Коллекционер

Скрежет старого двигателя и протяжный гул ветра за окнами были единственными звуками, нарушающими тишину в салоне джипа. Вскоре городская картина сменилась на череду густых лесов. Нетронутая природа бросалась в глаза во всей красе, но никто из присутствующих в салоне не лицезрел зимний пейзаж. Леон, несмотря на бурлящий котел из навязчивых мыслей в своей голове, внимательно следил за дорогой, желая хоть немного абстрагироваться и зацепиться глазами за знаки, дорожную разметку и остальные машины, изредка мелькающие неподалеку. Но та тишина, что ранее давала чувство комфорта, вдруг начала отдаваться надоедливым звоном в ушах. — Скоро доедем, док, — бросил Мартен, не отрываясь от лобового стекла. Попытка удостовериться в стабильности происходящего. — Ты как там? Не надоело на одно и то же в окно пялиться? Одни деревья. Ответа не последовало. Молчание, повисшее после его слов, могло значить что угодно: принципиальную хватку за установленные ранее правила, бойкот из-за эмоционального всплеска после едва не случившейся катастрофы, а может, и банальное нежелание вести диалог. Леон на секунду бросил взгляд вправо, чтобы проверить своего пассажира, но картина его премного удивила. Голова Натаниэля была плотно прижата к стеклу так, что пряди на идеальной укладке слегка приподнялись. Руки, держащие сумку, заметно расслабились. И то, что бросилось в глаза сразу — веки были сомкнуты, пряча вечно острый взгляд. Он спал. Вид Андерсона был безмятежен и так непривычен глазу. Ранее Мартен уже сталкивался с его сном в собственной машине, но как только инспектор появился, явление это продлилось не больше полуминуты. Тогда это можно было обосновать разбитым состоянием, причина которого выяснилась позже. А сейчас судмедэксперт мирно отдыхал на переднем сиденье, по всей видимости, почувствовав укачивание от долгой езды. Он издал подобие смешка, больше похожего на шипение. Тихо, чтобы не разбудить. Как будто посторонних шумов было недостаточно для пробуждения. Но всё же задумываться о собственном действии он не стал, объяснив его себе привычкой и банальным уважением. Он вновь сфокусировал внимание на дороге, вдруг перестав чувствовать терзающее его минуту назад напряжение. «Пусть спит. Из него отец все соки выпьет. Я-то привык к его характеру, а вот местная интеллигенция вряд ли его осилит.»

***

Время тянулось неприемлемо долго, заставляя Леона нетерпеливо барабанить пальцами по рулю. Эта уступка, на которую он пошел, снижая скорость до вызывающей чувство спокойствия у Андерсона, сейчас была очень некстати. Ведь природные позывы устанавливали свои правила, давящие на рассуждения. Роботизированный женский голос навигатора озвучил оставшийся путь. Двадцать километров. Нужно было срочно найти ближайшую заправку. И вот, когда Мартен уже начинал подумывать об остановке возле густо засеянной лесной черты, на горизонте появилась небольшая постройка, ознаменовав крошечную победу в борьбе с собственным организмом. Джип впервые за долгое время плавно затормозил на парковке, так, чтобы сон пассажира ничего не потревожило. Инспектор сам был поражен своим навыкам аккуратности вождения, но на удивление времени не осталось. Выскочив из автомобиля, он со всей присущей аккуратностью прикрыл дверь. Вероятно, спустя пару минут она нагло откроется, впуская внутрь салона ледяное дыхание зимы, но он и не планировал задерживаться в уборной слишком долго. Так и произошло. Мартен отделался от долга перед организмом так быстро, как только смог, и сходу направился обратно к автомобилю. Зеркала в уборной он в упор игнорировал. Ведь видеть то, во что он превращался, приравнивалось к очередному погружению во фрустрацию, грозящую разрастись до угрожающих масштабов. Оказавшись на заснеженной улице, первым делом он нашел глазами свой джип. На переднем сиденье всё еще мирно дремал его консультант, видимо, совершенно не чувствуя холода, что впускала всё же открывшаяся дверь. Инспектор быстрыми шагами преодолел расстояние между входом на заправку и припаркованным автомобилем. Как только он уселся на свое законное водительское сиденье, холод наконец прекратил свою экскурсию по салону. Печка была выкручена еще на пару единиц, а тяжелая дверь плотно закрыта с глухим, но внушительным хлопком. Однако звук не разбудил Натаниэля, чей сон обычно был чуток и тревожен. Сейчас же единственной реакцией на хлопок были слегка дернувшиеся брови и последующие едва заметные шевеления. Леон вдруг осознал, что уже какое-то время рассматривает своего неподвижного пассажира. Еще никогда ему не доводилось сосредотачивать свое внимание на его внешности. Безусловно, он имел визуальное представление касательно лица Андерсона, но те детали, что бросались в глаза сейчас, намертво въедались в подкорку сознания по соседству с той самой фразой, брошенной им накануне. Бледная, идеально ровная кожа. Словно фарфор на коллекционных куклах. Она практически светилась, так упрямо контрастируя с чернотой аккуратных бровей и пары прядок волос, выбивающихся из безупречной укладки. Мартену всегда хотелось назвать внешний вид судмедэксперта вылизанным. Почти хрупким. Но сейчас он готов был забрать все свои неозвученные слова назад. Острые скулы и прямой, правильный нос выражали ту скрытую мужественность, что он в упор не хотел видеть. И всё же во сне эти резкие черты лица смягчались, проецируя на внешний вид детскость. Или даже что-то, что так претило им обоим — уязвимость. Длинные ресницы подрагивали, выражая легкую тревожность его грез. Он был похож на статуэтку или скульптуру, вылепленную гениальным художником. И прежде чем инспектор успел себя одернуть, в голову предательски прокралось самое страшное для него слово: «Красивый…» Тяжелый, рваный вздох сорвался с его губ, как только горькое осознание собственных размышлений накрыло его с головой. Красота всегда была для него чем-то ненужным. Чем-то второстепенным и мешающим жизнедеятельности. Это касалось всех аспектов его жизни, будь то внешность, интерьер или бытовые вещи. Самым значимым критерием для него были удобство и функционал. Девушки, окружающие Леона в давние годы, всегда попадали в его жизнь по воле случая, не имея как такового типажа и сходств. Но сейчас, после этих сраных, навязчивых воспоминаний о таком мягком голосе, его барьер покрылся мелкими трещинами, вызывая острый когнитивный диссонанс и смущение. Ведь его отец… его кумир и пример для подражания всегда устанавливал в нем определенные рамки, выход за которые обозначал крах личности и маломальского уважения родителя. В эти рамки входила и личная жизнь. С юных лет он не знал, что влечение может быть не только к противоположному полу. А узнал об этом лишь тогда, когда застал двух своих одноклассниц за поцелуем на заднем дворе школы. Тогда он сам не свой пришел домой, и первым вопросом, заданным отцу в этот день, стал вопрос об увиденном. Тогда Жан-Клод долго распинался о том, что страна поддалась негативному влиянию моды и все эти однополые отношения — лишь извращение и отклонения, которые нужно лечить. Так ему говорила его мать, взращенная в Советском Союзе. Так он считал сам. Но вот сын никогда не испытывал отвращения к подобному роду отношений. Скорее старался откреститься и не ассоциировать себя с ними. Ведь так правильно, да? Так сказал папа, а папа знает лучше. Но Леон вырос. А вместе со взрослением укрепились и его установки. Теперь это был не просто запрет или правило отца. Это было что-то само собой разумеющееся. Как дышать или моргать. Но как можно считать мужчину красивым? Он не мог и не планировал видеть в ком-то вроде Андерсона красоту. То, что он всегда отрицал. То, что заставляло панику разливаться по всем конечностям. Весь мир сейчас трещал по швам, останавливая дыхание и все функции, поддерживающие жизнедеятельность. Так не должно быть. Взгляд моментально уткнулся в приборную панель, стараясь больше не лицезреть ту красоту, что предательски бросилась в глаза. Руки нервно сжали рукава куртки на коленях в жалкой попытке вернуть всё на круги своя. Тщетно. Внутри Мартена сейчас будто прошел смерч, перемешивая и без того беспорядочные мысли. Человек, вводящий его в то плачевное состояние, сейчас спал и даже не подозревал об остановке, и уж тем более о противоречивых мыслях инспектора. Ключ зажигания был моментально провернут, и машину слегка затрясло, прежде чем они сдвинулись с места. Леон выехал на дорогу, крепко сжимая ободок руля. Он был раздражен, смущен и испуган тем всплеском, что ощутил минуту назад. Желания вести беседу не было совсем, и он благодарил высшие силы, что его пассажир спал и не мог задавать неудобных вопросов. Однако радость не продлилась долго. — Как долго я отсутствовал? — раздался хриплый голос с соседнего сиденья. Если бы Мартен не сидел за рулем, ведя машину, вероятно, закрыл бы глаза или попытался бы спрятаться. Но он был в ловушке обстоятельств. Натаниэль проснулся так невовремя, и теперь Леону стоит постараться сделать вид, что ничего не случилось. Сделать вид, что он не разглядывал его спящее лицо и не был поражен его красотой. Легкой эту задачу было назвать нельзя, ведь актер из него был никакой. Его попытки разыграть обыденность будут похожи скорее на детский утренник с дешевыми спецэффектами в виде нарочито серьезного лица и