Коллекционер

Тяжесть век можно было сравнить с весом бетонных плит. Джип дважды чуть не врезался в столбы, но Леон продолжал выжимать из себя остатки сил. В этот раз такая излюбленная им скорость была ни к чему. Ведь жизнь в любом случае была дороже минутного увлечения, несмотря на ее слабую для него ценность. Он вел машину как пенсионер или новичок за рулем. Десятки недовольных гудков продолжали сопровождать его на пути к участку. Остаток рабочего дня он клевал носом, засыпая в мыслях о впустую потраченном времени. Он отчетливо помнил, что Софи заходила к нему в кабинет и, заметив, как инспектор едва держит глаза открытыми, покачала головой, видимо, понимая, что он принципиально не уедет домой. Она с легкостью могла написать своему бывшему наставнику — Жан-Клоду. Сказать, что его сын портит продуктивность расследования своим трудоголизмом. Но не стала. Лишь поправила стопку документов, грозящих вот-вот выпасть из-под тяжелой головы Мартена, и вышла из кабинета. Дорога до дома также стала препятствием. Леон размышлял над возможностью вызова такси, но все планы разбивались о завтрашнюю поездку к отцу. Ему нужен был автомобиль, чтобы добраться до того дальнего курортного поселка, где теперь расположился Жан-Клод со своей новой молоденькой женушкой — Венди. Сын был у родителя всего пару раз, и каждый из них уезжал с чувством легкого шока. Дом не был вычурным и не был похож на те дворцы, что он стал часто посещать в последнее время. Но после небольшой трехкомнатной квартиры в Сан-Анри, в которой они жили, деревянная «усадьба» выглядела чем-то грандиозным. Мартен-младший даже не имел представления, насколько пенсия отца была велика, учитывая, что тот жил в таком жилище и, по всей видимости, ни в чем себе не отказывал. Когда обшарпанная дверь наконец отрезала его от холодного холла, куртка полетела прямиком на пол. Вслед за ней были сброшены берцы. Однако, несмотря на помутненное дремой сознание, красный отцовский шарф был аккуратно свернут и отложен на полку, словно реликвия, которую нужно беречь. Оказавшись в спальне, Леон упал на скрипучую кровать. Та прогнулась под его весом, издавая жалобный скрип. Он не разделся, не стал принимать душ или пытаться работать. Тело отказывало и буквально требовало отдыха. Веки мгновенно начали тяжелеть, погружая его в сон. Но прежде чем окончательно отключить сознание, в голове вновь прозвучал тот самый голос, слегка искаженный старым динамиком телефона: «Отдыхай, Леон. Пожалуйста.» — Отдыхаю, Нат. — неосознанно прошептал он и отключился окончательно.

***

В морге было тихо, но напряжение чувствовалось кожей. Остаток дня Натаниэль провел за экспертизой. Он с фанатичной тщательностью и сосредоточенностью осматривал тело на предмет хотя бы малейшего доказательства или опровержения догадок Леона. Обожженные руки разили ноющей болью при каждом прикосновении к жертве через латексные перчатки. И все же эта боль отрезвляла. Она словно говорила прийти в себя и заняться работой, а не размышлять о том, сколько на самом деле родинок на лице у инспектора. И все же, несмотря на сбивчивые мысли и ощущение жжения в руках, он нашел то, что искал: в рану на лице въелась шелковая нить. Тот материал, что не носят наркоманы, о которых заявил комиссар. Под ногтями жертвы были частички чужой кожи, а отпечатки пальцев расположились практически на всех открытых участках. Андерсон не мог скрыть ДНК от следствия, но он был уверен, что эта информация до следствия и не дойдет. Но вот нить пряталась легко. Замерев над трупом, он взял в руки пинцет. С самого начала карьеры судмедэксперт никогда не занимался подобными деяниями. Честность была для него превыше всего. С момента заступления на эту должность он отдавал работе всего себя в стремлении докопаться до истины и в надежде, что эта истина важна не только ему, но еще и следствию. Однако сейчас это было вторично. Истина была никому не нужна. Все решали страх и деньги, как и в случае с Сесилией. И раз уж в его руках была возможность рискнуть собой ради сохранения тонкой грани правды и карьеры, а возможно, и жизни Леона — он рискнет. Вычленив из глубокой раны нить, он с осторожностью переложил ее в стерильную колбу, что являлась расходным материалом в морге. На шелке остался толстый след свернувшейся крови, пачкая прозрачные стенки. Натаниэль поднялся с рабочего места, наконец разогнув спину. Позвоночник заныл, но это было неудивительно. Он просидел над трупом Уилсона несколько часов и еще с десяток минут решался на обман в отчете. Но, несмотря на эту боль, Андерсон открыл шкаф, где аккуратно висели его вещи, и бросил улику в карман пальто. Теперь при первой же возможности он покажет ее Мартену. А возможность эта наступит уже завтра. И при одной мысли об этом скручивало живот. Целый день. Отчет был завершен, но у его работы теперь было двойное дно. В сумке лежала копия того же отчета. Аккуратно свернутая и положенная в файл. В нем была предельно точная информация обо всем, что он нашел на теле, а также упоминание о нити, которая «волшебным образом» исчезла из раны. Но рабочий день рано или поздно подходит к концу. В случае Андерсона это событие заставляло легкую дрожь пробирать руки. Сдерживая тряску в коленях, он отдал «липовый» отчет мистеру Жюкле. В ответ получил лишь короткое: «идите». Однако было трудно не заметить, как плечи начальника заметно расслабились при коротком взгляде на документы. На посту охраны он впервые своими глазами увидел отцовский конверт. Большой, словно бандероль. На нем стояла корпоративная печать фирмы и марка с изображением главной клиники из всей сети. Натаниэль даже не взглянул внутрь. Просто взял вещь в руки, ощутив ее вес, по всей видимости, благодаря телефону, и скрылся за дверьми здания. И все же голову посещали мысли о безответственности подобной «передачки». «Прекрасно, отец. Телефон в конверте — самая гениальная твоя идея. Она идентична идее воссоздать потомство лишь для поддержания фамилии своего бизнеса.» И все же, оказавшись дома, этот конверт пришлось вскрыть. Изначально Андерсон бросил его на кухонный остров и долго сверлил взглядом, будто надеясь на его исчезновение. Но желаемого так и не случилось. Пальцы потянулись к белой бумаге, осторожно поддевая край. Конверт со скрежетом порвался, открывая этот «черный ящик». Первым делом в глаза бросился тот самый телефон из сообщения создателя. Черный и, на удивление, не самый дорогой. Однако руки сразу потянулись к письму. В нем не было ничего необычного. Лишь сухая констатация новых обязанностей: отвечать на корпоративные звонки, оставлять электронные подписи на документах и управлять акциями компании. Последнее самую малость порадовало его. Ведь он варился в этом инвестиционном котле более десяти лет и, если говорить начистоту, любил все, что связано с точностью и цифрами. Это можно было контролировать. Цифры были предсказуемыми. В сложных уравнениях всегда был ответ, который можно было вычислить благодаря уму и образованности, коими судмедэксперт обладал вполне. Чего не скажешь о жизни. А если вдаваться в конкретику — об эмоциях и чувствах. Здесь контроль отступал перед непредсказуемостью и чистой химией мозга. Натаниэль всегда опасался подобного. Всегда держал эмоции в узде, а чувства под запретом. Однако сегодня он просчитался и всей душой ненавидел себя за это. С раннего детства ему было проще просчитать всю свою жизнь наперед: что ответить учителю на следующей теме? Как улыбнуться инвесторам отца, чтобы снова не воровать медикаменты из аптечки? Как вести себя с задирой в классе, чтобы возыметь авторитет? Он пытался ощутить безопасность. Позже этот контроль перерос в настоящую проблему. Торчащая прядь волос казалась трагедией, а сорванный поход в театр приравнивался к краху личности. Поэтому это колющее чувство в груди к самому непредсказуемому человеку, которого он знал, ощущалось как подрыв всех принципов и одновременно проходка по канату без страховки. Он рискнул карьерой, рискнул собственным эго и понимал, что рискнул бы чем-то еще ради того, кто просто оказался рядом в трудную минуту. Это пугало до чертиков. И, по правде говоря, сильнее, чем увольнение или даже тюремный срок. Но отцовские задачи вступят в свою силу лишь завтра. Сейчас его ожидал душ, ужин из доставки, заказанной накануне, и сон. В постель он ложился с единственной надеждой на то, что по пробуждению этот навязчивый трепет отступит.

