морга вчера передали. А вам зачем? Леон встрепенулся, резко развернувшись и направившись к офису — общему месту работы штатных сотрудников отдела. Азарт не давал мыслить размеренно, заставляя бежать вперед. — Если я спрашиваю, значит, мне надо, — рявкнул Мартен, уже открывая дверь в шумное помещение. Парни смотрели на инспектора со страхом в глазах за сохранность офиса и своих вещей. Оба сразу же направились за ним. Взгляды коллег моментально приковывались к внезапно вошедшему внутрь Леону. Его появление среди других рабочих в отделе было сродни второму пришествию Христа. Кто-то усмехнулся в кулак, бросив короткую фразу, которая эхом разлетелась по помещению: — А я-то думал, почему сегодня такой снегопад… Леон проигнорировал смельчака. Он понятия не имел, где именно сидели эти сержанты, бегая глазами между столов. Пока оба не появились за его спиной. — Третий слева, — отчеканил один из них, направляясь к своему месту. Мартен пошел следом. Стол был почти пустым. Либо все документы хранились внутри, либо парень просто валял дурака на службе. Больше он склонялся ко второму варианту. Парень, по всей видимости, Дарион, достал из ящика сложенный вдвое лист бумаги, исписанный кривым почерком. Он оглядел вещь с искренним непониманием, словно видел впервые, и протянул инспектору. — Вы точно уверены? Там такой бред непонятный… Вам… — но парня перебили. Леон выхватил из его пальцев письмо, словно цепляясь за единственный шанс. Шанс найти хотя бы подобие улики. — У меня глаза и уши не в жопе, в отличие от некоторых. Отдали? Молодцы. — Он развернулся, быстрым шагом направляясь к выходу, но бросил напоследок, уже дергая за дверную ручку: — Работайте. Из-за таких, как вы, люди и пропадают. Идиоты. Леон практически бежал по коридору. Он влетел в свой кабинет через пару мгновений. Письмо сразу же было развернуто. Глаза судорожно бегали по кривому тексту. В верхнем углу была начеркана короткая приписка с именем погибшего. «Эван Такер». Леон замер, перечитав инициалы несколько раз. Но ошибки не было. Эван учился с ним в одном классе информатики на десятом году обучения. Мартен часто видел его в коридорах в окружении парней в очках и «дедовских» свитерах, зубрящих весь материал от корки до корки. Он часто замечал Вилли в компании с Такером. Вероятно, обсуждали новую видеоигру или комикс по вселенной «Марвел». Тремблей был общительным изгоем, и Эван являлся для него чем-то вроде приятеля по интересам, создавая для Леона ощущение спокойствия за друга. Но его больше нет. Глаза спустились ниже, оглядывая текст. «Меня зовут Эван. Я программист, муж прекрасной женщины, отец прелестной девчушки и конченый мудак. Я считал другом полнейшего психопата, явно имеющего на меня планы. Я — слабое звено в системе ужасного человека, от которого можно легко избавиться. Моё существование несет опасность для моей семьи, и я не могу подвергать ей своих родных людей. Он пришел ко мне с просьбой отключить камеры в одном из жилых комплексов в Ла-Соль. Сказал, что был пьян и наделал глупостей в лифте. Сказал, что настоящие друзья всегда помогают друг другу. И я повелся. Как идиот. Я начал стирать запись, но заметил короткий отрывок, где столь знакомая фигура выносит из лифта совсем юную девушку. Я испугался и стер. Стер все, что он сказал, вплоть до записей у леса на северо-востоке. А после сказал, что пойду в полицию, но получил в ответ угрозы моей семье. «У меня хватит ядов и на твою дочь с женой, Такер». Я не знал, что мне делать. В новостях уже второй день крутят убийство той девушки. Её имя скрыто, и я даже не могу за неё помолиться. Я пишу это письмо не с целью жалости. Я заслужил. Но он слишком аккуратен, чтобы нападать на мою жену и дочь, если у полиции появится эта запись. Я не называю его имени, чтобы также не подвергнуть мою семью опасности. Простите меня за всё. Элис, Джейн, я вас люблю. Надеюсь, умирать не больно. Ваш Эван Такер». Чувство опустошения настигло его сразу после прочтения. У Эвана был ребенок. И этому ребенку угрожала опасность. Леон стиснул зубы, сворачивая письмо вдвое. Только сейчас он заметил, что на бумаге остались мокрые капли. По всей видимости, от слез. Мартен не глядя бросил письмо на стол, опираясь руками о деревянную поверхность. Эван не умер. Он погиб. Погиб, защищая свою семью. Руки снова попытались сжать столешницу. Нужно было действовать. Нельзя стоять на месте, пока невинные люди теряют все, что им дорого. Пока теряют жизнь. Дверь в кабинет Софи распахнулась без стука. Она резко оторвала взгляд от документов, с которыми возилась, переводя его на Леона. Тот бесцеремонно ввалился внутрь, подскочив к столу. — Мартен! Ты берега попутал?! — воскликнула начальница, приподнимаясь с кресла. — Софи, душевно извиняюсь, — на тяжелом, но оборванном вздохе протараторил инспектор, подступая ближе, — но мне нужны материалы по делу вчерашнего жмурика. Срочно. Леруа скептически оглядела подчиненного, выглядящего как заведенная юла. Она крайне редко видела его настолько взбудораженным. Злиться на него не было смысла. Если Мартен напал на след, он будет идти по нему до конца, наплевав на все. Софи уважала в нём эту черту, поэтому молча, хоть и с недовольным видом, подошла к большому стеллажу в углу кабинета и достала с полки небольшую папку с делом, переданную одним из копов вчерашним днём. Но прежде чем отдать её Леону, она облокотилась бедром о стол, испытывающе смиряя его взглядом: — И зачем тебе ещё одно дело? — голос звучал заинтересованно и властно. Так, что ответ требовался в любом из случаев. Леон сжал ладони в кулаки от нетерпения, но послушно выдохнул, стараясь прийти