показной уверенности. И всё же другого выбора не было. — Может час, может чуть меньше, — бросил инспектор, еще внимательнее фокусируясь на дороге, хоть всё вокруг сейчас отвлекало его от поставленной задачи. — Спи. Как приедем, разбужу. Минут пятнадцать осталось. Натаниэль огляделся в попытке прийти в себя. Где-то на горизонте уже мелькала россыпь частных домов. Где-то пара аккуратных одноэтажных зданий была огорожена белыми заборами. Рядом пестрили яркие гирлянды, вывешенные на окна и фасады домов, а на одном из участков маленькая девочка лепила снеговика. Чуть дальше были возведены более массивные постройки с двумя или даже тремя этажами. Однако до особняка Микаэля им было далеко. Это были простые, уютные на вид семейные домики с разноцветными крышами, присыпанными снегом, и рождественскими украшениями на газонах. Неужели отец Леона так ценит уют и спокойную, семейную жизнь после стольких лет в одной из самых сложных профессий? Вот только мать Мартена умерла. Бывший комиссар выбрал такое место для одинокой жизни? Или Андерсону еще предстоит узнать детали, о которых ему благополучно не сказали? Но вопреки указанию, вновь отключать сознание желания не было. Судмедэксперт и так чувствовал себя на пике неловкости от потери бдительности и того, что заставил кого-то лицезреть свой безмятежный сонный лик. Это не вписывалось в его картину мира и, что более важно, в образ, скрывающий его от внешней среды. Он наконец нашел глазами Леона, так сосредоточенно ведущего джип. Это его серьезное выражение лица крайне разнилось с обычно беззаботным вождением на высоких скоростях. Сейчас машина ехала спокойно, а поведение самого Мартена напоминало поведение студента на экзамене по вождению. — Что-то случилось? — поинтересовался Натаниэль, метаясь взглядом между дорогой и лицом напротив. — Нет, — сходу выпалил Леон. — Просто не выспался. — Наглая ложь, несущая единственно верное спасение во всей сложившейся ситуации. Андерсон прекрасно понимал, что инспектор врал. Его никогда не волновала собственная бодрость и состояние. Это была дежурная отговорка, звучащая на каждом шагу в диалоге с любым скрывающим что-то человеком. Но вряд ли инспектор расскажет ему чистую правду. Продолжит скрывать истину, пока молчать не станет невозможно. И судмедэксперт подождет. Терпение было его преимуществом перед той непробиваемой скалой, что сейчас так не желает открывать ему потайные части себя. Но рано или поздно все тайны всплывут на поверхность, и уверенность в этом закаляла нервы. К счастью дополнительной викторины из неудобных вопросов не последовало. Это дало инспектору повод мысленно выдохнуть и постараться абстрагироваться. Попытаться забыть этот необъяснимый вброс собственного разума и никогда не возвращаться к этому воспоминанию.

***

И наконец разнообразные дома перестали мелькать за окнами. Джип остановился у двухэтажного коттеджа, слегка выбивающегося из общей картины района. Наружная отделка выглядела до смешного тепло, но внушительно. Стены, выполненные из дерева, ярко выделялись на фоне монохромных соседних домишек, ничем не примечательные, но масштабные окна не были зашторены, впуская, по всей видимости, много света; где-то справа от здания красовалась небольшая пристройка неизвестного предназначения. Не гараж, не лишняя спальня. Возможно, склад или пародия на чердак. К аккуратной резной двери бордового цвета вела расчищенная от снега тропинка, выложенная мелким камнем, а вокруг не было ни единого рождественского украшения. Только теплица, возвышающаяся где-то у забора. — Приехали, — буркнул Леон, уже потянувшись к ручке двери. Но пальцы замерли на металлическом рычажке. Он в красках представил первое знакомство отца и своего консультанта. Неловкое и даже отчасти пугающее. Словно два мира столкнулись на пороге общих интересов. — Ты не обращай внимания на его манеры. Они… можно сказать, своеобразные. Натаниэль был готов выбраться наружу, уже накидывая массивную сумку на плечо. Но слова остановили его, заставляя обернуться на источник звука. — Хуже, чем твои? — подметил он и тут же прикусил язык. Уж слишком резко прозвучала эта на редкость необдуманная фраза. Видимо, присутствие Мартена отныне давало ему ту долю комфорта, с которой любой человек автоматически переставал следить за языком. Неподобающе. Но в ответ раздался лишь беззлобный смешок, разрешающий нервозности высвободить тело из оков: — Определенно да, — хмыкнул инспектор, наконец распахнув дверь автомобиля. — Даже хуже. Поэтому хорош сидеть, бензином дышать. Очень скоро начнутся твои «интеллектуальные муки». Как только оба оказались снаружи, холод стал ощущаться в разы сильнее, чем утром. Несмотря на легкое потепление вследствие завершения утренней мерзлоты, конечности начали подрагивать. Привыкнув к теплому, даже жаркому салону джипа, где печка безотказно обогревала пространство, тела отказывались воспринимать смену температур. Натаниэль едва заметно поежился, стараясь скрыть мгновенно покрасневший кончик носа в вороте своего пальто. Однако Леон без раздумий двинулся вперед. Его кулаки плотно сжимали манжеты на рукавах. Та самая привычка, что всплывала на поверхность, когда тот нервничал. Она выдавала его состояние целиком. Вот только еще вчера Андерсон сделал вывод, что Мартен любил своего отца. Тогда что же заставляло его испытывать этот вид эмоций? Подобравшись к воротам забора, инспектор достал из кармана куртки телефон. Смахнув пальцем по экрану, он вновь начал рыться в телефонной книжке в поиске контакта «папа». Вот только он не учел, что в этот момент за его спиной уже стоял его консультант, ненароком опустивший взгляд на разбитый экран. Натаниэль подобрался к своему «сопровождающему», ожидая, что тот достанет связку ключей или хотя бы нажмет на кнопку вызывной панели. Но этой кнопки на воротах не оказалось, а вместо ключей в его руках возникло мобильное устройство. Неужели забыл? Или же у него вовсе нет прямого доступа к дому родителя? Голову стали посещать наводящие вопросы, однако внимание его привлекло нечто другое. Взгляд случайно зацепился за экран. А если вдаваться в конкретику — за то, что он разглядел между трещин. Свой номер и… имя. «Нат». Размышления о семейных отношениях Леона сразу улетучились, открывая для него новый ряд вопросов, возникших в унисон с учащенным сердцебиением. Тянущее чувство стыда проснулось где-то в районе дыхательных путей. У него не было доказательств, а уж тем более оснований думать, что Мартен мог питать подобные чувства к нему самому. Но если строить мыслительную цепочку исходя из имеющихся факторов — складывалась до жути глупая ситуация. Ведь контакт в его телефоне всё еще гласил должность и фамилию. У него. У человека, что уже два дня не может отделаться от этих обсессивных мыслей о том, в чьей контактной книжке красовалось его «домашнее» имя, что знало всего три человека. Андерсон отвел взгляд, чувствуя, как его поглощает смущение. И когда он успел? Неужели для него так важно было закрепить этот колоссальный сдвиг рамок? «О ужас, почему я это обдумываю? Меня совершенно не должна волновать столь жалкая мелочь. Леон может писать в своем устройстве абсолютно любую ересь. Даже… это имя… Черт, как же остановить эту тахикардию? Она отправит меня на стол собственного кабинета, и в прощальной записке я обязательно укажу виновника произошедшего… Нет. Не стану. Я унесу это с собой в могилу.» И вот палец инспектора наконец нашел нужный контакт. «Папа». Выпустив весь воздух из легких, он наконец нажал на всплывшие на экране буквы. Из динамиков раздались протяжные гудки, сигнализируя об отсутствии путей к отступлению. Но длинные гудки вдруг сменились чередой коротких. Трубку сбросили. Леон озадаченно свел брови к переносице, образуя пару мелких морщин. Он не желал видеть реакцию судмедэксперта на этот позор. Отец бросил собственного сына на порог своего дома, вероятно, решив забрать свои слова об ожидании назад. Однако спустя считанные секунды, полные разочарования, массивные ворота дернулись, осведомляя об открытии. Мартен мгновенно ринулся внутрь, чувствуя вселенское облегчение от простого выполнения обещания. Его рука ухватилась за металлические прутья, придерживая одну из створок. — Заходи, — проговорил он, наблюдая, как высокий, темный силуэт подбирается ближе. — И я всё еще помню про твои руки. Если откажешь мне, то за тебя возьмется Венди. А она в разы болтливее меня. Придется рассказывать, как ты так ошпарился. — Венди? — переспросил Натаниэль, проходя на территорию дома Мартенов. Новое имя, о котором он не слышал ранее. По правде говоря, он не знал и имени владельца коттеджа. Но наличие второй персоны в доме давало ответ на возникшие ранее вопросы. Вот только интерес побуждал желание уточнений. Сестра Леона? Или же мачеха? — Ах да… Я не рассказал… — проворчал Мартен, размеренными шагами приближаясь ко входу в «семейный» дом. — Новая суженная моего папки. С одним нюансом… — Что за нюанс? — вновь поинтересовался Андерсон, поравнявшись с ним плечами. Всё действительно не могло быть так сказочно. Жизнь редко щадит тех, кто уже раз потерпел фамильную неприятность. В случае инспектора этой «неприятностью» можно было назвать потерю матери. А вот в его случае неприятностью была вся жизнь. — Она ему в дочери годится. Или как минимум