***

Утро подкралось незаметно. Солнечные лучи били в окна, освещая комнату и преломляясь на лице. Леон открыл глаза, жмурясь от яркого света. Перевернувшись на спину и закрывшись от зимнего солнца рукой, он тяжело вздохнул. Первый «бесполезный» выходной за практически десять дней беспрерывной работы и бессонных ночей. Только сейчас он осознал, насколько громко его тело кричало об отдыхе. Ведь проснулся он с ощущением невесомой легкости в теле. Кости перестало ломить, а глаза перестали вечно слезиться. Последние дни он даже не замечал этих факторов. Но, несмотря на новые физические ощущения и все попытки продолжить сон, у него не выходило. Глаза слипались, но необычная бодрость не давала погрузиться в дрему. И все же рука подсознательно потянулась к телефону. Мартен успел проверить сообщения. Увидел, что Вилли опять уехал куда-то в горы на «ретрит» и, по виду его красных глаз, просвечивающихся через очки, успел достать травку и там. Он лишь скептично покачал головой, глядя на развлечения друга, и продолжил попытки проснуться. Некоторое время он листал ленту в социальной сети, но его взгляд случайно упал на время: «10.15.» Блять. Инспектор обещал Натаниэлю, что заберет его в одиннадцать. Времени оставалось катастрофически мало, а он как идиот листал новости, даже не удосужившись позвонить отцу и предупредить о визите. Поэтому Леон подскочил на кровати и судорожно начал листать телефонную книжку в поиске контакта: «папа». Но как только заветные буквы появились на экране, большой палец замер над кнопкой вызова. А что он ему скажет? «Пап, привет, давно не общались, я сегодня приеду с совершенно незнакомым тебе человеком просить милостыни в виде помощи?». Это чушь. Самая неоправданная и позорная. Однако в процессе размышлений палец предательски дрогнул, и из динамиков раздались гудки. Мартен замер, смотря, как на экране полосой пробегает номер отца. Пути к отступлению не было. Да и не должно было быть. Он сам виноват в том, что не предупредил его раньше. Отключился, как только пришел, а проснувшись, даже не подумал о собственных планах. И сейчас не осталось времени даже на элементарные сборы, уже не говоря о завтраке или полноценном пробуждении. — Алло, сын? — раздался недоумевающий голос из трубки. Инспектор моментально поднес устройство к уху, пытаясь придать себе уверенности и исключить утреннюю хрипотцу. Но, по всей видимости, у него не получилось: — Привет, пап. Как ты? — проговорил он, чувствуя, как сердце в груди начинает останавливаться. Словно замерев вместе со всем организмом в ожидании ответа. — Я? Да нормально, — не скрывая прежних эмоций в интонации, произнес отец. — Ты на работе? И вдруг новый укол вины настиг инспектора. Стоит ли говорить, что Софи отправила его отдыхать? Стоит ли говорить, что он все еще валяется в постели? Разочарует ли его, что сын не ловит преступников круглосуточно? В трубке повисло короткое молчание. Он так и не понял, что должен ответить. Леон едва слышно опустошил легкие, прежде чем хоть какая-то связная речь слетела с уст: — Нет. Сегодня выходной, — протараторил он и, не желая давать отцу переварить сказанное, в ту же секунду продолжил: — Слушай, пап… я приеду сегодня. Можно? Жан-Клод молчал пару секунд. За это время Мартен-младший успел во всех красках представить отказ. Представить, как с поджатым хвостом будет просить его о помощи через звонок. Или вовсе писать Андерсону о том, что его отец не изъявил желания видеть даже собственного сына, не беря в расчет совершенно незнакомую ему фигуру. Однако голос Жан-Клода, прозвучавший из динамиков в следующее мгновение, заставил его почувствовать колоссальное облегчение: — Можно. Ты просто так или по делу? — буднично поинтересовался отец, не догадываясь об истинной причине визита. Леон не знал, как можно правильнее сформулировать свою просьбу. Как сказать, что сын его бывшего коллеги наверняка причастен к убийству? От одной мысли об этом разговоре к горлу подступал ком тошноты. Нужно было попытаться зайти издалека. — И то и другое, — вымолвил он в надежде, что родитель не станет задавать лишних вопросов. Но надежды не оправдались. — Удивляй, — бросил Жан-Клод, и тон его звучал требовательно. Словно он вновь отдавал команды подчиненным, а не вел беседу с сыном. Мартен-младший устало потер переносицу. Безусловно, отец ждал ответа. Его ребенок, обычно звонящий стабильно раз в два дня, пропал с радаров, а спустя практически две недели как ни в чем не бывало заявляется на порог. И все же отец сам не изъявлял активного желания в общении. Леон не помнил, когда тот сам звонил ему в последний раз. Возможно, на день рождения, что прошел еще в апреле. Поздравление это было сухим, почти формальным. Но все же отец любил его, пусть и по-своему. И безумно хотелось надеяться, что это был его способ выражать родительскую любовь. — Соскучился, да и пара вопросов есть, — буркнул он нехотя, но лжи в его словах не было. Иногда Мартен-младший забывал лицо родителя. Часто пересматривая фото покойной мамы, он все сильнее осознавал, насколько отец не любил фотографироваться. Его лицо всего пару раз промелькнуло на общих семейных снимках, а каждое воспоминание из детства сопровождалось его легкой отрешенностью. Родитель пытался показать заинтересованность, но каждый раз выходило криво, словно он играл неудачную роль или стоял под дулом пистолета. Но понять его можно было. Жан-Клоду было двадцать лет, когда на его шею упал ребенок. Мама не работала, сидя дома с малышом, а на молодого парня, едва вступившего на службу, были повешены все расходы. Подгузники, еда, пеленки и прочая детская атрибутика стоили немалых денег, и отцу приходилось работать за троих. А спустя четырнадцать лет его жена скончалась. Во время беременности начались осложнения, и почки стали постепенно отказывать. Донора так и не нашли. Жан-Клод был убит горем. Ушел в работу с головой и совершенно прекратил обращать внимание на сына, что не мог снова начать осознавать, где заканчивается реальность и начинается горе. Мальчик перестал ходить в школу, хотя отец и не следил за его обучением. Каждый день надеялся, что родитель обратит на него внимание, ведь чувствовать всепоглощающее одиночество вкупе с этим горем было невыносимо. Рядом был только Вилли, что год назад также потерял мать. Они понимали друг друга. Искали друг в друге поддержку. Вот только Тремблей был не самой лучшей опорой. Именно тогда оба впервые попробовали никотин. Вилли стащил у своего дяди пачку крепкого табака и, пока Жан-Клод вновь пропадал на ночной смене, притащил парочку сигарет в дом к другу. Первая затяжка вызвала кашель у обоих, но докурили они до фильтра. Думали, что это помогает им. Думали, что курение — легкий способ расслабиться. Однако спустя много лет зависимости не исчезли. Со стороны Леона эта зависимость так и осталась табачной, а вот Вилли перешел на что-то покрепче. Когда отец узнал об их недетских шалостях, схватился за свой тяжелый ремень. Было больно. Даже очень. Но курить мальчишка не перестал. Больше не мог. Только теперь он делал это в тайне и, честно признаться, рассказал об этом родителю ближе к двадцать пяти. — Соскучился? Интересно, — протянул Жан-Клод, видимо, испытывая смущение от откровения своего ребенка. Со смерти мамы чувства в этой семье были под запретом. — Да… — с долей саморазрушения произнес Леон. Однако в воцарившейся паузе он вспомнил об одном важном аспекте. Он не предупредил о присутствии Натаниэля. Отец не любил чужаков, и звать в его дом человека, которого он видит впервые, было рискованно. Но с позором возвращаться в Монреаль, когда собственный отец закроет дверь перед носом, не хотелось совершенно. — Я не один буду, — бросил он, стараясь придать голосу повседневности. В трубке раздалось практически издевательское хмыкание, а затем самодовольный голос отца четко выпалил прямой вопрос: — Девчонку наконец приведешь? Давно пора. Сын сдержал смешок, норовящий вырваться в любой момент. «Девчонку». И вот уже второй раз Андерсона принимают за его потенциальную возлюбленную. Это действительно веселило, однако где-то глубоко внутри начало подниматься что-то похожее на смятение. Но ведь это невозможно. Он мужчина, да еще и характером не выдался. Тогда почему же слова отца побудили странное движение в грудной клетке? — Почти, — открыто усмехнулся он в ответ, но смешок был скорее защитной реакцией. — Только не девчонку, а судмедэксперта. — Интересные у тебя друзья, Леон, — выдохнул отец с нескрываемой досадой. По всей видимости, его знатно задевал тот факт, что его сын в двадцать семь лет так ни разу и не познакомил его с девушкой. Однако следующие его слова прозвучали тверже, будто он наконец осознал, о чем говорил его ребенок: — Но ты знаешь мое мнение по поводу чужих в доме. Мартен-младший почувствовал, как все, на что приходилось надеяться, сейчас рассыпается в пух и прах. Отец с трудом принял, что Вилли изредка приходил в гости. А теперь у него новая семья, новый дом и жена. Присутствие сына из его «старой жизни» теперь вряд ли вызывало положительные эмоции. Хотя его ждали. Но одного. — Знаю. Но мы ненадолго, — продолжил настаивать Леон, рассчитывая на малейшее снисхождение. — Пап, это правда важно. Связано с делом, и, я думаю, тебе будет интересно. — Последнюю часть он произнес специально. Жан-Клод давно не задействовал себя в своем старом деле, а новость о том, что такой ненавистный ему бывший коллега оказался очередным «нелюдем», коих он ловил всю жизнь, должна была принести хотя бы минутное удовлетворение. В трубке вновь повисла тишина. По всей видимости, отец сейчас размышлял не как родитель, а как бывший комиссар. Мартен-младший с замиранием сердца ждал ответа. Упоминание о расследовании было единственным козырем в его рукаве, который мог подействовать не так, как ему хотелось. Вновь разочаровать. Заставить выстроить еще более высокий барьер. Но спустя пару мгновений шуршащий звук из динамиков пронзил уши. Видимо, отец тяжело вздохнул. И следующая произнесенная фраза заставила опустить плечи от вселенского облегчения: — Ладно. Только приезжайте без трупов в багажнике, — проворчал отец, и, прежде чем Леон успел что-либо ответить и сбросить трубку, он тихо добавил: — И, сын… я жду тебя. Он ждет. Эти слова выбили почву из-под ног. Все, что Мартен-младший мог сейчас сделать, так это расплыться в широкой улыбке, чувствуя почти детскую, неконтролируемую радость. Будто его вернули в то самое время, когда все, о чем он мечтал, так это о внимании любимого папы. И пусть отец согласился на этот неожиданный визит лишь под предлогом минутного возвращения в старое дело, Леон чувствовал, как по груди растекается то самое домашнее тепло от хоть и мимолетной, но родительской любви. — Хорошо, пап. До встречи, — сдерживая легкую дрожь в голосе, проговорил он. Звонок оборвался, инспектор выключил телефон и еще пару минут изучал одну точку на темно-коричневой стене. Несмотря на то что на сборы оставались считанные минуты, он раз за разом прокручивал в голове конец диалога с родителем. Теперь он действительно осознал, насколько скучал. Конечно, при встрече он не бросится к нему на шею и не станет целовать его в щеку. Это было не принято в их семье. Не по-мужски. Но безумно желал увидеть морщинистое лицо и хотел, чтобы его вечно хмурые седые брови поползли вверх при виде собственного ребенка.