в себя и дать внятный ответ. Эмоциональность была не к месту. Не в разговоре с начальством. — Письмо увидел. Тебе его не отдавали, да? Дегроиды, — пробурчал инспектор, фыркнув себе под нос. — Какое письмо? — шокированно спросила Леруа, бегая глазами по лицу Мартена. Видимо, пытаясь выцепить ответы во взгляде. — Письмо от погибшего. — Леон горько усмехнулся, кивнув на папку с делом в руках Софи. — Помнишь, камеры не работали? Ни в лесу, ни в сраном лифте с холлом. — Он не стал дожидаться ответа, сразу выдав продолжение: — Эван стер их. По просьбе того психопата. Он угрожал его ребенку и жене. Уебок. Мартен протянул руку, выжидающе взирая на начальницу, которая ошарашенно бегала глазами по обложке папки, словно не веря в услышанное. — Софи, отдай дело. Я поеду к нему домой. Сейчас. Леруа тут же собралась, протягивая инспектору зеленую папку. Шок прошел, а на задворках разума появилось то же чувство, что и у подчиненного. Азарт, переплетенный с предвкушением. — Если ты прав, Мартен, это прорыв в деле. — Она потерла висок, прикрыв глаза, словно собирая мысли в кучу. — Пора пересмотреть сотрудников штата… Леон встрепенулся, когда дело оказалось в его руках. Он довольно улыбнулся начальнице во все тридцать два, уже двигаясь ко входу спиной. — Я в долгу. — Он сцепил руки в замок, чуть не помяв торчащее фото погибшего Эвана, изображая рукопожатие. Дверь захлопнулась с громким щелчком, оставляя Леруа наедине с полученной информацией. Инспектор влетел в свой кабинет и сразу же раскрыл папку, бегая глазами по напечатанному тексту. Небольшой пятиэтажный дом в районе Лаваль. Эван не был связан с «высшим обществом». Это путало все, что Леон выстроил в своей голове, но было, как выразилась Софи, «прорывом в деле». Леон бросил задумчивый взгляд в сторону личных вещей Мари, принесенных в его офис вчерашним вечером. Нужно было разобрать её дневник, проверить переписки, возможно, отнести ноутбук программистам. Но эта вещественная зацепка не давала сидеть на месте.  Вещи подождут до завтра. Если сегодня он выйдет на след убийцы, очередную встречу с судмедэкспертом можно будет отменить. Но если говорить честно, Мартену было плевать, состоится она или нет. Внезапно Андерсон вызывал гораздо меньше мерзких чувств. Он вышел на морозную улицу из участка, пробираясь через сугробы. Сиденье джипа снова скрипнуло, но в этот раз звук был бодрым, под стать хозяину, уже заводящему двигатель.

***

Массивное здание из темного камня, имеющее явные сходства со средневековым замком, встретило Натаниэля могильным холодом. Дело было не только в глубоком минусе снаружи. Внутри не осталось чувств и эмоций. Уже семь лет он не приезжал сюда так часто, стараясь посещать семью лишь по важным событиям. Но он приехал. Второй раз за неделю. Андерсон невольно вспомнил детство. Свои пятнадцать лет. Время, когда Сесилия была жива. Весенний свежий воздух обдувал лицо, стоило водителю высадить его у ворот особняка. Старшая школа, конец восьмого класса. Он снова принес в кожаном портфеле контрольную с оценкой «отлично». Очередное доказательство его соответствия стандартам. Но радости отметке, на удивление, не было. Уже полгода внутри жила ледяная пустота. Именно в тот период мальчик начал осознавать, что отец — не папа, а всего лишь создатель. Тот, кто дал ему жизнь и вынужден кормить, чтобы взрастить наследника. Он подошел к воротам, которые бесшумно распахнулись перед ним. Охрана сработала безупречно, как и все в этом доме. Натаниэль ступил на дорожку из светлого камня, направляясь навстречу массивной темной двери. Но резкое прикосновение к руке заставило его вздрогнуть и испуганно обернуться. Вздох облегчения сорвался с губ, когда перед глазами появилась довольная улыбка сестры. Сесилия училась в Монреале. Университет Конкордиа встретил её распростертыми объятиями, а факультет изящных искусств подходил ей так, словно она была рождена для сцены. — Испугался? Когда ты осмелеешь, Нат? Совсем как олененок! — задорно выпалила Сесилия, раскачиваясь на носках. Её черные волосы были закручены в мягкие локоны, а губы ярко накрашены бордовым. Снова новый спектакль, к которому она была полностью готова. — Я не испугался, — буркнул Натаниэль, потирая руку в том месте, где только что его касалась сестра. — Просто ты неожиданно появилась. Сесилия с яркой улыбкой закатила глаза и схватила брата под руку, уводя подальше от входа в особняк. Небольшая дорожка вела в зеленый сад. Цветы начали распускаться, в воздухе пахло пыльцой, свежестью… И жизнью. Как и всегда рядом с ней. — Ладно, олененок, пойдём прогуляемся. Домой лучше не ходить. Там отец снова взбесился из-за отказа какого-то толстосума. — Она скорчила лицо, пародируя отца: — «Мне все обязаны!», «Я должен быть самым богатым дядькой в Канаде!» — Она поднесла два пальца ко рту, изображая рвотный рефлекс. — Идиот. Натаниэль не смог сдержать смешка. Сесилия была старше его на три года и уже успела смириться с выходками создателя, в то время как он все еще пытался осознать, что отец никогда не станет любящим, заинтересованным папой. — Я рассчитывал перечитать справочник по химии. Мистер Лайонс, вероятно, будет взбешен моей неподготовленностью. Завтра контрольная… — вымолвил он, на самом деле не желая уходить из сада. Эти редкие моменты наедине с сестрой были отдушиной в тёмном, холодном мире. Натаниэль никогда не понимал, как ей удалось сохранить внутренний свет в этом катафалке. Но она сияла изнутри, словно луч, пробирающийся через плотно задвинутые шторы. — Ой, ты все такой же зануда, Нат, — протянула Сесилия, заводя брата в небольшую беседку, окруженную цветами. — Все