в младшие сестры, — Леон усмехнулся, наконец остановившись у ступенек, ведущих на крыльцо. Последний шаг перед проникновением в остатки старой жизни, вернуть которую не представлялось возможным. — Что, блять, молодая девушка нашла в сорокасемилетнем мужике? Она всего на год старше меня… Это даже звучит жутко. Натаниэль остановился, пристально глядя в лицо напротив. Еще одна подробность, что инспектор разрешил ему узнать. Их озвученный ранее договор наконец начал вступать в силу, пусть и неосознанно. Вероятно, сесть и спокойно поговорить им не удастся никогда, но это мимолетное узнавание было даже интереснее, чем то анкетирование, которое могло произойти вследствие обычных посиделок где-то вне рабочих пространств. И всё же он был уверен в неполноценности данной ему информации. Неужто Леон так переживал из-за возраста новой возлюбленной своего родителя? Безусловно, его эмоции можно было легко понять, но… не является ли смерть матери главным фактором его возмущений? Ревность или даже подсознательная обида на отца бросались в глаза ярче высказанных напрямую слов. Вот только спросить он не успел. Бордовая дверь с тихим скрипом отворилась, и перед ними предстал хмурый, суровый мужчина в темно-синем махровом халате и шерстяных тапочках. Его густые волосы были полностью покрыты сединой, а на смуглом лице вырисовывались глубокие морщины. Взгляд ледяных голубых глаз выражал катастрофическую усталость. Не от проделанной тяжелой работы или долгой беседы с неприятным человеком. Скорее эта усталость была выводом из тяжелой жизни и кошмаров, что ему приходилось видеть на работе. Леон замер, разглядывая лицо родителя. Казалось, слова застряли где-то в горле, не давая высказать даже слов приветствия. Ему было страшно, радостно и тревожно в одном коктейле. Эмоции переполняли его изнутри, грозясь перелиться через края. Но он молчал. Молчал, словно в мире еще не придумали нужных слов для описания того, что он чувствовал на правильный для родителя манер. — Привет, сын, — произнес Жан-Клод, осматривая лик своего ребенка, выглядящего растерянно. Затем его взгляд плавно перенесся на стоящего рядом судмедэксперта. — Здравствуй…? — Натаниэль, — добавил Андерсон, понимая, что Леон сейчас явно не в состоянии представить его своему отцу. Бывший комиссар протянул руку вперед, не сводя хмурого взгляда со своего гостя. Судмедэксперт сразу понял, о чем ему говорил инспектор. Чернота зрачков, так выделяющаяся на фоне светлой радужки, буквально проникала под кожу, словно исследуя все аспекты личности и разглядывая внутренности души. Натаниэль обхватил широкую, шершавую ладонь отца Леона и почувствовал, как его пальцы едва не хрустнули под силой сжатия, а обожженная ладонь загорелась с новой силой. — Меня можешь называть Жан-Клод. Сокращать нельзя. По фамилии тоже нельзя, — отчеканил он, наконец отпуская саднящую руку Андерсона. — Проходите внутрь. С этими словами родитель скрылся за дверью, из которой буквально веяло теплом и запахом свежей выпечки. Леон сглотнул тот ком, что мешал ему разговаривать, и двинулся следом за отцом. Когда оба оказались внутри, дверь захлопнулась, окутывая их горячим воздухом помещения. Одежда была повешена на вешалку, находившуюся в прихожей, а обувь аккуратно стояла в обувнице. Мартен обернулся на своего консультанта, оценивая масштаб неприязни на его лице, но, не заметив ничего выходящего за рамки легкого замешательства, пробормотал: — Пошли. На экскурсию не рассчитывай, но если что-то заинтересует — можешь спросить. Натаниэль лишь кивнул, следуя за инспектором вглубь дома, но ответ, что он не осмелился высказать, проник в мысли, погружая его в очередную яму, полную тоски: «Меня интересует не интерьер, Леон. Меня интересуешь ты.» Просторный коридор привел их в небольшую, но уютную кухню. Изнутри стены также были исполнены под дерево. Кухонный гарнитур не был дизайнерским решением или сделанным под последний писк моды, но выглядел прочно и массивно. На окнах висел полупрозрачный тюль, открывающий вид на задний дворик. Посреди помещения располагался увесистый круглый стол, поверх которого расстилалась скатерть в красную клетку. На ней уже стояло несколько чашек и блюдец с золотым ободком и цветочным узором. А из открытой духовки виднелся румяный пирог, окутывающий своим запахом всё помещение. — Садитесь, «гости», — поворчал Жан-Клод, явно не довольствуясь своим гостеприимным видом. — Это Венди всё тут накрыла. Теперь будете чаем давиться, пока ей не надоест играть в хозяйку. Но занять места никто не успел, ведь из прихожей раздался задорный женский голос, явно не испытывающий обиды за случайно подслушанный разговор: — Как мне может надоесть быть той, кем я являюсь, дорогой? На пороге кухни показалась невысокая рыжая девушка, чье лицо было плотно усеяно веснушками. Ее темно-зеленые глаза блестели игривостью и почти детской наивностью. А на пухлых губах расплылась широкая улыбка. Для Леона ее внешность давно не несла ничего необычного. Он привык к каждой черте своей новоиспеченной мачехи. Даже легкомысленное поведение перестало казаться чем-то неподходящим отцу. Сейчас он ясно видел, что они дополняли друг друга, словно создавая некую правильность в слиянии противоположных характеров. Но несмотря на все эти факторы, его зрачки мгновенно сузились, а нижняя челюсть приоткрылась, оглядывая изумрудный шелковый халат. Ведь из-под него торчал прилично округлый живот. Венди беременна. — Привет, мальчики, — звонко произнесла та, совершенно не обращая внимания на ошарашенное лицо своего пасынка. Достав из духовки пирог, она со счастливой улыбкой подошла к столу, ставя противень на середину. Небольшая струйка пара поднялась вверх, задерживаясь под потолком. — Рада, что вы приехали. Я с этой скрипучей телегой уже и забыла, каково спокойно попить чай за милой беседой. — Следи за выражениями, женщина, — продолжил ворчать Жан-Клод, но в голосе его напрочь отсутствовало раздражение. Скорее особая манера речи, соблюденная лишь в разговоре с женой. Зрачки Леона бегали между животом Венди и ее непринужденным лицом. Они вели себя так, словно всё происходящее было в порядке вещей. Будто не скрывали от него несколько месяцев столь важную новость. Он бросил взгляд на лицо отца. Как всегда, понять его истинные мысли и намерения было практически невозможно. За исключением одной детали. Он старательно избегал повода для зрительного контакта с сыном. Смотрел на жену, на сервировку стола, на интерьер собственной кухни, вероятно, успевший надоесть глазу. Но не в сторону своих гостей. — Чего стоите? — вымолвила Венди, в упор игнорируя нападку мужа. — Чай у нас только черный. Зато не пакетированный, а из заварника. Но Мартен-младший не сдвинулся с места, продолжая безмолвно пялиться на живот своей мачехи. Значило ли рождение ребенка его замену? Для отца это знаменовалось чистым листом. То, из чего можно будет вырастить причину гордости. Он ощущал себя черновиком. Первым блином, что вышел комом. Его мать благополучно забыли. Оставили в прошлом. А теперь и его самого? Но вдруг он почувствовал, как что-то твердое упирается в его плечо. Это физическое воздействие на его тело словно выдернуло его из транса, с каждой секундой всё глубже утягивающего в дебри саморазрушения. Резким движением, больше похожим на пробуждение, он обернулся, оглядывая место, поддавшееся чужому прикосновению, но поймал на себе взгляд Натаниэля. — Садись, Леон, — слабо слышимым шепотом произнес тот, легким кивком намекая на любую реакцию. Безусловно, положение молодой мачехи инспектора не скрылось от глаз Андерсона. Он сходу определил примерный триместр по размеру живота. Вот только реакция спутника не давала ему покоя. Выглядел он словно только что потерпел крах всего, что несло значимость в его жизни. И, когда тот всё же сумел сдвинуться с мертвой точки и отодвинуть стул, судмедэксперт смог разглядеть промелькнувшую пустоту в голубых глазах. За столом повисло тяжелое молчание. Жан-Клод восседал на своем стуле с идеально прямой спиной, водя пальцем по ободку кружки. Венди суетилась где-то в рабочей зоне кухни, и следствие этой суеты наполняло помещение новым запахом сушеных трав, что уже были залиты кипятком в стеклянном заварнике. Леон нервно барабанил пальцами по коленям, сверля взглядом одну точку на клетчатой скатерти. И только Натаниэль рассматривал окружение. Вся эта «семейная» атмосфера напоминала еще одно ответвление театрального представления, что обычно происходило в его доме. «Забавно. Леон так упорно защищал своего отца перед рядом пугающих обстоятельств. Это побудило меня визуализировать картину счастливой семьи или как минимум теплых отношений. Однако то, что приходится видеть, сильно разнится с моими представлениями. Сколько же еще скелетов хранится в его шкафу? Но являюсь ли я тем человеком, что может его судить? Определенно нет.» — Ну что? Рассказывай, сын: как дела? — наконец нарушил тишину Жан-Клод, смерив своего ребенка пронзающим взглядом исподлобья. — Прекрасно, пап, — едко усмехнулся Леон, всё же подняв глаза на своего родителя. Где-то внутри него сейчас бурлила тысяча эмоций, перекрывая всю ту кротость, обычно просыпающуюся в нем перед отцом. — Вот только что узнал, что у меня будет брат или сестра. А у тебя как? Лик Жан-Клода заметно потемнел