***

В начале декабря раннее утро можно было легко спутать с глубокой ночью. Луна еще не зашла за горизонт, а небо все еще было поглощено мглой. И все же Натаниэль проснулся за двадцать минут до будильника. Даже несмотря на широкую и мягкую кровать, тревожность и навязчивые мысли заставляли ворочаться всю ночь. И когда желания бессмысленно валяться на мягких перинах просто не осталось, а сонная пелена наконец опустилась с глаз, он все же приподнялся на кровати. Пуховое одеяло упало на согнутые ноги, открывая торс, обтянутый черной майкой. И к великой досаде, несмотря на вчерашние надежды на отступление этих глупых фантазий, первой мыслью, что посетила его голову, стала мысль о Леоне. «Смог ли он уснуть?», «Как его самочувствие?». Инспектор будто засел на подкорке, перевешивая все важные аспекты жизни, должные стоять на первом месте. «Это так напоминает помешательство. Стоит проконсультироваться с психотерапевтом насчет этого неподобающего отклонения.» Андерсон рассчитывал, что холодный душ приведет его в чувства. Рассчитывал, что физическая разминка вытеснит все глупые размышления и заставит сфокусироваться на действительно важных событиях. Но все его теории беспощадно разрушались о чертову химию мозга, а жжение в руках являлось напоминанием о таком желанном наказании кипятком. Он хотел отвадить от себя это наваждение, а в итоге лишь закрепил и окончательно пришил его к себе медными нитями. Предстояло лишь смириться с этим новшеством и попытаться пережить. Натаниэль был не против испытывать чувства к мужчине, только если это не Леон. Однако следом за рутиной, занявшей всего полтора часа времени, его ожидали новые задачи, ответственность за которые легла на его плечи с момента пробуждения. Утренний кофе распивался на редкость долго. Напиток в керамической кружке успел остыть, и судмедэксперт стал морщиться, делая последние глотки. Он не помнил, когда в последний раз с таким нежеланием принимался за какую-либо работу. Даже если эта работа заключалась в банальных электронных задачах. И все же обязательства заводили в тупик, сбежать из которого не представлялось возможным. Размеренными шагами судмедэксперт вошел в спальню, упав за рабочий стол. В новенький ноутбук сходу была вставлена флешка со всеми реквизитами. Он и без того знал все ключи к бизнесу создателя, но своими глазами совокупность паролей и логинов не видел никогда. Рука практически дрогнула над кнопкой удаления, но Натаниэль сдержал порыв. Нельзя уничтожать то, чем еще предстояло воспользоваться. Несколько часов он кропотливо вникал в новую работу в попытке не обращать внимания на психологическую тяжесть. Разбирался с акциями, которыми никто не занимался уже пару дней. Отец потерял несколько сотен тысяч, и если бы не вмешательство его сына, то потерял бы куда больше. Пару раз отвечал на звонки из дочерних клиник в разных городах. В Оттаву требуются несколько новых аппаратов рентгена, а в Ванкувере отключили электричество. Пришлось решать вопросы самостоятельно. Часть бюджета была отведена на починку неисправностей, но, к счастью судмедэксперта, его вмешательство в ценные бумаги стало быстро окупаться. Время начинало утекать сквозь пальцы. Приезд Леона близился с невообразимой скоростью, заставляя руки над клавиатурой подрагивать. Он в последний раз открыл список инвесторов отца, чтобы удостовериться в отсутствии претензий и жалоб. Пролистав пару контактов в электронной почте, он остановился на середине и замер. Знакомая фамилия в упор резала глаза. Джозеф Кампбел вкладывал немалые деньги в клиники создателя и, по всей видимости, был с ним на короткой ноге. Воспоминания о вчерашнем дне мгновенно заставили вновь почувствовать, как в кармане его пальто болталась колба с окровавленной нитью. Пазл в голове за пару секунд сложился в единое целое, выстраивая план дальнейших действий. То мероприятие, что ему предстоит организовать, будет посвящено не только поиску Коллекционера, но и наблюдению за крупным инвестором создателя и по совместительству отцом того, кто мог быть убийцей. Отправив знакомому дизайнеру заказ на приглашение на прощание с Микаэлем, Андерсон захлопнул ноутбук. Ему требовался как минимум час на мало-мальский сбор вещей и подготовку к поездке. Он не знал, каков был характер отца Леона и дома, в который они едут, но догадаться, что костюм-тройка был неуместен, не составляло труда. Без лишних раздумий он опустил свой выбор на кашемировую водолазку и широкие брюки со стрелками. Вероятно, в любом случае его внешний вид сможет показаться не слишком уместным, но в его гардеробе напрочь отсутствовали вещи, которые культурно назывались «винтажными». И вот он стоит, смотря в упор на свое отражение. Вид, как всегда, безупречен. Идеально выглаженная одежда, складки на которой можно было назвать выдумкой или мифом. Локоны черных волос складывались в совершенную картину образцовой прически. От Натаниэля пахло дорогим парфюмом и чистотой. С первого взгляда нельзя было выделить ни одного недостатка. Но сам он как никто другой замечал их на своем лице: невзрачный вид, сероватый цвет кожи и вымученная улыбка. Совсем не та, что сводила кого-то с ума, а кого-то заставляла ненавидеть ее носителя. Это была улыбка погасшего человека. Но было что-то, что выделялось сильнее всего — задумчивый блеск в глазах. То, что он всегда видел в мелодрамах, которые так любила Сесилия. Когда актриса, играющая главную роль, пытается выжать из себя томный взгляд, глядя на свой объект обожания. Он всегда презирал эту слезливость и, по правде говоря, совершенно не верил в правдивость этого явления. Считал это преувеличением и романтизацией банального выброса эндорфинов. Вот только сейчас сам он выглядел похлеще тех самых актрис. Ему стало тошно от собственного лика. Вымученный и наигранно-слезливый. Словно он сам сбежал из малобюджетного фильма и сейчас играет роль серьезного мужчины, так старательно несущего на себе роль консультанта в делах с коррупционером и психопатом. Словно в трансе, Андерсон оглядывал свое лицо, с каждым мгновением все больше чувствуя тревогу. Он до жути боялся, что этот несвойственный взгляд виден посторонним людям. Но, если честно, на посторонних ему было плевать. Главным вопросом оставалось лишь: будет ли видна эта перемена тому, кто являлся ее причиной? Хватит ли у инспектора сообразительности догадаться, почему глаза судмедэксперта так и норовят зацепиться за него? Оставалось лишь теплить надежды, что его эмоциональный интеллект заканчивается на необъятной эмпатии, а способность выстраивать логические цепочки — на запутанных делах. И вот телефон на тумбочке издал гулкую вибрацию, оповещающую о тревоге, начинающей набирать обороты. Время стремительно приближалось к установленному договоренностью, и догадаться о том, кто нарушил тишину холодного лофта своим сообщением, было слишком легко. Натаниэль потянулся к устройству, подняв его к глазам. Он был, как всегда, чрезвычайно прав. Инспектор Мартен: «Буду через десять минут. Ты готов? Или мне придется ждать, пока ваша светлость соизволит оторвать свое внимание от зеркала?» Андерсон усмехнулся про себя. Леон словно в воду глядел. Замечание про зеркало попало точно в цель. Вот только он не сдувал с себя пылинки и практически не обращал внимания на идеальность своего внешнего вида. Ирония была в наличии самого Мартена в его жизни. И вот причина его сосредоточенности на отражении писала об этом в формате язвительной шутки, что уже не щекотала самолюбие. Он потянулся к клавиатуре, чтобы попытаться выдавить из себя привычную обоим порцию желчи. Хотя бы шутку, что подкрепила бы его уверенность в стабильности их взаимоотношений. Вот только Леон оказался первее: Инспектор Мартен: «Ладно, я шучу. Только не блокируй и не обижайся. Кто тебя знает? Может, придется из твоей башни, как Рапунцель, доставать.» Это был безоговорочный проигрыш в борьбе с собственным самообладанием. Конечно, он не стал представлять эту до смешного глупую картину из детских сказок. Он бы не опустился до такого интеллектуального позора. Однако улыбки сдержать не смог. «Всего лишь шутка. Это всего лишь шутка. В словах Леона не бывает двойного дна. Мне стоит начать трезво оценивать ситуацию и прекратить поддаваться влиянию серотонина от простейших сообщений в мессенджере.» С трудом опустив уголки губ, он застучал большим пальцем по экрану, набирая текст. Сообщение вышло слишком простым, и судмедэксперту казалось, что оно до жути инфантильно. И все же в голову не пришло ничего мудрее, заставляя отправить в чат излишне витиеватую фразу, при одном прочтении которой ее отправитель стал испытывать ту долю смущения, что отсутствовала все это время: Нат: «Прискорбно, что ты сравниваешь взрослого мужчину с принцессой из сказок, Леон. Все же я польщен твоей решимостью вызволить меня на волю ради обыденной поездки к твоему родителю. Выхожу.»