ещё метишь в доктора? Хоть кто-то из нас похож на отца… Натаниэль сел на скамью, слегка нахмурив брови. Полгода назад он сочел бы это сравнение за забавное совпадение. Но сейчас, когда в его голове у отца появилось клеймо «создатель», слова не показались ему частью веселья. — Нет, Сесилия. Я не похож. — Он слегка сжал руки в кулаки, стараясь абстрагироваться от дурных мыслей. — Он бизнесмен, открывший клиники, потому что это прибыльно. А я хочу спасать людей. Хочу делать это… — он замялся, подбирая правильное слово. Но не найдя его, выпалил то, что вертелось на языке: — Бескорыстно. Сесилия не смогла сдержать легкого смешка. Не со злости. Скорее от осознания надежды брата на другую жизнь, дороги в которую им обоим были наглухо закрыты. — Тогда тебе придется откреститься от отца, Нат, — бросила та, падая на скамью рядом с Натаниэлем. — Уедешь куда-нибудь в Оттаву… будешь работать… — Хирургом, — Натаниэль поправил сестру, заметив, как она подбирала правильную должность, совсем не разбираясь в медицине. — Да, вот им. В какой-нибудь городской больнице, за копейки… Снимешь себе квартиру-студию… — Она замялась, слегка опустив голову. На удивление, даже столь тоскливая картина вызывала гораздо более положительные эмоции, чем перспектива прожить под крылом отца всю жизнь. — И будешь свободен… Натаниэль, завидев, как сестра поникла, положил свою ладонь поверх её, стараясь заглянуть в глаза. — Ты тоже будешь свободна. — Он наконец нашел ее взгляд и обнадеживающе улыбнулся. — Станешь известной актрисой и уедешь в Голливуд. А я буду прилетать к тебе в свободные дни, — он глухо рассмеялся, вспоминая недавние слова сестры, — из своей съемной квартиры-студии. Сесилия коротко усмехнулась, наконец поднимая голову. Слова не утешали, но давали надежду и веру в будущее. — Тогда на первый крупный гонорар куплю тебе нормальное жилье, Нат. — Она задумалась, прикидывая в уме еще не заработанные суммы. — И ещё квартиру в Голливуде, чтобы был стимул приезжать чаще, понял? Натаниэль мягко улыбнулся, сжимая руку сестры. Эта её ребяческая натура всегда заставляла его расцветать. Мысли о создателе улетучились, словно их и не было. И хотя бы сейчас он мог чувствовать себя живым человеком. — Я понял. Договорились. Из мыслей о прошлом вытянуло нарастающее глубокое чувство тоски и холод, ощущающийся физически. Натаниэль нахмурился, ступая вперед, к массивным дверям. Руки сжались в кулаки, заставляя прийти в себя. Заставляя сделать вид, что он в порядке. На входе его снова встретил дворецкий Карл. На нём не было лица. Видимо, осознание, что его карьера находится под угрозой, накрыло его совсем недавно. — Натаниэль. Добрый день. Рад снова видеть вас, — прощебетал тот, уже протягивая руки для пальто. Андерсон-младший снял верхнюю одежду, передавая её дворецкому. На лице снова появилась та самая маска идеального циника, заставляющая ком подступать к горлу. За последнее время случилось слишком много пренеприятнейших событий, чтобы оставаться на плаву. — Здравствуй, Карл. Мама сейчас дома? — сходу спросил тот, поправляя воротник кашемирового черного свитера. — Да. Она в спальне вашего отца. Мне отвести вас или позвать её в гостиную? — уточнил дворецкий, вероятно, заранее зная ответ. Натаниэль облегченно выдохнул. Ему нужно было сначала переговорить с мамой, прежде чем увидеть создателя на смертном одре. — Прошу, позови её в гостиную. Я буду ожидать там. — Конечно. Это займет пару минут, — вымолвил Карл, вежливо улыбнувшись. Дворецкий скрылся в длинном коридоре, оставляя Натаниэля одного. Он прошел в гостиную, привычно отводя взгляд от портретов членов семьи на темных стенах. Зал заливал свет из высоких стрельчатых окон — мама успела распахнуть тяжелые шторы, пользуясь отсутствием отца и его тотального контроля. Мрачная атмосфера комнаты отступила, уступая место чему-то живому. Кассандра постепенно меняла атмосферу этого дома, и Натаниэль не мог этому не радоваться. Он подошел к бархатному темно-синему дивану, на который последний раз садился, кажется, пару лет назад. Он опустился на мягкую поверхность, разглядывая помещение, чтобы отвлечься от противных мыслей. Лакированный темный паркет отражал лучи из больших окон, мягкая мебель была пропитана атмосферой Викторианской эпохи, в углу стоял рояль, который не был покрыт пылью лишь потому, что в особняке хорошо делали уборку. На нём играл маленький Натаниэль. Как цирковая обезьянка, развлекающая больших людей своего отца. Он невольно начал перебирать пальцами по коленям, вспоминая случайный этюд из детства, взбредший в голову при воспоминании об уроках музыки. И на это «хобби» отец нанял сыну личного репетитора. Вот только идеальная машина, которая должна была унаследовать дело, сломалась из-за глупой ошибки создателя. Воспоминания прервал звук тихих шагов, доносящийся из коридора. Кассандра вошла в гостиную, быстрым шагом направляясь к Натаниэлю. Тот встал с места, чтобы поприветствовать маму. — Привет, сынок. Я так рада снова тебя видеть, — она сходу обняла сына, нежно проводя руками по спине. Натаниэль крепко сжал её в ответ. Он все еще корил себя за эгоизм. Но одновременно не понимал, как исправить это до смерти создателя. Приезжать по выходным — не лучшая идея. Если он все еще стоит на ногах. Зная отца, он продолжит уничтожать сына за каждый неверный вздох, а его цель записать Натаниэля в свои наследники обострится в разы. Он едва отстранился от мамы, продолжая держать её за плечи. В её глазах играла смесь искреннего счастья и какой-то больной горечи. — Здравствуй, мама. Как ты? — вымолвил он, вглядываясь в ее лицо. Кассандра вымученно, но