при упоминании скорого прибавления в их семье. Это было похоже на… стыд? Или даже неосознанный страх, незаметно подкрадывающийся сзади. Но лицо оставалось каменным. Ему явно не хотелось обсуждать с сыном собственную ошибку. Сокрытие такой важной детали. — Я забыл рассказать, — отрезал он, но ложь отчетливо читалась в том, как его взгляд устремился на дно кружки. Вновь избегает зрительного контакта. Натаниэль внимательно вслушивался в короткий диалог, свидетелем которого стал поневоле. И снова кусочек пазла самостоятельно нашел свое пристанище в сложной головоломке, разворачивающейся у него под самым носом. Каким же человеком был отец инспектора, что рассказ о скором появлении нового члена семьи был для него чем-то, о чем можно благополучно забыть? Андерсону всегда казалось, что их отношения с отцом — это наглядное пособие по взращиванию травм и ненависти. Но то представление, разыгрывающееся у него перед глазами, открыло для него новые аспекты «семейного кошмара», имеющего возможность разрушить даже самую стойкую психику. Любовь Леона к собственному родителю была видна невооруженным глазом. Но вот взаимна ли она? Твердый ответ дать было сложно. Жан-Клод явно не из тех участвующих родителей, посещающих школьные балы и учащих свое чадо водить машину. И судмедэксперту стало безумно интересно узнать о детстве Мартена. О том, насколько схожи их глубинные травмы. О том, что маленькому Леону пришлось пережить и почему он до сих пор не испытывает отвращения к тому, кого так ласково зовет папой. Напряжение, повисшее между отцом и сыном, ощущалось физически. Казалось, что электрические искры вот-вот полетят в разные стороны, оставляя прожженные следы на настроении каждого из присутствующих. Но легкая поступь мягких тапочек потушила подожженный Жаном-Клодом фитиль. Венди без каких-либо усилий вытащила из рук мужа кружку и, налив темную жидкость внутрь, поставила на блюдце. — Переставайте собачиться, — процедила она, но слова ее были адресованы только Жан-Клоду. — Рано или поздно всё равно все бы обо всем узнали. Как только чай был разлит по всем кружкам, Венди наконец приземлилась на место. Откинувшись на деревянную спинку стула, она положила руку на округлый живот. Кажется, что у каждой новоиспеченной мамы этот жест был в крови. Но вот у Леона он не вызывал умиления. Скорее чувство опустошения, заставляющего мгновенно отвести взгляд. — Смею предположить, вы на втором триместре, — неожиданно для самого себя произнес Натаниэль. Все присутствующие за столом обернулись на ранее молчаливого гостя. Неожиданный вопрос сбивал с толку. В особенности Леона, чувствовавшего себя словно на пороге окончательного разрыва той ниточки теплых отношений с семьей, что еще держала его на плаву. Однако в отличие от отца с сыном лицо Венди засветилось, а зеленые глаза загорелись из-за, по всей видимости, любимой темы для разговора: — Да. А откуда вы знаете? — поинтересовалась она в радостном изумлении. — Вы врач? — В некой мере — да, — ответил Андерсон, пряча самодовольную ухмылку в кружке с чаем. — Не могу назвать себя специалистом в акушерстве, но медицинский факультет оставил на моей жизни значимый отпечаток. — Он оторвал напиток от губ, наконец подкрепляя ее интерес к разговору: — Расскажите, как развивается плод? Мартен-младший впился взглядом в своего консультанта. Он с невозмутимым спокойствием рассуждал на тему, так задевающую его душу, что сейчас сам инспектор стоял на распутье абсолютного непонимания и глубочайшей обиды. «Это он чтобы меня позлить? На эмоции вывести? Как бы мне хотелось сказать, что у него не получится… но у него, блять, получилось.» Жан-Клод также уставился на своего нежданного гостя. Казалось, что он был в полной готовности встать из-за стола и применить физическую силу для того, чтобы выставить того за дверь. Но воцарившееся напряжение вдруг разбавил до смешного бодрый голос Венди: — Ой, как замечательно! — воскликнула та, радостно хлопнув в ладоши и подавшись вперед, насколько позволял живот. — Малыш развивается хорошо. Врачи говорят, что отклонений совсем нет. Вот только пол ребенка мы решили не узнавать. Натаниэль слегка поднял брови в наигранном удивлении. По правде говоря, он уже тысячу раз пожалел о заведенной теме. Ведь, даже не видя инспектора, он чувствовал на себе этот пристальный взгляд, полный разочарования вкупе с немой просьбой замолчать. Но причина этой просьбы была неизвестна. Она давила на совесть, заставляя что-то внутри сжиматься. Однако эту паузу, установившуюся в момент его раздумий, прервал Жан-Клод, видимо, наконец заметивший горящий взгляд жены и смирившийся с наступлением излюбленной ею темы. — Вопрос остался в именах, — на недовольном вздохе произнес тот. — Эта женщина не дает мне и повода внести свою лепту в имя ребенка. В этот момент взгляд Леона направился в сторону отца. Неужели его действительно так интересовал собственный ребенок? Неужели отец действительно решил исправить собственные ошибки, совершенные в воспитании своего первенца? Но вдруг в его голову пришло теплое воспоминание о случившемся утром. «Я жду тебя». И сколько бы гнетущих мыслей не посещало его душу… сколько бы он ни злился на Андерсона за развитие больной для него темы… осознание простой истины пронзило его насквозь. Кажется, с появлением второго ребенка папа решил наверстать упущенное с ним самим. По крайней мере, ему хотелось так думать. — Я его под сердцем ношу, — вдруг ворчливо выпалила Венди. — Конечно, я имею полное право придумать имя. — Она вдруг окинула взглядом своих гостей, и тон ее стал прежним. Теплым и доброжелательным. — Мальчика зовут Матиас. Матиас Мартен. Красиво? — Безумно, — всё еще сварливо произнес инспектор, пряча взгляд в кружке с уже остывающим чаем. И всё же прямой неприязни к новоиспеченному родственнику он больше не испытывал. Венди закатила глаза, переводя взор с пасынка на нового знакомого, сидящего рядом. — Я в тебе не сомневалась, — буркнула она беззлобно. Глаза тут же нашли Андерсона, словно ища опору в единственном понимающем ее человеке за столом. — А вот девочке имя придумать не можем… И с этой секунды Леон слышал только эхо их голосов. Отец о чем-то спорил со своей женой, Натаниэль предлагал пару красивых, вычурных имен, Венди слушала, периодически бросая короткие фразы, отрицающие каждое предложение и отвечая на ворчание мужа. Но сам Мартен-младший думал только об одном: он знал имя для своей сестры. Знал, что должен назвать его, прежде чем оживленная беседа сойдет на нет. Хотел выпалить эту навязчивую мысль, но до жути боялся отказа и непредсказуемой реакции своего консультанта. Руки крепко сжали кружку, а глаза упрямо сфокусировались на одной точке посреди клетчатой скатерти. И вдруг терпеть это напряжение стало невозможно. Голос его прозвучал громче, чем он планировал. — Сесилия. Назовите так. Зрачки судмедэксперта сузились до размера крупиц. Он застыл, будто его парализовало, держа дрожащую руку на столе, совершенно позабыв про свои отточенные манеры. Имя покойной сестры прозвучало подобно выстрелу в голову, приносящему боль и облегчение в одном коктейле. Ему же показалось? Всё не могло быть так сказочно. Мартен не мог… Не мог назвать ее имя. Не сейчас. Не тогда, когда дело касалось члена его семьи. Неужели Натаниэль стал значить для него так много? Неужели он желал связать часть своей жизни с его трагедией? О, как ему хотелось посмотреть в эти голубые глаза и спросить: «Зачем? Почему он так упрямо молчит о собственных намерениях?» Но всё, что он мог сейчас сделать, так это проглотить подступивший к горлу ком и попытаться сделать вид, что это имя его не касается. Венди широко улыбнулась, услышав предложение своего пасынка. Ее глаза устремились на Леона, словно она увидела что-то схожее с восьмым чудом света. Ведь он наконец смирился с появлением в семье собственной сестры. — Красиво, Леон, — почти восторженно прошептала она. — Ты старший брат. Будет символично дать ей имя, данное тобой. «Данное тобой». Мартен-младший сдержал подступившую горькую усмешку. Нет. Это имя не было его прихотью или зовом совести. Оно было его долгом перед своим консультантом. Жестом признания и подтверждением, что вся его отрешенность в дороге не являлась смещением их взаимоотношений в старые русла. В мыслях вновь всплыло лицо Натаниэля. До ужаса красивое и такое неправильное в рамках его сознания. Ему вдруг стало интересно, что же сейчас творится в его голове. Как будет звучать их последующий диалог? И сколько же еще продлятся эти неотступные мысли касательно новой привязанности к человеку, чье присутствие совсем недавно портило настроение? Инспектор промолчал. Ему было нечего сказать в ответ на слова своей мачехи. И, как пришлось заметить, сказать нечего было не только ему. За столом воцарилась тишина. И тут он вспомнил об истинной причине их визита. Медлить не хотелось совсем, поэтому это молчание нарушил его серьезный голос: — Мы же приехали не чаи распивать, — выговорил он, наконец осмелившись одарить взором отца. — Пап, нам нужен твой совет. Жан-Клод скептически поднял бровь, поднося кружку к губам. Сын с раннего детства перестал обращаться к нему за помощью. И вот на двадцать седьмом году жизни это свершилось. — Я слушаю, — серьезно проговорил он, в упор глядя на сына. Леон поежился под