***

Джип уже мчал по заснеженным дорогам на пути к району Плато-Мон-Руаяль. Атмосфера города близилась к рождественской. Яркие огни постепенно начинали украшать мощеные улицы и жилые дома. Где-то на площади уже возводили высокую елку, а витрины магазинов пестрили красными и зелеными цветами. Монреаль готовился отмечать светлый праздник зимы. Праздник, олицетворяющий жизнь и радость. Но можно ли в случае Леона назвать празднование лицемерием? На его глазах два ублюдка отнимают эти жизни изощренными способами. И сколько в мире еще таких монстров? Сколько еще невинных людей лишат самого ценного? И даже Рождество не остановит психопатов от совершения своих деяний. Мартен был уверен, что не имел права жечь бенгальские огни и радоваться звезде на искусственной ели. Не тогда, когда на его совести была поимка двух чудовищ. Велюровая черная кофта с замком у самой шеи ужасно душила, этикетка на темных спортивных брюках до жжения терла поясницу, а уже ставший классикой кожаный бомбер лишь перегревал тело. Инспектор стоял в пробке, чувствуя, как по спине стекает струйка пота. Жизненные обстоятельства давили железным прессом, пробуждая физические ощущения. Не мешал лишь красный шарф толстой вязки, уже ставший привычным за пару дней. Он грел. Он не разрешал сдаваться. Он защищал. Стоя в пробке у того самого здания, где жил Натаниэль, Леон отправил ему пару сообщений. В голове зияла твердая уверенность, что тот снова выйдет в свет в виде, привычном глянцевым журналам или даже старинным полотнам с королевскими особами. А сам Мартен даже не успел элементарно позавтракать. Синяки под глазами начали бледнеть, но помятый внешний вид от столь быстрого пробуждения и сборов заранее предупреждал о стабильном контрасте на фоне идеально собранного судмедэксперта. Влажные светлые кудри грозили покрыться коркой льда или даже навлечь менингит. Спасала только включенная на полную мощность печка, обогревающая автомобиль и его водителя от морозного ветра, бушевавшего в округе. И вот телефон издал тихий писк, оповещая о новом сообщении. Мартен опустил взгляд на устройство, валяющееся где-то на соседнем сидении. Нат: «Прискорбно, что ты сравниваешь взрослого мужчину с принцессой из сказок, Леон. Все же я польщен твоей решимостью вызволить меня на волю ради обыденной поездки к твоему родителю. Выхожу.» Удивленный смешок слетел с его губ, вступая в коалицию с высоко поднятыми бровями. Ответом Андерсона не была привычная насмешка или колкость. Но это был ответный выпад. И инспектор понял, как сильно ждал возвращения их привычной динамики. Мимолетное облегчение заставило на секунду забыться и сосредоточиться на настоящем, но следом за этим чувством вернулось вчерашнее воспоминание. «Отдыхай, Леон. Пожалуйста.» Этот пугающе мягкий голос вновь отразился в ушах. То, с чем он провел остаток вчерашнего дня и то, с чем засыпал. Этот отголосок их разговора будто преследовал его на каждом шагу, напоминая о себе в любую удобную секунду. Мартен крепче схватил руль. Пробка подвела его к концу, и, резко свернув к уже знакомой высотке, он выругался про себя: «Блять. Я как отсталый. Услышал неизвестную речь и поставил на повтор. Скоро начну на стенах эту херню писать. Так и до дурки недалеко.» Однако отвлечься было проще, чем казалось. Прямо у парковки уже стоял высокий силуэт в черном пальто. В его руках была крупная сумка, в которую легко можно было уместить половину всех личных вещей Леона. Уголок ноутбука выглядывал из не до конца застегнутой молнии, а тяжесть багажа определялась на вид. Резкое торможение джипа подняло в воздух грязный снег и разбросало его на дистанцию в пару метров. Это мгновенно привлекло внимание судмедэксперта. Часть этой «лавины» оказалась прямиком на подоле дорогого пальто и медленно скатилась на холодный асфальт. Натаниэль оглядел новую метку на своей одежде взглядом, полным панического ужаса, и поднял глаза на виновника случившегося, восседающего за рулем. Мартен покаянно прикусил нижнюю губу, уже представляя лекцию об аккуратности и, вероятно, взыскание денег за порчу имущества. С видом пленника, идущего к эшафоту, он дернул за ручку и выбрался из автомобиля. Взор Андерсона был направлен прямо на него, не предвещая ничего положительного. Но по мере приближения угроза заметно сбавляла свой напор. — Извиняюсь. Не рассчитал, — виновато вымолвил Мартен, останавливаясь в метре от пострадавшего. Натаниэль почувствовал, как вспыхнувшее раздражение заметно утихает при виде растерянного инспектора и сменяется тихим недовольством. Точным движением он попытался молча стряхнуть остатки месива с ткани. Обожженные руки ощутили резкий холод, исходящий от плотного комка снега, прилипшего к подолу. И все же той силы, что он прикладывал к очищению пальто, было недостаточно. Кожа на ладонях стала излишне чувствительной, осязая каждую ворсинку, что касалась его пальцев. Андерсон едва слышно шикнул от неприятного касания и неосознанно дернулся. Леон, чувствуя на себе вину за содеянное, внимательно следил за движениями своего консультанта в надежде, что шерсть не впитает в себя всю ту грязь, что он по воле случая оставил на ткани. И когда такое тихое шипение пробилось сквозь шумную улицу, он сосредоточеннее вгляделся в руку, что дернулась назад. Красная. Будто тот долго хлопал в ладоши или касался раскаленного железа. Что могло случиться всего за день и почему на его ладонях нет банального бинта? — Ты где успел травму отхватить? — буркнул Мартен, не сводя взгляда с тщетных попыток Андерсона избавиться от пятна. Ответа не последовало. Натаниэль на мгновение остановился, окинув взглядом розовую кожу обычно бледной ладони. Горячая вода оставила свой след, и скрывать это явление почему-то не хотелось. А что он мог сказать? Правда сейчас казалась самым легким способом упасть лицом в грязь. То, что он обжег себе руки, вспоминая о тепле чужого касания и наказывая себя за лишние чувства, уже звучало смешно и нелепо. — Ты преувеличиваешь. То, что ты назвал «травмой», трудно назвать даже ожогом первой степени, Леон, — ответил судмедэксперт, и голос звучал на редкость обыденно. Хотя внутри пряталась легкая тревожность от такого заметного сокрытия истины. Пятно не уменьшалось. Судмедэксперт начинал злиться на себя за собственную беспомощность и невозможность выполнить элементарную задачу. Он потянулся к налипшему снегу кончиками пальцев, что пострадали в разы меньше. Но в этот момент на него опустилась густая тень, поглощающая утренний свет. Замерев, он медленно разогнулся, уставившись на вновь чересчур близко стоящего Леона. Смотреть на страдания Андерсона было неприятно. Мартен пропустил слова о «преувеличении» мимо ушей, продолжая старательно осматривать чужие ладони на предмет порезов, волдырей или прочих поводов