мягко улыбнулась, заправив за ухо прядь светлых волос, выбивающихся из пучка. — Я в порядке, мой хороший. Просто… устала. — Она на мгновение опустила голову, пряча потерянный от потрясений взгляд в темный паркет. — Я отпустила поваров на выходной. Приготовила твой любимый голубичный пирог. — Она вновь посмотрела в глаза сыну, натянув широкую улыбку. — Пойдем выпьем чаю? Только не говори отцу. Натаниэль тоже не смог сдержать искренней улыбки. Он много лет не сидел с мамой просто так. Без отца или других важных людей. Чай с пирогом сейчас казались чем-то нереальным. Чем-то из далекого детства. Он коротко кивнул, хватая маму под руку: — Конечно, не скажу. Пойдем, мама. Я соскучился по твоей еде. Он направился в темной арке, выводя ее из гостиной. Большая кухня встретила их не холодом, запахом мяса, овощей и морепродуктов, а теплым запахом выпечки и трав от приготовленного в заварнике чая. Натаниэль опустился на барный стул у кухонного острова. Мраморная кухня из серого камня и темной плитки сейчас казалась теплее, когда на ней не было сотни рабочих, готовящих строго по диете. Кассандра поставила перед сыном тарелку с куском пирога и чашку травяного чая, усаживаясь рядом. — Ты, наверное, совсем не готовишь? Такой худой… Точно питаешься одними доставками, — суетливо ворковала мама, наблюдая, как сын, очевидно, берет приборы, под стать выученным манерам. Натаниэль не был дистрофично худым. Скорее стройным. На его теле присутствовала выраженная мускулатура, делающая его идеальной картинкой в глазах окружающих. Но мама, как обычно, старалась опекать своего уже взрослого ребенка, что удавалось ей крайне редко. — Доставки — это не всегда вредная пища, — парировал сын, отрезая ножом кусок пирога. — Я учился в медицинском университете, мама. Я прекрасно понял, что соблюдение диеты — отличный способ поддержания здоровья. — Он сделал паузу, прожевывая пищу. — Но не думаю, что от твоей еды мне станет хуже. Пирог оказался необыкновенно вкусным. Возможно, за желудок сейчас говорил голод от, как обычно, пропущенного завтрака. Но Натаниэль больше склонялся к тому, что он соскучился по домашней еде. — В медицинском ничего не говорили про горячую пищу? — Кассандра устало выдохнула, не желая спорить с сыном. Не сейчас, когда он — последний родной человек, приехал всего на день. — Как дела на работе, сынок? Натаниэль замер. Сейчас совсем не хотелось думать про то, что происходило накануне. Тепло сразу сменилось мрачной промозглостью. Воспоминания о Мари и связи отца с делом стали решающими. Он отложил приборы, аккуратно взяв кружку охладевшими руками, чтобы скрыть в ней пустой взгляд. — Все в порядке. — Он сделал паузу, отпивая ароматный напиток. — Мама, скажи… отец все ещё финансирует О’Двонта? — Он замялся, выбирая правильную ложь, чтобы ее не напугать. — Недавно встретился с ним по пути на работу. Он не упоминал об отце. Кассандра нахмурилась, пытаясь вспомнить знакомое имя. Она никогда не вникала в дела мужа, являясь красивой картинкой для бизнеса успешного человека. Однако Самюэль О’Двонт был запоминающейся фигурой. Он поставлял лекарства в дочерние клиники Микаэля в Монреале и сам по себе выглядел излишне мрачно. — Я помню, сынок. — Она поежилась, видимо, представляя образ загадочного владельца научного комплекса. — Очень уж он молодой для такой ноши… Наверное, поэтому такой угрюмый. Ему всего двадцать шесть. На два года младше тебя… — Она неосознанно подвинула к сыну тарелку с пирогом, заметив, что тот перестал есть. — Твой отец упоминал его в недавнем разговоре со своими инвесторами. Думаю, он все еще пользуется его услугами. — Её взгляд резко опустел от осознания скорой кончины мужа. — Пользовался… Натаниэль чуть крепче сжал в руке керамическую ручку кружки. Создатель умирал. Но это не давало повода рассчитывать на его невиновность. Если ему понадобилось избавиться от кого-то, он сделает это в любом случае. — Ясно. — Он поставил галочку в мыслях над пунктом о вопросе связи отца с убийствами и, натянув на лицо привычную уверенную улыбку, вновь схватился за приборы, меняя тему: — Как поживает твой сад, мама? В прошлый раз мы не успели его обсудить. Разговор выдался теплым и душевным. Ощущение сна не покидало Натаниэля ни на секунду. Просто сидеть и общаться с мамой было так же необычно, как и осознание, что отца скоро не станет. Темы сменяли друг друга: быт, работа, интересы, маленькие моменты из прошлого. — Помнишь, когда тебе было десять… — но звук шагов заставил маму замолчать. Позади появился Карл. В руках у него был поднос со стаканом воды и большой таблетницей, которую тот, видимо, нес из спальни создателя. — Мистер Андерсон изъявил желание видеть вас у себя. Я вас проведу. Прошу, пройдемте. Натаниэль переглянулся с мамой. Лица обоих потухли, словно из них выкачали жизнь. Карл выглядел чрезмерно спокойно, но в его глазах истерила эта преданность своему владельцу. По всей видимости, он твердо решил, что останется здесь до гибели Микаэля. Андерсон-младший встал с места первым, ставя горькую точку в диалоге с мамой. Уже много лет он появлялся перед отцом лишь в дорогих костюмах и рубашках с галстуками. Но сейчас его простое облачение в виде черного свитера и прямых брюк выглядело как первый шаг к освобождению из оков создателя. — Пойдем, мама. Не будем заставлять отца ждать. — Голос звучал идеально ровно.  Он не желал срываться, как тогда, на том ужине. Поэтому ледяная маска снова плотно легла на его лицо, не оставляя и шанса на излишнюю эмоциональность. Мама покорно последовала за ними.  Винтовая лестница была украшена темно-синим ковром, приглушающим шаги. Они шли в звенящей тишине, отражающейся в ушах. Комната отца была одной из первых в коридоре.  