пристальным взором отца. О, как же ему хотелось побыстрее завершить этот диалог. Однако желание заинтересовать родителя выходило на первый план, приглушая любые чувства. Ему до жути хотелось завести с ним диалог. Хотя бы мимолетный. Увидеть интерес в его глазах. Пусть не к нему, а к делу. Но ведь этот интерес будет связан с ним самим? Ведь так? Натаниэль вдруг почувствовал, как его катастрофический шок сменяется напряжением в мышцах. И наконец цель их присутствия в этом доме вступила в силу. Как бы ему не хотелось оставить страх перед новым делом, жестокая реальность настигла его в самый неподходящий момент. Тогда, когда надежда на взаимность только усиливалась. И вдруг голос инспектора, прозвучавший вслед за короткой репликой Жан-Клода, заставил его окончательно выйти из ступора: — Венди, тут разговор не самый приятный. Не хочешь прогуляться? — он перевел тяжелый взгляд на мачеху, слегка дрогнув губой. Вряд ли женщине в положении стоит слышать рассуждения об убийствах. Что-то недовольно пробубнив, мачеха поднялась со стула, поддерживая спину, и направилась на выход из кухни. Оставаясь в компании людей, так или иначе связанных с криминалистикой, Леон выдохнул весь воздух из легких. Начать разговор было трудно, учитывая, что отец годы проработал с человеком, так нагло покрывающим своего сына, причастного к зверскому удушью. А что еще важнее — к догадкам об убийстве сестры судмедэксперта. — Ты помнишь Джозефа Кампбела? — вопрос был задан лишь с целью начать страшный для новоиспеченных коллег диалог. Безусловно, Жан-Клод знал. Вот только страх сковывал разум, запрещая формулировать все факты воедино. — Ближе к делу. Ты знаешь, как я отношусь к этому ублюдку, — процедил отец, продолжая буравить проницательными глазами собственного сына. И в этот момент речь окончательно покинула инспектора. Он замялся в попытке спрятать растерянный взгляд от отца, смотрящего в самую душу и залезающего под кожу. Ему так сильно хотелось продлить его заинтересованность… Хотелось, чтобы у них наконец появилась точка соприкосновения интересов. Но всё тщетно. Он замолчал, словно разучился разговаривать, а пальцы на коленях впились в ткань с новой силой. Натаниэль искоса взглянул на своего спутника, заметив, что тот не может связать и слова. Взгляд упал ниже, разглядывая судорожные попытки сжать собственную одежду. То ли от желания сорваться, подавляемого присутствием родителя, то ли от бессилия, вызванного гнетущим взглядом. И тогда его взор мгновенно направился в сторону Жан-Клода, а слова вылетели прежде, чем он успел переварить то, что сумел увидеть: — Мы подозреваем, что его сын совершил зверское убийство юриста крупной фирмы. — Голос прозвучал твердо и уверенно, но внутри он испытал легкий испуг от резкости и внезапности своих слов. Однако времени на самобичевание не оставалось. — Ваш сын нашел золотую запонку с пробой поодаль от погибшего. И, к несчастью, на ней были обнаружены следы крови. Я сумел извлечь из раны на лице шелковую нить. Мы отправили образцы на независимую экспертизу, скрывая улики от следствия, чрезмерно рискуя собой. — Андерсон едва заметно сжал покрасневшие ладони, желая сфокусироваться на преподнесении информации бывшему комиссару, но чувство чужого взгляда не давало сосредоточиться. И дело было совсем не в родителе инспектора, а в нем самом. — На месте преступления появился сам Джозеф Кампбел, по всей видимости, уничтожая улики, оставленные его чадом. По приезду в морг мое начальство дало указание на срочную передачу документов лично ему в руки. И что касается Леона… — Его лик вдруг потемнел от подсознательного страха за Мартена. — Его начальство также отдало приказ о списании дела на нашумевшего в СМИ убийцу, совершающего свои деяния при помощи ядов. Инспектор не мог оторвать взгляда от такого серьезного вида судмедэксперта, говорящего о нем с этим открытым переживанием. Внутри что-то екнуло, и этим «чем-то» можно было назвать те самые стены его рамок, трещины на которых стали еще глубже. Дыхание замедлилось при одном взгляде на своего консультанта. И даже несмотря на завершение его изложения полученной информации, он так и не смог разорвать безответный зрительный контакт от человека, сидящего по соседству. Жан-Клод нахмурил седые брови, видимо, переваривая услышанное. Его пронзающие глаза устремились вниз, а лицо, обычно не выражающее лишних эмоций, стало смурнее. — Ясно. Всегда знал, что он сраный мудила, — процедил он, и кулак его слегка ударил по столу. — А вот от Софи не ожидал… Давно ее не видел. Без моего надзора совсем плоха стала… — Он глубоко вздохнул, по всей видимости, отставив разочарование в бывшей преемнице в сторону: — Вы хотите совет? Я дам его: сын Кампбела — музыкант. Он мне все уши прожужжал, какой он безупречный гитарист. — Родитель поморщился, откидываясь на деревянную спинку стула. — Тьфу! Осточертело мне тогда это слушать. Так что, если готовы рискнуть собственными задницами — ищите этого засранца там, где эти ваши Паганини могут выступать. Натаниэль наконец смог перевести свой взор на Леона, так открыто рассматривающего его лицо. Проверка реакции на слова Жан-Клода — не больше. Вот только теперь на его лике отчетливо читался прежний азарт, что ранее бился в нем вместо сердца. Хмурый вид вдруг сменился на взбудораженный, словно его ударило током. Прежний инспектор вызвал улыбку. Но как только губы Андерсона едва дернулись вверх, тот отвел взгляд, словно избегая излишних эмоций, что мог вызвать у него консультант. «Чего я должен был ожидать? Под надзором собственного отца он не может вымолвить и слова… И как бы мне не хотелось надеяться на обратное — сердобольность Леона заканчивается там, где начинаются мои… Мои «что»? Чувства? Глупость. Я лишь хочу равнозначного отношения к себе. Хочу, чтобы он улыбался мне в ответ… Чтобы не сторонился прикосновений и чтобы он еще хоть раз так усердно пытался помочь. Даже если это очередная попытка загладить вину очищением моего пальто». Однако, несмотря на легкое разочарование в виде прерванного зрительного контакта, судмедэксперт вспомнил одну крайне важную деталь. То, о чем не сказал Мартену в машине. То, что обязан был выложить за этим столом, пока не стало поздно. — Есть еще один способ выйти на определенную информацию. Осуществить его мы сможем в крайне короткие сроки, — он выдохнул и решительно посмотрел на родителя инспектора, игнорируя желание смотреть на него самого. — Мой отец… скоро прекратит свое существование. — Слова не вязались. Он совершенно не привык к упоминанию создателя в разговоре с посторонними людьми. И всё же по-другому донести нужную информацию не представлялось возможным. На секунду закрыв глаза, он опустошил легкие, продолжая рассказ: — Он — владелец крупной сети клиник, имеющий множество инвесторов. И, как бы иронично это ни прозвучало, Джозеф Кампбел является одним из них. — Тишина, воцарившаяся после его слов, вдруг зазвучала по-другому. Очередной взгляд Леона можно было почувствовать без особых способностей и обостренной интуиции. Вот только Андерсон не спешил вновь восстанавливать взаимный взгляд. Он боялся. Боялся, что усугубит то шаткое равновесие, с трудом появившееся после недавней поездки. — Ты почему мне не сказал? — выпалил Мартен-младший, сильнее сжимая ткань своих штанов под столом. — Посчитал, что эту информацию стоит озвучить в совокупности с остальными догадками, — парировал судмедэксперт, потирая обожженную ладонь. Больно, но отрезвляет. — Я организовываю показное мероприятие прощания с отцом… Пригласив в мой фамильный дом комиссара, мы сможем выяснить больше информации о его сыне. Жан-Клод внимательно слушал, не проронив ни слова. Весь его вид гласил о напряжении, присутствующем у каждого за этим столом. Вот только бывший комиссар был не из тех, кто одними глазами может показать собственные эмоции. Однако сейчас они отчетливо читались в его поведении. И следующие его слова подтвердили то, что впервые за день, а возможно и за годы, он совершенно не демонстрировал. — Ваш способ имеет место быть. Я сам устраивал подобные засады в молодости… — Он наконец нашел глазами своего сына, и взгляд его стал каким-то другим. В нем не было родительской мягкости. Но было то, что заставило сердце Леона замереть. Поддержка. — Я верю в тебя, сын. Посади там этого ублюдка. Решимость, которой внезапно пропитался Мартен-младший, сейчас грозила перелиться через край его души. Эти слова, высказанные его отцом, звучали как самый мощный толчок вперед. Маленький мальчик внутри инспектора сейчас ликовал, роняя слезы счастья на пол. Но внешне ни один мускул на его лице не дрогнул. Он буравил отца взглядом, и тот, кажется, видел эту перемену в собственном ребенке. — Спасибо, отец, — пробубнил Леон, сдерживая легкую дрожь в голосе. Губы Натаниэля едва дернулись в еле заметной улыбке. Неосознанный жест тихой радости за Мартена. Он не заслуживал тех Американских горок, что устраивал ему отец. Однако это тихое «спасибо» побудило в нем то, что он раньше не испытывал никогда. Сопереживание. Не за жизнь, что было вполне логично. А за чье-то эмоциональное состояние. Ранее единственными людьми, к которым он испытывал подобные чувства, являлись лишь его самые близкие: мама, Кира и… сестра. И как же точно в этот список вписался инспектор.