обратиться в больницу. Однако резкие, но четкие движения не давали вглядеться. Он чувствовал себя идиотом, заставившим раненого человека так отчаянно пытаться исправить его же ошибку. Он был уверен в том, что на его шее висел долг, обязывающий исправить ситуацию. Сделав пару мелких шагов, он остановился практически вплотную. Как только судмедэксперт различил чужое присутствие в своем личном пространстве, за что инспектор сейчас переживал больше всего, он тяжело вздохнул, оглядывая пятно: — Реально, док, извини, — буркнул он, запустив руку в растрепанные кудри. — Дай помогу. И прежде чем Натаниэль успел возразить или упомянуть о нарушении границ, Леон едва согнул ноги в коленях, наклоняя корпус к следу от грязного снега. Его рука стала усердно очищать шерсть от едкой грязи из-под колес, а взгляд сосредоточенно высматривал места, где эта грязь имела совесть остаться. Он не стал смотреть на реакцию своего консультанта. Не хотел. Знал, что в глазах того сейчас либо блещет самодовольство, либо отражается неприкрытая брезгливость. Видеть подобную реакцию было сродни адскому унижению. Однако он был безбожно неправ. Андерсон не мог пошевелиться, наблюдая за скрупулезными движениями у своего колена. Зрачки, кажется, сузились до размеров атома от осознания того, насколько сократилось расстояние, с недавних пор несущее высокую значимость. Голова инспектора практически упиралась в его ребро. Стук сердца отразился в ушах звонкими ударами. Он был еще ближе, чем вчера. По собственной воле. По собственной вине. Натаниэль ощущал себя чертовски глупо, чувствуя, как его ноги начинают подрагивать от напряжения. И все же пятно становилось бледнее от сильного трения широкой ладони о ткань. Помощь Леона возымела успех. И как только от грязного следа осталось лишь одно напоминание в виде легкой влаги, низкий голос прервал неловкое молчание: — Не хочешь рассказывать о руках — не рассказывай. Но как только доедем к отцу — хотя бы бинт наложим. — Сделав пару легких хлопков по подолу пальто, ныне плотно прилегающему к колену, он разогнулся и тут же отпрянул на пару шагов. — В медицинском же точно учили, что травмы нужно лечить. Возвращение дистанции дало легким свободу, и Андерсон наконец смог стабильно дышать. Теперь в голову стали проникать мысли, вызывающие волнение, пробирающее до костей. Пусть Мартен и сократил это расстояние осознанно, лишь за пресечением чувства вины. Пусть жест этот выглядел скорее механически, чем трепетно. Но слова его звучали как неосознанная забота. Вот только являлась ли эта забота плодом воспаленного воображения судмедэксперта? «Как глупо и как по-детски… Столь унизительного чувства я еще не испытывал. Рассуждать на тему заботы мне не доводилось много лет. Я не нуждаюсь в ее проявлении. Что я должен предпринять для завершения этого психологического ужаса?» — В медицинских университетах действительно учат оказанию первой помощи, — парировал Натаниэль, и голос его стал звучать на порядок привычнее слуху. Бархатистый и твердый, словно речь профессора, излагающего заученный до дыр материал. — Однако не стоит забывать, что я не врач в классическом понимании. Мои пациенты не чувствуют боли, и лечение им не требуется, — он хмыкнул, пряча руки, что так привлекали внимание, в карманы. — Мое здоровье в полном порядке, инспектор. Столь жалкие мелочи никак не касаются моей продуктивности. Мартен сощурил глаза, уловив знакомую интонацию. Руки Андерсона оказались вне поля зрения, и ему оставалось лишь догадываться, насколько тяжелой была его травма. Это не должно было его касаться. У каждого есть право о чем-то недоговорить. Даже у подозреваемых имелось право хранить молчание до вступления в дело адвоката. Но сейчас это молчание будто желало уколоть. Ведь не так давно стало казаться, что недосказанности отступили. Неустойчивое доверие было выстроено с великим трудом. Кирпичик за кирпичиком. Теперь же Леон видел, как его отбрасывает назад, вновь закрывая часть приоткрытых дверей. — Сделаю вид, что я поверил, — выдохнул инспектор, наконец отрывая взгляд от спрятанного объекта наблюдения. Будто ничего не произошло. Будто все, что сейчас творилось в его мыслях, не имело значения. — Пошли в машину, потерпевший. Нам есть что обсудить. Натаниэль вдруг остро ощутил наличие колбы с нитью в кармане своего пальто. Свернутый вдвое истинный отчет тоже всплыл в памяти, будто напоминание о настоящем, что было гораздо страшнее этих несвойственных чувств к инспектору. И, как обычно, тема для разговора сводилась к работе. Это не было катастрофой, но отрезвляло сильнее любого холодного душа. Расследование было тем, что их связывало. Не больше, не меньше. Оба проследовали к джипу. Старый салон не успел остыть, а бледные щеки и кончик носа Андерсона, будто пропитавшиеся морозом, мгновенно начали краснеть. Расположившись на пассажирском сидении, он со всей присущей аккуратностью поставил тяжелую сумку на колени. Где-то между всех бережно сложенных вещей и ноутбуком торчал край документа, вероятно, нужного следствию. Судмедэксперт окинул свой багаж взглядом, заранее формулируя начало тяжелого диалога. Как только дверь с водительской стороны хлопнула, окончательно отрезая их от холодного мира, Леон сходу поднес руку к внутреннему карману куртки. Тянуть с этим разговором не имело смысла. Как только запонка, окруженная тонким слоем пластика зип-пакета, оказалась между пальцами, он вновь протянул ее Натаниэлю. — Надо с этим что-то сделать, — угрюмо произнес он, задумчиво разглядывая блеск золота в тусклом свете салона. — Я думал про независимую экспертизу… Но если понесу туда улику сам — возникнут вопросы. Вещица в руках инспектора вновь начинала вводить в состояние саспенса. Такая очевидная улика, чудом оказавшаяся в нужных руках, давила сильнее, чем все, что происходило накануне. Натаниэль еще пару мгновений молча оглядывал запонку, будто собирая рассыпанные мысли воедино. Другого подходящего момента быть не могло. Он, не проронив ни слова, зеркально залез рукой в свой карман, выудив оттуда ту самую небольшую колбу с окровавленной нитью внутри. — Мне тоже удалось найти значимую зацепку, — проговорил он, повертев в руках стекло. — Независимая экспертиза принесла бы много пользы, Леон. Но ты, безусловно, прав насчет образа сотрудника полиции со значимой уликой в руках на пороге лаборатории, — он вздохнул, мысленно перебирая все возможные связи, что имелись в его нескудном арсенале. — Я могу оказать содействие. В университете Макгилла есть профессор, питающий ко мне чрезмерное уважение. Вопросы могут показаться ему лишним шумом в диалоге. Веки Мартена широко распахнулись, как только в зоне видимости показалась окровавленная нить, окруженная прозрачными стенками колбы. Андерсон самостоятельно пошел на риск, скрывая улику ради дела. Но только ли дело являлось причиной? Неужели он так рассчитывает на возвращение убийцы сестры, что много лет назад совершил свое деяние? Другого объяснения в ограниченном рамками сознании инспектора просто не находилось. — Что это? Нитка? — озадаченно спросил Леон, не сводя пристального взгляда с содержимого. — Да. Нить находилась в одной из ран на лице жертвы. Материал внешне напоминает шелк. Простые рабочие не выбирают подобных одеяний. Ее наличие с легкостью подтверждает принадлежность запонки к убийце Джеймса Уилсона, — он протянул колбу вперед, ожидая, пока рука собеседника окажется на достаточно близком расстоянии, чтобы вовремя избежать такого желанного прикосновения. — Однако я спешу вернуться к твоему предложению. Подтверждение состава материала важно не меньше, чем образец ДНК на запонке. Нам стоит посетить университет, прежде чем направиться к твоему отцу. Инспектор перехватил улику, поднося ближе к лицу. Будто что-то выискивая, глаза метались по содержимому. Запекшаяся кровь, по всей