Натаниэль был в ней всего пару раз. Однажды в глубоком детстве, играя в прятки с Кирой, и чуть позже, когда отец забрал его книгу в качестве наказания. Тогда он решил нарушить свой «кодекс правильного мальчика» и впервые проник в покои создателя. Но был пойман одной из уборщиц, за что тут же получил ещё большее наказание. Стоять коленями на горохе всегда было больно и унизительно. Перед ними появилась тяжелая резная дверь с золотой ручкой. Карл подошел первым, стуча три раза о дверной косяк. Изнутри раздался вялый голос: — Да. Можете входить. Натаниэль сглотнул подступивший к горлу ком, наблюдая, как дворецкий входит внутрь, останавливаясь у прохода, чтобы пропустить семью к её главе. Отец выглядел жалко: тонкий халат, безуспешно пытающийся скрыть истощение, которое сын в прошлый визит не смог заметить под дорогим костюмом, синяки и красные пятна на шее и босых ногах, волосы прилипли к лицу, обрамляя излишне бледную кожу. Самодовольная улыбка едва не коснулась губ Натаниэля. Он впервые смотрел на отца не как на того, кто одним щелчком может разрушить всё, что он так долго строил, а как на того, кто сам вот-вот лишится всего созданного. — Привет, сын, — хрипло произнес отец. «Сын». Слова эхом разнеслись в голове. Натаниэль замер. Он не помнил, когда отец в последний раз называл его так. Он вечно обращался к сыну по имени, что всегда звучало как приказ. Ноги задрожали, но он сделал шаг вперед, подбираясь к кровати отца. От него пахло лекарствами и смертью.  Натаниэль сел на небольшой серый пуф, стоящий у кровати, пристально смотря в лицо создателя. Вероятно, в следующий раз он сможет увидеть его только лежащим в гробу. От этого осознания скручивало живот. — Да, отец, — почти шепотом произнес он, стараясь держать идеальную осанку даже сейчас, когда все маски должны были быть сброшены. Микаэль в упор смотрел на сына, изучая его лицо. И совсем ненадолго в зрачках пронеслась тень необоснованной тоски. — Я не заметил, как ты вырос, — неожиданно выпалил тот, что заставило Натаниэля сжаться, словно стараясь уменьшиться до размеров маленького мальчика. Эти почти отеческие слова сбивали с толку, вызывая яркие противоречия в голове. Создатель никогда не говорил о детстве сына. Никогда. Но на смертном одре его язык на редкость развязался, заставляя ненавидеть его ещё больше. За то, что он открестился от смерти своей дочери. За то, что он не соизволил быть папой, выбирая карьеру, а не семью. За то, что создал ребенка лишь для того, чтобы передать ему свое творение — бизнес. Натаниэль молчал, пряча слегка дрожащие руки в рукава свитера. Мама стояла позади, и он чувствовал ее нервный взгляд. Она никогда не комментировала отношение отца к детям. Видимо, старалась избегать тяжелой для всех темы. Разговоры об отце были табу. — Сын, я умираю. И не хочу, чтобы моё дело было похоронено вместе со мной. — Отец вздохнул. Очередной приказ вряд ли будет принят во внимание. — Тебе достанется все. Ты — единственный, кто смыслит в медицине и построении бизнеса в этой семье. Ты умный мужчина, Натаниэль. Пожалуйста, подумай над моим предложением. У тебя крайне мало времени. Руки задрожали сильнее. Напряжение в комнате достигло апогея. «Пожалуйста». Слово создало взрыв внутри Натаниэля. Отец ни разу не произносил подобного. Ни с кем, кроме своих инвесторов и партнеров. Передача бизнеса была его последней волей. Последней мольбой. Создатель был в отчаянии, и это было видно невооруженным взглядом. — Я выбрал путь, отец. Ещё двенадцать лет назад, и ты это знаешь, — жестко произнес сын, сжимая рукава свитера. — Я знаю, что я поступил мерзко. И я искренне сожалею. Сесилия была достойна поимки убийцы. — Отец неожиданно поднялся на локтях. Видимо, от того напряжения, что создал сам. — Но ты ничего не изменишь. Прошло много лет. Те деньги, что я заплатил, уже потрачены, а дело забыто. Сестра — твоя слабость. А мой сын не должен быть слабым. Натаниэль нахмурил брови. Внутренний разлад увеличился в разы. Сожаление о смерти дочери и утверждение, что «его сын не должен быть слабым», в одной речи были настолько парадоксальными, что голова начала кружиться. — Я не пытаюсь ничего изменить. Благодаря твоей помощи. — Он вздохнул, вставая с пуфа. Больше терпеть этот разговор он не собирался. — Нет. Это мой последний ответ. Я хочу, чтобы ты умер в угрызениях совести. И, если признаться, я крайне рад, что под конец жизни она у тебя появилась. Он собирался уходить, разворачиваясь к двери. Сердце стучало хаотично и быстро. Но он остановился, чувствуя слабую руку на своем предплечье. — Стой. Послушай меня, — окликнул его создатель, тяжело выдохнув. — Я очень слаб. Я не могу вести свое дело. Больше не могу. Мне продлевают жизнь за счет лекарств и обезболивающего, но я чувствую, что это не сработает. — Он отпустил руку сына, поморщившись от очередного приступа слабости. — Моя последняя мольба. Продли моё дело ещё на пару недель. Чтобы я умер в ощущении спокойствия. — Он тяжело вздохнул, наконец снова ложась на постель. — А после я передам его Виктории. Завтра придет нотариус. Но если ты проникнешься — не подведи меня, сын. Натаниэль замер. Предложение неожиданно показалось заманчивым. Не потому, что он желал заместить отца. А потому, что ему вдруг пришло осознание, что так он сможет помочь Мартену выйти на след. Раскрыть дело Мари-Лор. И, возможно, остановить череду убийств психопата. Он развернулся к отцу, долго осматривая его умирающее тело. Но слова наконец вырвались с уст: — Я дам тебе ответ завтра, отец. Но с условием, что я