***

За столом воцарилось длительное молчание. Кружки с чаем опустели, а тишина наконец потеряла свое напряжение. В голову инспектора стали закрадываться мысли о скором отъезде из отчего дома, оставляя отца наедине с новой семьей и вновь стирая воспоминания о первенце на ближайшие пару месяцев. Но Жан-Клод внезапно хлопнул ладонью по столу, привлекая внимание обоих. Напарники вздрогнули, как только хлопок, звук которого больше напоминал выстрел, раздался в тишине. — Так, салаги, — проворчал тот, но в голосе не было злобы. Скорее наигранное раздражение. — Разговор закончен? Закончен. А теперь встаем, ноги в руки и в баню. Я утром растопил, хотел отдохнуть, а тут вы как сраный снег на голову. Оба понимали: Жан-Клод не желал казаться излишне пугающим, каким казался всю протекающую беседу. В душе Леона вдруг стало тепло. Ведь время, проведенное с отцом, являлось самым ценным подношением, что могло произойти с ним за последние годы. И то, как он изменился после беременности Венди, заметно лелеяло душу, истерзанную вечным игнорированием родителя. — В баню? — тихо спросил Натаниэль в надежде, что ему дадут хоть какое-то объяснение. Инспектор усмехнулся подобной реакции. Конечно, Андерсон не знал этого понятия. Чистокровный канадец не имел и представления о таком явлении, как «баня». Но мать Жан-Клода родилась и провела большую часть жизни в Советском Союзе. Своего сына она воспитывала по старой закалке, прививая собственные ценности. И Леону эти ценности достались по наследству, как и знание мечты родителя о собственном доме с этой «парилкой». — Похоже на сауну, только не так жарко, — прошептал Леон, слегка склонив голову к своему консультанту. — Бабушка у меня из Советского Союза. Вот и живем по старинным понятиям. Судмедэксперт желал возразить, и причин было множество: антисанитария, повышение артериального давления и, в конце концов, его легкий ожог на руках. Однако выразить свой протест он не успел. В дверях появилась Венди. — Ты ничего не перепутал, дорогой? — в ее голосе звучало легкое возмущение, а открытый и слегка наивный взгляд сейчас выражал неприкрытое раздражение. — Коляску уже доставили в магазин. Я должна ее одна до дома везти? Жан-Клод нахмурил седые брови, глядя на жену. Подобный суровый вид всегда пугал окружающих, но, кажется, не ее. Венди смерила его еще более серьезным взором, и бывший комиссар обреченно выдохнул, смиряясь с происходящим. — Ты из меня всю душу выпьешь, женщина. — Он вновь повернулся к гостям, и глаза его выражали всю ту серьезность, с которой он обсуждал убийства пару минут назад. — Значит, вы пойдете без меня. Я ее пол-утра топил не потому, что мне нравится процесс. — Я вынужден отказаться, — наконец ответил Натаниэль, вкладывая в свои слова как можно больше уважения. Однако Жан-Клод лишь непонимающе вскинул бровь, осматривая Андерсона. Отказ воспринимался им как личное оскорбление, прозвучавшее как плевок в душу. — С чего вдруг? Судмедэксперт насупился, чувствуя, как воздух искрит от напряжения. На этот раз оно было вызвано им самим, и это лишь усугубляло ситуацию. Он был в доме на правах нежданного гостя и выказывать то, что хозяин дома мог посчитать грубостью, не имел права. И всё же одна мысль о том, чтобы находиться с Леоном в тесном помещении практически без одежды, била по нему с невообразимой силой. Пусть ему претила мысль о присутствии искренних чувств к инспектору, отрицать наличие влечения он не мог. Выдать свои потаенные желания в месте, что называли «баней», было слишком просто. — Я опасаюсь повышения давления. Подобные перепады температур… — начал он, но тут же был перебит задорным голосом, звучащим по соседству. По всей видимости, Мартен-младший всё еще ликовал от мимолетного внимания отца. — Да ладно тебе. Ничего с твоим сердцем не случится. — Он вновь склонил голову набок и понизил голос до громкого шепота, так, чтобы слышать его мог только консультант. — Поимей уважение. Сходим на десять минут и выйдем со спокойной душой. Судмедэксперт едва заметно прикусил губу при одном взгляде на свои ладони. «И я всё еще помню про твои руки». Фраза, брошенная Леоном во дворе дома, сейчас казалась пустыми словами. Словно дуновение ветра, забытое спустя секунду после его окончания. По всей видимости, вследствие тяжелого разговора тот просто-напросто стер из воспоминаний всё, что значило для него хоть что-то ранее. Отец буквально выжал из него все соки. Однако вина Натаниэля в произошедшем также имела вес. Он сам не решился рассказать об ожоге, предпочитая отмолчаться и выдавить из себя показное спокойствие. То, к чему он привык. То, что мог контролировать. И отступать он не планировал. Его взяли на слабо, а слабаком он себя не считал. — Десять минут, — повторил он, пытаясь смириться с собственной податливостью. С тем, что, как ему казалось, напрочь отсутствовало в его характере. — Другое дело, — выговорил Жан-Клод, наконец поднимаясь со стула. — Полотенца найдете в ванной. Леон знает, как там всё устроено. Не маленькие — разберетесь.