видимости убитого, окутывала образец. В анализе ДНК не было смысла, но все же подтверждение напрашивалось само собой. Сосредоточенный взгляд вдруг нашел лицо напротив. Лик его обрел новую степень серьезности и какой-то нечеловеческой решительности. Колба тут же была всунута в руки консультанта вместе с запонкой, все это время находящейся между пальцев второй руки. — Заедем. Только пойдешь сам. — В ту же секунду он прокрутил ключ зажигания, и старый мотор издал низкий рев, оповещая об очередной скоростной поездке. — Не хочу физиономией светить перед всеми этими профессорами. Натаниэль кивнул, убирая улики в карман верхней одежды. И прежде чем Леон успел тронуться с места, в руках Андерсона оказался лист, обернутый в файл. Нужно было выложить все, что было у него в арсенале, прежде чем тот сможет выстроить собственный план действий. — Нет проблем. Твое присутствие необязательно, — вымолвил он, протягивая бумагу Мартену. — Но прежде взгляни. Я думаю, документация возымеет пользу. Услышав шуршание бумаги и пластика, Леон оторвал свое внимание от руля. В руках судмедэксперта оказался небольшой отчет. Он бросил взгляд на спокойное лицо напротив, оценивая ситуацию. В глазах светились какие-то полные надежды искры. Однако эта надежда была хорошо спрятана в черных зрачках. Протянув руку, он перехватил свернутый пополам лист и, достав его из файла, вчитался. Натаниэль вновь пошел против правил. Сделал то, за что обычно, в лучшем из случаев, увольняют. Не поддался такой завсегдатай в его поведении гордости. И все ради того, чтобы помочь. — Ты зачем подставился? — ошарашенно прошептал инспектор, вновь найдя серые глаза своими. — Блять, Нат, а если кто-то узнает? Тебя уволят. Или посадят. Мне и так по горло хватает того, что ты мелькаешь перед подозреваемыми, — выпалил он на одном дыхании. Мозг начал в красках рисовать неприятные картины, нагоняющие безумное чувство вины. Андерсон едва заметно улыбнулся, отворачиваясь к стеклу. Прижав сумку к себе, он поудобнее устроился на старом кресле, отныне не вызывающем отвращения. Потертый салон стал казаться уютным и теплым. Чем-то, что однажды спасло его от холода набережной. Чем-то, что уже пару недель безотказно сближало его с Леоном. Чем-то, что отчасти стало виновником этой спонтанной посиделки в обветшавшем салуне, где Мартен окончательно перестал казаться простым невеждой из низких слоев общества. Он перекинул через плечо ремень безопасности и защелкнул его у бедра. Звук раздался в тишине автомобиля, будто подстегивая ответить. Судмедэксперт практически уткнулся носом в стекло, когда наконец решился что-то сказать: — Переживаешь, что потеряешь доступ к важным деталям? Или причина заключается в ином? Леона словно окатило холодной водой. Ровно до этого момента он ни разу не задумывался о том, как часто последнее время трясся за спокойное существование своего консультанта. Боялся, что его психика не выдержит нахлынувших жизненных обстоятельств. Боялся, что дело с Кампбелами затронет его. А теперь боялся, что тот потеряет карьеру или свободу. Слишком много тревоги за того, кто совсем недавно портил настроение одним своим присутствием. Но вопрос почему-то заставил его спрятать взгляд в лобовом стекле. Пусть Натаниэль сам прервал столь короткий зрительный контакт, смотреть на того, кто вызывал волну непонимания в собственной голове, ощущалось как уставиться на полуденное солнце без темных очков. Жгло глаза и, почему-то, совесть. Молча вынув телефон из кармана, он вбил в навигатор адрес названного Андерсоном университета и моментально тронулся с места, выезжая на оживленную дорогу. Гул проезжающих мимо машин и ледяного ветра за окнами фоном звучал в ушах. Мартен продолжал раздумывать над заданным вопросом. Что же «иное» являлось причиной его переживаний? Почему ему внезапно стало не плевать на жизнь судмедэксперта? Ответа не находилось. И прежде чем они попали в пробку или встали на красном свете светофора, что повлекло бы за собой разъедающую тишину, он тихо пробормотал: — Жил же я как-то раньше без этих твоих деталей, — он выдохнул, пытаясь смириться с собственными словами, по его мнению, совершенно не имеющими смысла. — Просто не геройствуй лишний раз. Тогда и причин искать не нужно будет. Остаток дороги до университета Макгилла они провели в тишине. Натаниэль так и не решился на словесную реакцию, чувствуя, как вот-вот сорвется на лишнюю прямоту. Ему было достаточно этого уклончивого ответа, что он услышал мгновения назад. Леон переживал за него, и причиной была не работа, а что-то личное. Его чувства было трудно описать. Бабочки в животе отсутствовали, но, возможно, ему лишь хотелось так думать. Ведь, в его понимании, это чувство было придумано обществом, любящим слезливые истории о романтике, в которую верилось с трудом. И все же внутри что-то шевельнулось от той надежды, что дал ему инспектор. По крайней мере, ему хотелось думать, что эта надежда была не надумана им самим. Как только джип остановился на парковке перед мрачным серым зданием университета, Мартен остался в тихом одиночестве. Он пристально смотрел вслед Натаниэлю, быстро скрывшемуся за забором. На соседнем сидении осталась стоять его сумка как твердое напоминание о его перманентном присутствии в этом дне. А возможно, и в дальнейшей жизни. Вот только сколько еще продлится это их теплое общение? Вернется ли все на круги своя? Мартен еще долго размышлял над тем вопросом, на который уже дал свой ответ. «Или причина заключается в ином?» Друзья всегда казались ему роскошью для бездельников и ветреных людей. Тяжело было назвать другом того, с кем пару раз пересекся в баре или перекинулся парой слов в интернете. В его понимании друг — это близкий человек, чье присутствие вызывало как минимум доверие. Тот человек, кому не стыдно поведать о своих самых темных и личных сторонах. У него был Вилли, а на большее даже не хотелось рассчитывать. Привязанность к нему обусловливалась дружбой длиной в десятилетия, тысячами пережитых вместе моментов и совместным взрослением. И каков был его ужас, когда его голову посетило осознание: Похожие чувства он начинал питать к Андерсону. Это не вязалось ни с одной установкой в его голове. Наличие привязанности к человеку, нарочно выводившему его из себя, никак не получалось переварить. Эта привязанность не была кровной, как с Тремблеем. Она находилась на этапе зарождения, но уже явно проявлялась в таких простых вещах, как страх за чужую жизнь. Причина наличия этого чувства не приходила в голову. Инспектор пытался поставить перед собой четкий вопрос, дабы избавить себя от расплывчатости представлений: «Почему?», «С какого момента?», «Что на это повлияло?». Вот только эти вопросы продолжали висеть в воздухе, подобно летней духоте. Они душили. Они заставляли метаться по собственному сознанию в поиске несуществующих ответов. В машине стало душно. Высокое горло велюровой кофты вновь начало душить, а эта сраная этикетка тереть поясницу. Рука судорожно нащупала пачку сигарет в кармане куртки. Он дернул ручку двери и выскочил наружу, доставая сигарету на ходу. Встав спиной против ветра, он чиркнул зажигалкой, и спустя считанные секунды изо рта вырвалось увесистое облако серого дыма. Вряд ли курение было разрешено вблизи учебного учреждения, но правила сейчас волновали его в последнюю очередь. Сигарета быстро превратилась в крошечный бычок. Он достал вторую, и как только зажигалка издала очередной скрипящий звук, поднимая вверх огненную струйку, из-за спины раздался голос, который вертелся в голове со вчерашнего дня: — Ты вновь разрушаешь свой организм, Леон. О, как же Мартену сейчас хотелось спрятаться. Куда угодно, лишь бы не смотреть в серые глаза вновь и не чувствовать себя на грани неловкости и всепоглощающего стыда. Он стоял и нервно цедил никотин из-за сомнительных