веду дело до твоей кончины. — Натаниэль поправил горло свитера, внезапно начавшее душить. — Надеюсь на твою честность. Если же в завещании будет моё имя, твоего бизнеса не станет при первой же возможности. Создатель закрыл глаза, выдохнув весь воздух из легких. Слова сына дали надежду. Легкая усталая улыбка растеклась на его губах. — Хорошо. Буду ждать, сын. Он не открыл глаза, но голова на подушке повернулась к жене. — Кассандра. Прошу, будь рядом, когда я умру. — Он зажмурился, по всей видимости чувствуя жуткую головную боль. — А теперь оставьте меня. Не хочу, чтобы на меня смотрели без надобности. Натаниэль обернулся на маму, в глазах которой вдруг проснулась непритворная нежность. Микаэль говорил подобное крайне редко. Она ничего не ответила, не осмелившись подойти к мужу. Похоже, её сковало чувство безысходности от осознания скорого одиночества. Сын подошел к матери, взяв её под руку. — Пойдем, мама. Нам пора. — Он вывел её из спальни. Безвольную и обмякшую. Коридор встретил их уже привычным холодом, не давая осознать, что только что произошло. Карл вышел следом, тихо закрывая дверь. Он никак не прокомментировал ситуацию, молча кивнув семье хозяина и направившись прочь. Кассандра даже не обернулась на уходящего дворецкого. Её руки обнимали свои плечи, а взгляд был направлен в пол. Натаниэль смотрел на Кассандру глазами, полными сочувствия. Во всей ситуации ему было больше всего жаль мать. Он коснулся рукой ее плеча. — Мама… — он попытался что-то сказать, но не нашел слов, осознавая, что не сможет помочь. — Сынок… мне нужно побыть одной. — Она подошла ближе, крепко обняв сына. — Зайди ко мне, как только соберешься уезжать, хорошо? Натаниэль смотрел в пустоту. Он обнял маму в ответ. Голос стал тихим и слегка хриплым: — Хорошо, мама, я зайду. — Он сделал паузу, понимая, что должен что-то сказать, но слова застревали в горле. — Всё будет хорошо… ты справишься. Кассандра ничего не ответила. Она сильнее сжала сына, зажмурив глаза, и отстранилась. — Загляни в свою комнату. Я иногда захожу туда… воспоминания — это всё, что у меня осталось. — Кассандра отстранилась от Натаниэля, вытирая ладонью скупую слезу. Натаниэль тяжело вздохнул. Брошенная мамой фраза ударила его под дых. Чувство вины снова тронуло его душу, вновь открывая глаза на собственный эгоизм. Это невыносимое чувство убивало изнутри. Он лишь коротко кивнул, последний раз касаясь плеча мамы. — Я все сделаю. Только отдохни. Кассандра молча кивнула в ответ и, постояв ещё пару мгновений, развернулась, скрывшись в коридоре. Натаниэль смотрел вслед удаляющейся матери. Он много лет не заходил в свою детскую, совсем позабыв, как она выглядела. Стук туфель о паркет эхом раздавался по коридору, когда он шел вглубь. Самая дальняя дверь. Его комната. Остановившись у двери, он не решался дернуть за ручку. Он гипнотизировал дверь с минуту. Но в конечном итоге решительно вошёл внутрь, вдыхая запах освежителя и средства для мытья полов.  В комнате убирались вместе с остальным особняком. Видимо, просьба мамы. Внутри действительно все оставалось как прежде. Кровать из темного дерева, застеленная чистым постельным бельем, на полу черный пушистый ковер, в углу большой шкаф, в котором висели его детские вещи: свитера и узкие брюки. Но его внимание привлек рабочий стол с кучей ящиков. Он сделал шаг ближе, приоткрывая один исключительно ради интереса. В нём лежали его тетради из университета, исписанные кривым врачебным почерком, пара его любимых книг… и личный дневник. Он взял небольшой блокнот в руки, открыв на последней странице: «Сегодня я осознал, что Сесилия и я — разные люди. Я совершил ошибку. И я не знаю, как ее исправить». Руки сжали страницу со всей силой, присущей ему. Сердце забилось с бешеной скоростью. Снова то мерзкое чувство, что и тогда, после ужина. Но оно скоро сменилось ощущением пустоты. Он упал на кровать, и та слегка скрипнула под его весом. Воспоминания снова нахлынули непреодолимой волной. Девятый класс, середина осени. Натаниэль сидел за учебником математики, зубря новую тему. Дверь распахнулась, ударившись о стену. В проеме появилась Сесилия, одетая в легкое платье и укороченную кожанку. Слишком легко для октября. Последнее время она часто пропадала в новой сомнительной компании. Её новые друзья с художественного факультета были не самыми порядочными людьми. Она все чаще заявлялась домой под градусом, а один раз предстала перед братом с широкими зрачками. Этот раз не был исключением. Сесилия была пьяна. От неё разило запахом дешевого вина и сигарет, которые Натаниэль на дух не переносил. — Одолжи мне наличных, Нат. Я знаю, у тебя есть накопления, — не попросила, а потребовала она, опираясь о дверной косяк. — Отец заблокировал карты.  Опять. Этот старый ублюдок решил, что может воспитывать меня голодом. Натаниэль медленно отложил учебник, чувствуя, как внутри нарастал животный страх. Не за деньги, а за неё. — Куда ты собралась, Сесилия? — голос прозвучал сухо, почти механически. — Уже поздно. Ты пьяна. — Не твое дело, братик. Просто дай мне денег. Я ухожу. Меня ждут, — она шагнула в комнату, протягивая руку. — Ну же! Ты же у нас любимчик, у тебя всегда есть заначка. Натаниэль встал, преграждая ей путь. Несмотря на разницу в возрасте и достаточно худое телосложение, он был шире в плечах. Но сейчас он чувствовал себя крошечным. — Ты никуда не пойдешь, — отчеканил тот. — Ты останешься здесь, проспишься, и завтра мы поговорим с отцом. Если ты выйдешь сейчас, он узнает. Он не просто лишит тебя денег, он запретит тебе выезжать из страны. Ты разрушишь всё, чего добивалась. Сесилия зло усмехнулась, с легким презрением смотря на брата. — «Разрушу»? Боже, Нат! Ты слышишь себя? Ты говоришь его словами. Как настоящий сын своего отца. — Она попыталась обойти его, но Натаниэль преградил ей путь, больно и резко сжав её запястье. — Ты никуда не пойдешь, — отрезал он, глядя прямиком в глаза сестры. — Ты позоришь не отца. Ты позоришь себя. Если уйдешь — ты лишь докажешь, что он прав. Докажешь, что без его контроля ты ничтожество. Звенящая тишина повисла в воздухе. Сесилия перевела взгляд на руку, сжимающую её запястье, а затем подняла глаза на его лицо. В её взгляде не было злости. Но было что-то гораздо более страшное.  