***

Когда дверь за хозяевами дома захлопнулась, оставляя напарников наедине, Натаниэль стал чувствовать себя словно оголенный провод, грозящий разразиться электричеством в любой момент. Ведь в эту секунду он остался наедине с Леоном… в огромном доме и скором походе в неизведанное им место, где из одежды на них останется одно лишь белье и, как хотелось надеяться, полотенца. Быстрый поход в ближайшую ванную Андерсон практически не помнил. Мартен выдал ему пару махровых полотенец идеально-белого цвета и отправил в предбанник, путь до которого занял меньше минуты. Теперь он отчетливо понимал, что за пристройку он заметил на входе в их семейный дом. И эта пристройка отныне стала самым главным провокатором его скрытого влечения. Дверь в место, окутанное горячим воздухом, была похожа на дверь в обычную комнату. Вот только она была в разы толще, и температура дерева чувствовалась на расстоянии. Оказавшись внутри, судмедэксперт застыл. Руки моментально заныли, ощущая сильное жжение на местах ожога. Но главной причиной его замирания была вовсе не боль. Леон без зазрения совести стянул с себя флисовую кофту, обнажая торс. Натаниэль тут же отвел взгляд, сверля им деревянную стену. Он не мог так открыто наблюдать за движениями Мартена. Но картина, на пару секунд промелькнувшая перед ним, будто прожгла его глаза, оставляя отпечаток в виде навязчивых воспоминаний. И эти воспоминания будут преследовать его немало дней. — Ты чего встал? — проговорил Леон, стягивая с себя остатки одежды в виде спортивных брюк. — В одежде пойдешь? — Нет. Отвернись, — протараторил судмедэксперт, так и не осмелившись оторвать взор от стены. Мартен фыркнул, складывая стопку вещей на скамейку. Безусловно, в его голову прокрадывались опасения после происшествия в машине. Однако он отгонял их всеми возможными способами в жалкой попытке укрепить стены рушащегося барьера. — Какие мы нежные. Ты в мужской раздевалке никогда не был? Никто на тебя не смотрит… — Он замялся, чувствуя, как несмотря на всю его оборону, трещины только растут. Нужно было серьезное укрепление. И он произнес то, что должно было им послужить: — Я тем более. Короткая фраза прозвучала как мощный удар по всем надеждам, что лелеял Андерсон. «Я тем более». Неужели после всего произошедшего за сегодня он имел право выражать такое открытое отчуждение? Неужели все его догадки так легко оспаривались тремя горькими словами, брошенными вскользь? Натаниэль не хотел в это верить. Не мог. Ему нужно было прямое доказательство отсутствия у инспектора маломальского сомнения в их «крепкой дружбе», что он так активно выражал. Подтверждение, что во всех этих пристальных взглядах не было подтекста. И это подтверждение он должен был получить любой ценой. — Отлично, — выпалил он, наконец поворачиваясь лицом к Леону. — Твоя позиция мне ясна. — Его взгляд продолжал старательно избегать вида чужой оголенной кожи, однако действия говорили об обратном. Резким, отточенным движением он стянул с себя водолазку, открывая вид на плоский живот и выступающие ключицы. Его напряженные плечи подались назад, выпрямляя широкую спину. Затем руки потянулись к застежке на брюках. Звук молнии раздался в тишине помещения, и спустя пару мгновений остатки одежды упали вниз. Андерсон чувствовал себя на пике неловкости. Он знал, что на его теле напрочь отсутствуют изъяны помимо небольших шрамов, оставленных отцом. И всё же сейчас он стоял перед человеком, вызывающим у него ту самую «тахикардию», практически нагой. Он не помнил, когда в последний раз представал перед кем-то без одежды, и та шаткая надежда на реакцию Мартена была единственным, за что он сейчас держался, чтобы не сойти с ума. И, на удивление, его дерзкий для самого себя поступок возымел успех. Взгляд Леона скользнул по его торсу сверху вниз, изучая, кажется, каждую деталь. Несмотря на отточенную годами реакцию копа, в этот момент она не сработала. Кадык успел дернуться, а взгляд вновь скользнул вверх. Трещины углубились, практически насквозь пробивая установленную стену барьера. Его глаза задержались на чужой груди, вновь поднимаясь к ключицам. И только спустя это короткое время, тянущееся так долго, он осознал произошедшее. Отвернувшись к двери, ведущей в саму баню, он прочистил горло: — Пошли, — буркнул он в попытке отогнать такое неправильное наваждение. Но, к его разочарованию, это наваждение лишь усилилось, когда перед глазами появилось помещение, в мгновение бросающее в жар. Крошечное, с двумя скамейками, стоящими почти вплотную, и узкой дверью, ведущей в купель. Он впервые за целую жизнь мысленно выругался на своего отца: «Пиздец. Ты бы еще меньше баню отстроил, пап. Вот вообще некстати.» Аккуратными, почти неловкими шагами оба прошли внутрь, оказавшись на низких скамейках напротив друг друга. Колени практически соприкасались, а расстояние между лицами не превышало и метра. Натаниэль наконец бросил взгляд на инспектора. Бежать было некуда. Пространство просто-напросто не позволяло скрывать заинтересованные глаза. Широкие плечи Мартена моментально покрылись каплями, очерчивая развитую мускулатуру. Живот, покрытый кубиками пресса, притягивал его внимание подобно красной тряпке. Влажные светлые кудри падали на смуглый лоб, делая его суровый вид более домашним и… притягательным. Однако его тешило одно — тот самый взгляд на его обнаженное тело, что Леон не сумел скрыть, как делал это весь день. Вся его бравада об отсутствии интереса рушилась об элементарное влечение. Интерес к нему. Судмедэксперт больше не мог молчать и открыто рассматривать Мартена. Ему срочно нужно было завести стороннюю тему, чтобы не чувствовать, как его тело готово взорваться в любой момент. Но та тема, что посетила его мысли, лишь подкрепляла интимность обстановки. — Я благодарен тебе, — раздался тихий голос Андерсона, наконец сумевшего сфокусировать взгляд на голубых глазах. Мартен всеми силами старался не видеть того, кто пару минут назад поразил его собственной внезапно выявленной смелостью и тем, что никак не могло уложиться в голове — привлекательностью. Конечно, это всего лишь объективная оценка. Не более. Он совершенно не желал вновь рассматривать бледную кожу с выступающими ключицами и подтянутым животом. Не хотел видеть то, как по биологически широким плечам стекают капли пота. Не хотел всматриваться в крепкую спину, мышцы на которой при движениях слегка напрягались. Ведь это, казалось бы, обыденное действие… то, что ранее он ежедневно видел в мужских раздевалках, произвело на него неизгладимое впечатление. Живот скрутило и так предательски потянуло куда-то вниз. Это было неправильно. Неприемлемо. Однако высказанная фраза заставила найти серые глаза своими с немым удивлением. — За что? — поинтересовался он, стараясь сфокусировать внимание на бледном лице, наливающемся румянцем от жары, царившей в крошечном помещении. «Блять… Так и хочется стереть эту красноту с его щек. Ну не может мужчина казаться мне настолько… красивым. Особенно этот румянец… Забудь, Мартен. Это пройдет. Нужно потерпеть.» — За имя, — ответил Андерсон, переводя взгляд на свои саднящие руки, что с каждой минутой, проведенной в горячем помещении, начинали краснеть с новой силой. — Я… даже не смел ожидать. Губы Мартена дрогнули в легкой улыбке, сдерживать которую не было ни сил, ни желания. Он опустил голову, рассматривая свои колени, будто не видел их тысячи раз. Влажные кудри упали на лицо, скрывая его от внешнего мира, который сейчас сходился в одной точке. В том, кто сейчас находился в метре от него. — Отстань ты со своими благодарностями, — смущенно произнес он, но голос прозвучал нарочито грубо. — Я сделал то, что посчитал правильным… и то, что хотел. — Я благодарен не за то, что ты сделал, — на тяжелом вздохе выговорил судмедэксперт. — Я благодарен за то, что ты захотел. Это… ценно. Никто из них не смотрел на своего собеседника. Каждый топил взгляд вниз, не желая вновь ловить себя на разглядывании чужого тела. И всё же колено судмедэксперта дрогнуло в попытке найти удобное положение на твердой скамейке. Кожа коснулась кожи и инспектор не отстранился. Лишь едва заметно вздрогнул и коротко выдохнул, прежде чем заговорить: — Ты не должен благодарить меня за мои желания. Реально, не стоит. — Он горько усмехнулся, сцепляя свои руки в замок на коленях. Интимность обстановки накаляла напряжение внутри Леона, и следующие слова он произнес быстрее, чем успел сформулировать мысль воедино: — Знаешь… А я ведь думал, что ты… ну… в общем, руки на себя наложишь. Боялся. А ты, оказывается, пиздец какой сильный. Искренняя улыбка коснулась лица Андерсона, когда фраза повисла в воздухе. Неужели инспектор говорил правду? Он действительно боялся за него? Еще до того, как они стали называть друг друга по имени… это тронуло душу наравне с именем сестры, прозвучавшим из его уст. Внутри разлилось странное тепло, которое так хотелось отогнать. Но оно упрямо поселилось где-то в груди, больше не желая покидать новое место проживания. — Сила заключается не в сокрытии своих переживаний, Леон, — признался он, проводя большим пальцем по красной ладони. Боль становилась всё сильнее, и ему приходилось прикладывать немалые усилия, чтобы не заявить о собственной слабости. — Ты оказался надежной опорой. Вероятно, поэтому я так быстро вернулся в строй. Но самоубийство… — с его губ сорвался тихий смешок. — Это чересчур. Я не стану накладывать на себя руки. Как минимум пока дело Сесилии не будет раскрыто. А до тех пор моей главной задачей останется помощь тем, кто так же потерял кого-то дорогого. — Да ты прямо мать Тереза, — беззлобно рассмеялся Мартен, наконец поднимая взгляд на судмедэксперта. — Но в одном ты прав. Я буду той самой «надежной опорой», пока ты не скажешь, что я тебе надоел. Не хватало еще, чтобы мой консультант головой поехал. Натаниэль почти съежился