размышлений о человеке, находящемся позади него. Табак так и не сумел загореться. Он пялился на сигарету в своих пальцах, чувствуя, как целая стая мурашек пробегает по спине. — А ты вновь передвигаешься как привидение. Но я же молчу, — хрипло бросил он, небрежно складывая курево обратно в пачку. Обреченно и нарочито медленно обернувшись, он попытался придать виду обыденности. Однако взгляда он стал избегать. Будто это может что-то изменить. Хотя вряд ли это была попытка исправить поломку в своей голове. Скорее жалкая проба оставаться на плаву и сосредоточиться на более важных вопросах, чем глупые размышления о необъяснимой привязанности к человеку, дружба с которым казалась разделом фантастики. Натаниэль поморщился от стойкого запаха дешевого табака, до конца не выветривавшегося из воздуха вокруг джипа. И вновь это непреодолимое желание выбросить пачку раковых палочек на свалку и сунуть в руки Мартену антистресс, который можно вертеть в ладонях вместо поглощения активатора карциномы. И все же, когда глаза напротив так старательно стали избегать визуального контакта, смешанные чувства пронзили его грудь. Что он сделал не так? Может, сказал? Почему вдруг инспектор стал таким отрешенным? — Результаты отправят на мою электронную почту в течение двадцати четырех часов, — произнес он, не оставляя попыток поймать чужой взгляд. — Как я и ожидал — вопросов не возникло. Благодарность, которую сейчас испытывал Леон, нельзя было описать банальными словами, которые произносили в будничных диалогах. Но красивая речь не была его профилем. Он умел давить на подозреваемых. Умел поддержать диалог с постоянными посетителями салуна Вилли. Мог сказать классическое «спасибо», что совсем недавно вызывало прямое отторжение. Но этого было чертовски мало. Пальцы нервно сжали манжету куртки в попытке унять эту внутреннюю тряску. Он молча стоял перед судмедэкспертом, словно забыв реплику на важном представлении. Тишина затянулась, и все, что он смог себе позволить, так это кивок головой. Жалкий и настолько незначительный, что грудь сдавило от неудовлетворенности собственной реакцией. И вновь попытка включить поломанный речевой аппарат, которая все же увенчалась успехом, хоть и сомнительным: — Я могу что-то сделать? — он замялся, понимая, насколько убого звучит. Эта открытая бескорыстность от Андерсона ощущалась как мираж в пустыне, что растворится, стоит только приблизиться. — Взамен. Только скажи, что хочешь. Натаниэль с интересом наблюдал, как Мартен тупит взгляд, рассматривая трещины на асфальте. «Взамен». Возможно, раньше он бы потребовал ответной компенсации за свои старания или вовсе не стал бы совершать подобных подвигов, балансируя на грани закона и совести. Но сейчас эта мысль показалась ему настолько уморительной, что сдержать искренний смех было невозможно. Его плечи мелко затряслись, а веки плотно сомкнулись, оставляя в уголках глаз пару мимических морщин. Губы растянулись в широкой улыбке, обнажая ряд верхних зубов. От былой холодности не осталось и следа. — Взамен? Ты мыслишь очень узко, Леон, — сквозь остаточные смешки выговорил он. — Мне не нужны материальные подношения. Тем более рыцарские подвиги, на которые ты явно способен. Инспектор стремительно поднял взгляд, расслышав незнакомое для себя звучание обычно ледяного голоса. Картина, написанная перед глазами, заставила челюсть едва заметно упасть вниз. Неестественно живое для судмедэксперта выражение лица повергло в шок сильнее любого неожиданного открытия. Мартен видел, как лицо, казалось, сделанное из фарфора или мрамора, задышало. Видел, как в уголках глаз появились эти крошечные морщинки. Видел, как на правой щеке появилась отчетливая ямочка. И этот неизвестный ранее звук смеха буквально вносил хаос в и без того спутанные мысли. Казалось, что перед ним стоит другой человек. Не тот, что годами ухмылялся при виде его раздражения. И даже не тот, что безжизненно существовал рядом последнюю неделю. А новый, реальный, цепляющий годами замыленный на лица взгляд. И этот новый человек так благородно отверг его попытку благодарности. — Нет. Так не пойдет, — отставив замешательство, выдал Леон. — Ты и так сделал больше меня. Хоть что-то, Нат. Смех наконец уступил вязкому теплу, разливающемуся где-то внутри. Натаниэль покачал головой, неосознанно подступив ближе. В порыве мимолетного веселья он совершенно забыл о выстроенных границах, которые желал, но не имел права нарушить. Еще какое-то время он молча разглядывал рассредоточенное лицо Мартена, уже позабывшего о сокрытии взгляда. Сейчас его голубые глаза выискивающе смотрели на него, и только глядя в них можно было различить ту благодарность, что он пытался донести. — Хорошо. Если твои принципы не допускают бескорыстности, я назову свое желание, — голос прозвучал тихо, но на редкость снисходительно. Инспектор, кажется, стал понемногу расслабляться, услышав согласие на свой ультиматум. — Сегодня ты поведаешь мне историю о том, как зародилась твоя любовь к этой табачной отраве. И не стоит пытаться уйти от ответа. Я приму это за ту «неблагодарность», которую ты так опасаешься проявить. Леон на секунду застыл, будто его пронзил металлический шест, сковывая все движения. Рассказ о смерти мамы не должен был быть способом благодарности. Воспоминания о первой выкуренной сигарете на балконе рядом с Вилли без спроса выбрались наружу, оставляя после себя горький, но теплый отпечаток прошлого. Однако эта посиделка с лучшим другом быстро была перекрыта старым воспоминанием о маме. О том, как он сидел у больничной койки и держал хрупкую руку умирающей родительницы. Как выглядело ее бледное лицо в свете больничных ламп. Как ночью в тишине квартиры раздался тот проклятый звонок из этой больницы, по завершении которого из спальни отца раздались всхлипы, которые мальчик слышал лишь единожды. Как отец сорвался с места, оставляя сына в неведении, страхе и безысходности. Как крышка деревянного гроба захлопнулась, оставляя лицо мамы лишь в воспоминаниях, что с годами начинали стираться. Красный шарф, обмотанный вокруг шеи, вдруг стал тяжелым, словно крупная цепь, тянущая вниз. В эту секунду он напоминал не только присутствие отца, но и мамины руки, кропотливо сплетающие петли шерсти воедино. — Это не самая веселая история, — выдохнул инспектор, потянувшись рукой к шее, пытаясь освободить себя от навязчивых воспоминаний. — И все же я желаю выслушать ее, — с неожиданной мягкостью вымолвил Андерсон, уронив взор на красный шарф. Новая деталь, не так давно появившаяся в образе Мартена. И снова это мягкое звучание вечно ледяного голоса. Леон сейчас отчаянно ругал себя за то, насколько вчерашнее «Отдыхай, Леон. Пожалуйста» намертво засело в голове. Ему необычайно хотелось услышать этот тембр еще раз. Как бы мозг ни протестовал, фраза крутилась в мыслях без права на остановку. И вот его желание было исполнено, но ожидаемого облегчения или хотя бы доли радости оно не принесло. Лишь только очередной удар по толстым стенам его рамок, не подразумевающих подобную зацикленность. «Точно поехала крыша. Это просто голос, Мартен. Тот же, что раздражал тебя все эти годы. Угомонись.» — Ладно. Я расскажу, — буркнул Леон и, кивнув на дверь с пассажирской стороны, сам дернул за ручку, усаживаясь за руль. Но закрываться не спешил. — Только мне не нужна твоя жалость. Держи в уме. Судмедэксперт проследил взглядом за внезапным перемещением Мартена. Попытка скрыться от вопроса была очевидна, но не вызывала осуждения. Вряд ли его страсть к никотину была вызвана детским интересом, на который он сетовал ранее. Вот только что такого трагичного произошло в жизни инспектора, что история вынуждала его просить отставить жалость? — Договорились. Я способен изолировать эмоции, если того требует ситуация, — проговорил он, обходя машину на пути к своему месту.