Разочарование. — Отпусти. Натаниэль резко разжал пальцы, словно испугавшись собственного порыва. Он хотел защитить, уберечь. Но он причинил ей боль. Сесилия отступила на шаг, потирая руку в том месте, где её только что касался брат. — Я думала, в этом склепе осталась хоть одна живая душа, — бросила та дрожащим голосом. — Как иронично. Я пришла к брату, а наткнулась на маленькую копию отца. — Сесилия… Я просто пытаюсь… — Он шагнул ей навстречу, но та отшатнулась от него как от огня. — Нет. Не подходи. — Она слегка истерически усмехнулась, покачав головой. — Ты так боишься стать разочарованием, что стал похож на домашнюю зверушку своего хозяина. Поздравляю. Ты идеальный сын. Она развернулась и решительно направилась прочь по длинному коридору. Короткое платье развевалось от быстрой ходьбы. — Если ты уйдешь, я не буду тебя прикрывать! — крикнул он вслед в попытке испугать её. В последней попытке заставить её остаться. Сесилия остановилась, даже не обернувшись на брата. Но её голос звучал звонко, твердо и уверенно: — А мне и не надо. Пока, Нат. Надеюсь, эта золотая клетка тебя не задушит. Сестра скрылась на лестнице, оставляя Натаниэля стоять в дверном проеме. Сердце стучало от яркого отчаяния, злясь на неё всей душой. Но тогда он ещё не знал, что видит её живой в последний раз. Из воспоминаний вытянуло вязкое, мерзкое ощущение вины. Сестра умерла, вероятно, ненавидя его. Разочаровавшись в нём. А он любил её до дрожи в пальцах. Тогда Натаниэль понял: с отцом ему не по пути. Новость о взятке, которой тот закрыл расследование гибели дочери, превратила отчуждение в ненависть. Андерсон поклялся, что найдет свой способ бороться. С медицинским дипломом в руках он шагнул в мир судмедэкспертизы. Его целью стало не спасение тел, а спасение истины. Он будет искать тех, кто отнимает жизни, в надежде однажды найти того, кто отнял Сесилию. Натаниэль поднялся с кровати. Находиться в особняке больше не представлялось возможным. Слишком много воспоминаний. Слишком много тоски. Он вышел из спальни, тихо перекрыв дверь. Короткое прощание с матерью, чьи глаза были ожидаемо красными, он почти не помнил. Выбежал из особняка, стараясь не оглядываться. Визит был тяжелее всех предыдущих, оставляя на душе лишь противную пустоту и тянущее чувство вины. Впереди его ждала встреча с Мартеном. Нужно было успеть прийти в себя. Не ударить в грязь лицом и не показать слабость. Он запрыгнул в свой ягуар, заводя двигатель, наконец оставляя особняк позади.

***

Старый джип резко сбавил скорость у пятиэтажки, паркуясь подальше от других машин. Леон вылез наружу, шмыгая носом от смены температур. Хорошая наружная отделка отличала этот дом от его дома в Сан-Анри. Он подошел к железной двери, крутя в мыслях точный адрес Эвана. По дороге он успел созвониться с его женой — Элис Такер. Набрав номер «215» на домофоне, он принялся ждать, слушая навязчивую мелодию из динамиков. Но следом за мелодией раздался усталый женский голос. — Кто там? Леон прочистил горло, стараясь придать словам серьезности: — Инспектор Мартен. Мы созванивались с вами насчет вашего мужа. Писк домофона раздался в ту же секунду. Леон дернул за ручку двери, заходя в холл. Тесный лифт значительно отличался от новых кабин в домах Мари-Лор и Виктора. Здесь не было ни зеркал, ни надоедливой музыки. Эта простота странным образом успокаивала Леона, укрепляя веру в то, что он способен взять след убийцы самостоятельно, без подсказок Андерсона. На лестничной площадке четвертого этажа одна из дверей была приоткрыта. В проеме стояла женщина в розовом халате с цветочным узором. Темные круги под глазами выдавали хроническую бессонницу, а в застывшем взгляде читалась безмерная скорбь по мужу. Из глубины квартиры долетал тонкий детский лепет. Должно быть, та самая дочь, о которой писал Эван. Мартен приблизился к порогу. — Здравствуйте, — произнес он, вкладывая в голос остатки сочувствия, которое постепенно начинало притупляться. Он посмотрел в изможденное лицо женщины. — Примите мои соболезнования… Узнав инспектора, Элис распахнула дверь шире. Её губы тронула нервная улыбка. — Здравствуйте, инспектор Мартен. Проходите, пожалуйста, — она поспешно отступила в сторону, приглашая гостя войти. — И простите за беспорядок. Всё валится из рук, совсем не успеваю следить за домом. — Ничего страшного. Я всё понимаю. — Леон перешагнул порог, быстрым взглядом окидывая помещение. Мартен вспомнил свою пыльную квартиру, в которой все еще стоят незабранные отцом коробки с его вещами. По сравнению с его жилищем явного беспорядка здесь не было. Где-то на полу валялась кукла из детского магазина, светлый ламинат был немного пыльным, бежевые обои разрисованы цветными карандашами у детской комнаты, а приоткрытая дверь в ванную открывала вид на переполненную корзину для белья. Леон сдержал подступившую ухмылку. «Разве это беспорядок? Видела бы она мою халупу…» Он не стал раздеваться. Просто снял обувь, увидев на ногах Элис тапочки. растерянно встрепенувшись, она