***

Первые тридцать минут поездки в салоне автомобиля царило напряженное молчание. Никто не решался заговорить, созерцая зимнюю картину города: чуждые обоим рождественские декорации рябили за окнами, подобно гирлянде на елке, прохожие, укутанные в теплые одежды, сновали по улицам города, озираясь на снежную сказку вокруг, а яркое зимнее солнце било в глаза, отражаясь от снега, устилающего улицы. Умиротворение, царившее снаружи, напрямую разнилось с происходящим внутри каждого из присутствующих в машине. Ведь обоих терзала тревога, растущая с каждым новым оставленным позади километром. Леон до дрожи опасался встречи с отцом, предвидя тяжесть личного разговора. Ведь в последний раз они общались с глазу на глаз более полугода назад. Жан-Клод не рассказывал о себе практически ничего. Сын подтверждал стабильность в его личной жизни лишь по отдаленному голосу Венди, изредка болтающей с кем-то на фоне. Да и причина визита напрягала не меньше. Просить помощи у отца казалось легким способом уничтожить собственное эго и, что самое главное, хлипкое уважение родителя. А вот внутри Натаниэля тревога присутствовала перманентно. Новое знакомство волновало его гораздо меньше, чем произошедшее менее часа назад. Он знал, что нейтрального отношения у отца Леона не вызовет. Либо матерый бывший полицейский невзлюбит его легкую манерность и будет крайне взбешен присутствием своего гостя, либо ситуация сыграет ему на руку, и, как происходило зачастую, в доме родителя инспектора он вновь покажет лишь лучшую свою сторону, вследствие чего его будут ждать на следующих выходных. Другого было не дано. Однако он до чертиков боялся того, что за целый день его непонятное состояние будет заметить легче, чем на мимолетных рабочих встречах. Да и повышенное внимание со стороны Мартена не давало успокоить сознание. Ведь теперь оно само начинало визуализировать то, чего он старался избегать. Тишина давила на Андерсона, заставляя поглядывать в сторону инспектора каждые полминуты. Его сосредоточенное лицо разнилось с помутненным взглядом. По всей видимости, мысли его сейчас были далеко от реальности, а перед глазами он видел не дорожные знаки, а что-то личное. Судмедэксперту безумно хотелось нарушить это молчание. Разбавить хоть чем-то, чтобы не чувствовать себя бомбой замедленного действия, грозящей вот-вот выпалить какую-то личную ересь. — Ты обещал рассказать… — успел сказать он, прежде чем перед джипом на еще более высокой скорости проехала компактная желтая машина. Их нагло подрезали. Леон резко ударил по тормозам, выруливая вправо. Всех присутствующих в салоне повело вперед, оттягивая ремни безопасности, а затем вжало в кресла. Виновник происшествия уже давно скрылся из зоны видимости, оставляя после себя лишь адреналин, бурлящий в крови после резкой остановки, и тупую боль в ребрах от идеально сработавших ремней безопасности. — Уебок! — воскликнул Мартен, как только джип остановился на обочине, а опасность миновала. — Глаза в жопе или где?! Сука, я бы всех их пересажал лет на пять! Натаниэль, едва привыкший к скорости, на которой ездит старенький джип, сейчас чувствовал, как сердце пытается выпрыгнуть из грудной клетки. Конечно, его не раз подрезали на дорогах за немалый стаж вождения. Но, если вглядываться в детали, он никогда не развивал скорость выше девяноста километров в час. Всегда водил аккуратно и в критических ситуациях выходил сухим из воды. Сейчас же он чувствовал, как жизнь виснет на волоске. И, несмотря на собственную панику, разъяренный голос слева заставил обернуться. Щеки Леона покраснели, а на лбу выступила испарина. Глаза его бешено метались по лобовому стеклу, видимо, продолжая выискивать давно исчезнувшую желтую машину. Ему вдруг впервые стало жутко в присутствии Мартена. Частые срывы инспектора не были сюрпризом. Это была основная черта его характера, сходу бросающаяся в глаза. И все же после всего, что инспектор говорил за последние дни… всего, что он делал… после проявления всех тех скрытых сторон, что начали вызывать это тянущее тепло в груди, агрессия стала казаться чем-то из ряда вон. Чем-то, чего не должно быть в их новых взаимоотношениях. Тем, чего он не хотел слышать. — Леон… — начал Андерсон в отчаянной попытке успокоить инспектора. Но договорить не успел. — Что? Я знаю, что обещал рассказать. Ты пиздец как не вовремя, Нат, — перебил Леон, ударив руками по рулю так, что громкий гудок разразился в унисон с его голосом. По всей видимости, он принял это обращение за толчок к тому неприятному разговору, что был обещан ранее. Следом за восклицаниями последовал тяжелый вздох, должный хоть немного усмирить пыл. Мартен упал головой на руль, закрыв глаза. Стало стыдно за то, что он вновь не сумел проконтролировать себя. Сорвался на невиновного человека и лишь укрепил представление о своем скверном характере. Злость постепенно сменялась на холодное опустошение, а тишина, повисшая после его всплеска, начала звенеть в ушах. — У меня мама умерла, — выпалил он, не сдвинувшись с места. Руки продолжали крепко сжимать руль, поддаваясь напряженным мышцам. — Мне тогда стукнуло четырнадцать. В общем, не скажу, что было сладко. И Вилли тоже мать потерял. — На какое-то время он замолчал, давая усвоить вытянутое тисками откровение. Хотелось удостовериться, что слов сожалений не поступит. Однако прошло с десяток секунд пустой тишины. Жалости не последовало. Лишь ощущение пристального взгляда и звук чужого дыхания в тишине автомобиля, вдруг ставшей чуть тише. — В общем, мой друг притащил ко мне домой пачку сигарет своего дядьки… ну и мы растянули по одной. Думали, так легче будет справиться, — горький смешок сорвался с его губ, прежде чем он наконец оторвал голову от руля. Инспектор не стал смотреть на своего собеседника. Было стыдно и непривычно. Плавно вжав педаль газа, он вновь выехал на дорогу. И как только машина набрала нужную скорость, он все же решил договорить: — Легче не стало, а курить бросить не могу. Это все. Натаниэль не мог оторвать взгляд от профиля Леона, даже когда они сдвинулись с места. Привычка смотреть в окна, имитируя контроль, коим он дорожил, стала похожа на фоновый шум. Горькое осознание пронзило его разум. Вот она — истинная причина зависимости Мартена. Смерть родителя. Он сам будет стоять у могилы создателя через пару недель. Знал, как никто другой, что люди не вечны и рано или поздно все окажутся на такой привычной ему секционной каталке. А затем и в деревянном ящике под землей. Но не мог, да и не хотел представлять, каково это — потерять мать. — Я понял, — тихо произнес он, не отрывая взгляда от напряженного лица напротив. — Мои дополнения будут излишни, но все же… я рад, что смог услышать об этой части твоей жизни. — Он поджал губы, с трудом разворачиваясь к окну. Пейзаж плавно перетек в густые заснеженные леса. Но он смотрел лишь в отражение стекла на человека, что впервые рассказал о своем прошлом. Поговорил с ним о чем-то помимо работы и обсуждения их вечных игр в догонялки. И, пусть под давлением, но все же доверил ему то, что такие люди, как он, не рассказывают первым встречным. Натаниэль желал узнать еще хоть что-то. Хоть малейшую часть из биографии грубого копа. Узнать, что сделало его таким, какой он есть сейчас. Но слова были излишни. Поэтому, прежде чем сменить тему или окончательно замолчать до приезда, он решил поставить точку в диалоге: — Следи за дорогой, Леон. Думаю, нам стоит помолчать. Видимо, это то, что получается у нас в разы лучше, чем светские беседы. Когда заветные слова наконец были произнесены, напряжение с мышц Мартена спало, оставляя после себя приятную расслабленность. Андерсон был как никогда прав. Вечные разногласия канули в Лету, но на замену им пришли вечные недомолвки, находящиеся в опасной близости с тягостным открытием темных частей их душ. Тишина была тем, что требовалось им обоим. Время на обработку информации и просто, чтобы выдохнуть. Инспектор поймал себя на том, что он впервые не против закрыть рот на замок. Ведь он не чувствовал прежней нервозности, вызванной смятением от тишины. Не хотел заглушить молчание музыкой, как делал это ранее. Ему было комфортно находиться в присутствии судмедэксперта. Это пугало, но размышления о подсознательном страхе он решил оставить на потом. Не хотелось накручивать себя перед долгожданной встречей с отцом, которая сейчас была первостепенной в его списке причин для тревоги. — Ладно… — выдохнул он, слегка выжимая педаль тормоза. — Тише едешь — дальше будешь, да? Час тишины звучит как план, — он усмехнулся, планируя наконец утихнуть и сосредоточиться на дороге, однако слова встали поперек глотки, рьяно просясь наружу. Тихо прочистив горло, инспектор практически прошептал: — Спасибо, Нат. Ну… что не стал сопли распускать. И что интересуешься… Натаниэль практически вздрогнул, услышав крайние слова и почувствовав снижение скорости. Видимо, его короткая речь о дороге возымела вес. Корпус дернулся, чтобы развернуться к водительскому сидению и сказать о том, что благодарность за собственные желания ему не требуется, но он успел вовремя остановить необдуманный порыв. Его все еще терзали сомнения касательно того, что сейчас чувствует Леон. Показаться идиотом, придумавшим себе взаимность, не хотелось совсем. Ему требовалось убедиться в собственных догадках или же опровергнуть их, дабы не держать себя в подвешенном состоянии. И он был убежден в том, что осуществит собственные планы именно сегодня. В его распоряжении был целый день. День, когда все должно встать на свои места. — Благодарности излишни. Приятной дороги, Леон, — проговорил он, наконец фокусируя взгляд на пейзаже за окном. Хотя та самая надежда, что он теплил в глубине души, дополняла сказанное: «Хочется думать, что мое присутствие дает тебе ощущение того покоя, в котором ты нуждаешься.»