сразу же открывая дверь в кухню: — Заходите. Может, чай, кофе? Есть сок, — тараторила та, спешно распахивая холодильник. Леон подошел к столу, усаживаясь на светлый деревянный стул. — Нет, спасибо. Я ненадолго. — Он достал из сумки блокнот и ручку, готовясь записывать показания и, возможно, адреса. — Присядьте. Разговор не из легких. Элис послушно, но крайне медленно подошла к стулу, приземляясь на край, словно этот дом стал ей чужим. Леон тяжело вздохнул, формулируя слова в полноценные предложения, что давалось с трудом. — С кем вы видели мужа в последний раз? — Он смотрел в блокнот, не желая лицезреть реакцию вдовы на его вопрос. Эта эмпатичность, не ушедшая с годами, всегда мешала допрашивать потерпевших и свидетелей. Элис отвела взгляд в пол, размышляя над вопросом. Но спустя мгновение с её уст слетели дрожащие слова: — Я плохо знала его друзей. Он редко водил гостей, а разговоры были только о работе и семье… — Вдова нахмурилась, нервно комкая подол халата. — В тот день я забирала дочь из сада. Когда мы вернулись, Эван был сам не свой. Закрылся в комнате, почти не разговаривал… За ужином сидел молча, глядя в одну точку. Пластиковый корпус ручки хрустнул в пальцах Леона. Этот ублюдок был слишком умен: он совсем не оставлял следов. Но инспектор не собирался отступать. — Понял… Постарайтесь вспомнить, Элис. Любые имена. Коллеги, с которыми он спорил. Хоть что-то, — он наконец оторвал взгляд от блокнота, в упор глядя на женщину. Ему нужно было, чтобы она поверила. — Это важно. Ваш муж погиб не просто так. Его загнал в угол один психопат. Эван пытался защитить вас… и дочь. Самоубийство было для него единственным выходом, чтобы передать нам информацию и отвести смерть от семьи. Он заметил, как в глазах вдовы мелькнул скептицизм, смешанный с недоверием, и поспешно добавил, пытаясь сгладить углы: — Жуткий выход, согласен. Но он был в безысходности. Элис недоверчиво выгнула бровь, явно не понимая, откуда у полиции такие сведения. — Откуда вы знаете, что Эван был связан с убийцей? — резко выпалила она, с подозрением глядя на Мартена. — Вы говорите так, будто он оставил инструкцию. Леон лишь плотно сжал губы, подавляя тяжелый вздох. Ей не сказали. «Дегроиды. Они даже не показали ей письмо. Оставили женщину гадать, почему муж сиганул с крыши. Так бы и втащил дежурному». — Он оставил записку. Я догадываюсь, что вы ее так и не увидели. — Леон выдохнул. — Элис, пожалуйста, постарайтесь вспомнить. Это важно не только для вашего мужа. Это важно ещё для двух жертв. Вдова смотрела будто сквозь инспектора. Пустой, но напряженный взгляд заставил его вновь опустить глаза в чистый блокнот. Повисло долгое молчание. Он не знал, что ещё сказать, не срываясь на крик и грубость. Нельзя допустить ту же ошибку, что и с Мари-Лор. Он не станет давить, чтобы потом жалеть. Но вдруг с места напротив раздался тихий голос: — Покажите мне письмо. Леон вздрогнул от неожиданности. Эмоции начинали подбираться к краю от отсутствия показаний. Он вновь посмотрел на Элис. На этот раз более серьезно и слегка раздраженно. — Я покажу. Когда будете готовы, приходите в участок на Валь-Руаяль. Но я пришел сюда не для того, чтобы сказать вам про последние слова мужа. Мне нужны имена, Элис. Вспомните, — твердо произнес инспектор. Вдова отвела взгляд, явно стыдясь своей несобранности. Она задумчиво смотрела в пол. Мартен ждал. Ждал ответа, словно самого невообразимого чуда. И вдруг она подняла взгляд. Голос звучал бодрее, чем раньше: — Есть два мужчины, которых я помню. Адреса мне неизвестны, но имена… — Она напряглась, но явно была довольна собой. — Кристофер Грей и Лоран Рено. Они работали в одной компании с моим мужем. «Synapse», если знаете. Эван упоминал их в разговоре пару месяцев назад. Фамилии неточные… Я не совсем вникала в диалог… Была занята дочкой… Леон судорожно схватился за ручку и блокнот, записывая имена. Рядом с каждым он поставил знак вопроса. Он прекрасно мог пробить их по базе данных, но ее неуверенность в фамилиях смущала сильнее всего. — Вы очень помогли следствию, Элис, — он натянуто улыбнулся, поднимаясь с места. — Я пойду. Если станет что то известно о этих персонажах  Вдова подскочила, сразу направляясь к двери. — Я вас провожу. Она скоро оказалась у двери, пока Леон размеренно шагал следом. Он натягивал на ноги массивные берцы, поправляя край джинсов, когда Элис подала голос: — Я приду в участок на днях. — Она дождалась, пока Мартен разогнется и взглянет на неё, затем продолжила: — Спасибо вам за понимание, инспектор Мартен. До свидания. Леон замялся, не ожидая благодарности. Он редко ее получал. Элис заставила его смутиться, будто школьника, впервые пойманного на месте преступления. Только «преступлением» в его случае было проявление человечности, которое он так старательно прятал за маской профессионализма. Он кашлянул, прочищая горло, чтобы вернуть голосу твердость: — Не нужно благодарить. Приходите. В любой день. До свидания, миссис Такер. Мартен вышел за дверь, устало выдохнув весь воздух из легких. Через час его ждала встреча с Андерсоном, не обещающая хорошего завершения дня. По его словам, этот О’Двонт был не самым приятным человеком. Леон решил отложить проверку подозреваемых друзей Эвана до завтра, не желая тянуть время. Выйдя наружу, он вдохнул морозный воздух полной грудью, стараясь избавиться от головной боли, вызванной недосыпами и напряжением. Прыгнув в джип, он достал из кармана куртки разбитый телефон, открывая диалог с Андерсоном: Инспектор Мартен: «Я уже в машине. Отправьте мне свой адрес, я заеду за вами. Так будет быстрее. Быстрее начнем — быстрее закончим».