от услышанного, чувствуя, как сердце забилось где-то в ушах. Причиной тому был вовсе не жар, окутывающий его тело. Причиной были слова, высказанные с такой заботой, скрытой под очередной шуткой. Но в шутке этой не было яда, что он так привык слышать. В ней скрывалось всё то истинное отношение к своему консультанту, что инспектор не замечал сам в себе… или просто не хотел замечать. Андерсон не смог поднять глаза, чувствуя, как чужое колено соприкасается с его собственным. Сейчас этого было вполне достаточно. Ответа не нашлось. Очередная благодарность звучала бы до смешного нелепо. Он и так поступился своими принципами, идя в эту обитель антисанитарии, жары и чертовой тесноты. Однако спустя пару мгновений резкий приступ головокружения вкупе с невыносимым жжением в ладонях обрубил все подкрадывающиеся мысли, что подобно смерчу проносились в его голове. Ему стало дурно. Настолько, что перед глазами появились искры. Едва сумев бросить взгляд на свои ладони, он смог лицезреть пару небольших волдырей, выступающих на пальцах. Терпеть эту боль, что разрасталась с момента входа в баню, не представлялось возможным. Он подскочил с места, чуть не рухнув на Леона, и бросил короткую фразу, прежде чем толкнуть первую попавшуюся дверь: — Мне нужно отлучиться, — проговорил он, не сумев скрыть натянутость своего голоса. Леон лишь проводил его удивленным взглядом. Что ему потребовалось в купели спустя пару минут пребывания в жаре? Неужели его организм так слаб, что короткое нахождение в жаре является невыносимым? Он хотел подняться и побежать следом, но ему с головой хватило того, что его глаза так открыто рассматривали тело судмедэксперта. Он и без того стал казаться себе кем-то противным. Кем-то неправильным. Ведь после всего случившегося он не должен был подрываться при любой мелочи, случившейся с тем, кто выводил его на неприязнь к самому себе. Однако, несмотря на собственные принципы, в нем медленно, но уверенно возрастал страх. Натаниэля не было уже около пяти минут, а за дверью, ведущей в купель, не было ни всплесков воды, ни каких-либо посторонних звуков. Тишина. В голову вероломно пробиралась жуткая картина: разбитая голова потерявшего сознание Андерсона на кафельном полу или же вовсе тело на дне бассейна. Мартен злился на себя. Злился за эту сраную привязанность, за то, что хотел рассматривать кого-то вроде Андерсона, за то, что прямо сейчас ноги сами повели его в ту дверь, за которой скрылся его консультант. Ладонь дернула ручку двери, открывая вид на прохладную купель. Его глаза забегали по помещению, осматривая его на наличие того, что он успел представить. Но увиденное заставило его выдохнуть, испытывая невообразимое облегчение. Судмедэксперт сидел на краю бассейна, опустив ноги в воду. Голова его была опущена, а окончательно растрепавшиеся волосы свисали вниз, скрывая лик. Влажная спина впервые не держала осанку, согнувшись над водой. И инспектор не мог не заметить, как тот сосредоточенно рассматривал свои руки. — Эй. Ты чего сбежал? — проговорил Леон, проходя вглубь. — Я уже думал, ты тут откинулся. — Очередная шутка, но в шутке этой сквозил тот страх, что последние минуты сжирал его изнутри. Тишина. Натаниэль не смог ответить. Голова кружилась, словно после самого страшного аттракциона в парке, и придумать отмазку он не мог. Сказать правду было прямым доказательством его слабости. Сбежал, потому что ожог на ладонях, полученный вследствие мыслей об инспекторе, приносил невообразимую боль? Нет. Нельзя. Слабость не должна была касаться его существования. И всё же она коснулась, заставляя Андерсона проклинать себя, будто злейшего врага. Не дождавшись ответа, Мартен сделал еще пару шагов вперед. Но не в сторону судмедэксперта. Он удостоверился в его здравии, и отныне переживания стоило оставить в тайне, вновь принимая в меру безразличный вид. Подойдя к металлической лестнице, ведущей в воду, он опустил ноги на первую ступеньку и снова одарил взором Натаниэля. — Так и будешь молчать? — И когда вместо ответа Леон услышал собственное эхо, отражающееся от кафельных стен, он тяжело вздохнул, пожимая плечами. — Ладно. Как хочешь. Но я не буду сидеть и ждать, пока ты закончишь пялиться на воду. Через пять минут выходим. И нога его опустилась на следующую ступень. Однако сырая сталь, из которой была сделана лестница, оказалась более скользкой, чем то, на что была готова его уверенность. Ступня соскользнула, и он полетел в воду. Брызги разлетелись на дистанцию пары метров, оставляя небольшие лужицы на всех горизонтальных поверхностях. Но на этом его падение не закончилось. Когда равновесие покинуло инспектора, он усердно пытался ухватиться за что угодно, но хватался лишь за воздух. И всё же перед погружением его ладонь сумела наткнуться на что-то твердое и мокрое. Вынырнув спустя пару секунд, перед глазами Леона появилась картина, обостряющая реакцию в сотни раз. Тем, кого он задел, был Натаниэль. Сейчас его молчаливый консультант пытался удержать равновесие, сидя на бортике, но, что неудивительно, любая поверхность, окруженная водой, имела свойство скользить. И в конечном итоге он полетел вниз. И в этот момент Мартен инерционно ринулся вперед так быстро, насколько позволяла вода. Рефлексы, выработанные годами в полиции, как всегда работали исправно. Вот только к счастью ли? Ведь спустя мгновение высокая, стройная фигура сорвалась с бортика и оказалась в его руках. Ладонь инстинктивно легла на затылок, защищая от удара, а вторая удерживала его где-то между ребрами и талией. Он чувствовал, как бледные, тонкие пальцы цепляются за его плечи. Чувствовал, как то тело, что вызывало в нем ряд смешанных чувств, сейчас плотно прилегает к его собственному. Ноги переплелись под воздействием давления воды, прижимая их ближе друг к другу. Горячая кожа, так упрямо контрастировавшая с холодной влагой, ощущалась как верх забвения, в которое сейчас был погружен Леон. Но самым страшным было не это. Страшно стало тогда, когда между их лицами практически не осталось свободного пространства. Несколько сантиметров. Около пятидесяти миллиметров. Гребаные два дюйма, что заставляли сердце биться чаще. Не от неприязни или возмущения, а от того, каким горячим было чужое дыхание на его губах. От того, как серые глаза опустились вниз, рассматривая его лицо и рот. Рука, лежащая на талии, едва ощутимо сжалась, подсознательно пытаясь притянуть желанное ближе. И только сейчас он смог рассмотреть его окончательно. Та красота, что он отчетливо увидел в салоне своего джипа, меркла на фоне такого шокированного и румяного лица. И он был готов поклясться, что эффект от горячего воздуха давно испарился. Вечно идеальная укладка окончательно потеряла свой лоск, промочив черные пряди волос насквозь. Он потерял свою идеальность, но приобрел нечто другое. Это нельзя было назвать красотой, как ранее выразился Мартен. Скорее очарованием или даже великолепием. Подходящих слов в его лексиконе не находилось. И всё, на что был способен его помутненный разум, так это пялиться в глаза цвета пасмурного неба и глотать воздух. Ведь те барьеры, покрытые глубокими трещинами, сейчас рассыпались в мелкую труху, оставляя после себя лишь призрачный след. «Мне пиздец…» Леон не был против испытывать чувства к Натаниэлю, если бы он не был мужчиной. Соскользнув с бортика, глаза Натаниэля плотно закрылись, готовясь к полному погружению. Он злился на инспектора. Злился за его неаккуратность. Злился за те эмоциональные качели, которые он ощущал на себе весь день. Но вся эта злость погасла, как только вместо того, чтобы оказаться под водой, он ощутил на себе широкие ладони. Веки распахнулись в ту же секунду, совершенно потеряв свой хваленый контроль над происходящим. Его обожженные ладони скользнули по широким влажным плечам, игнорируя острую боль. Сейчас физические ощущения не имели никакого значения. Значение имело только выражение лица напротив и напрочь стертое расстояние. Его взгляд неосознанно скользнул к искусанным губам. На них красовалось маленькое красное пятнышко, по всей видимости, от резкого столкновения. Сердце забилось с новой силой, и он был уверен, что Леон мог почувствовать это биение сквозь кожу и скелет. Но следом наступило то, что окончательно разрушило его самооборону. Рука, лежащая на его теле, едва ощутимо сжала кожу, незначительно сокращая расстояние. И пусть внешне это движение разглядеть было трудно, но судмедэксперт ощутил это притяжение каждой клеточкой тела. То, о чем он думал уже пару дней, свершилось так быстро и стремительно, что все его отточенные речевые обороты сейчас канули в Лету, оставляя в мыслях только короткую фразу: «Ближе, прошу». Отбросив последнюю нить контроля, Натаниэль подался ближе еще на сантиметр, неосознанно стараясь сократить последнее расстояние. Но в этот момент его руки были грубо сброшены с плеч напротив. Сознание вернулось к Леону ровно в тот момент, когда лицо Натаниэля подалось вперед, а их губы едва не соприкоснулись. Он вдруг остро осознал, в каком положении сейчас находился. И, что было самым пугающим — его не тошнило от мысли о подобной близости. Кажется, он был не против простоять так еще долго. По грудь в воде, держа в объятиях того, кто должен был вызывать отвращение. Те самые стены барьера, что рухнули в его голове, открыли что-то, чего он больше всего боялся признать. У его необъяснимой привязанности наконец появилось твердое, но такое тяжелое для него обоснование — тяга к Андерсону. Но все его воспаленные фантазии разбивались об один простой факт. Влекло его к мужчине. И этот факт стал решающим. Резко отпрянув назад, он столкнул чужие руки со своих плеч, сжимая ладони. Ему хотелось убежать. Сделать вид, что ничего не произошло. Скрыться с этих когда-то ледяных серых глаз и никогда не появляться перед ними. Однако в следующую секунду в тишине, нарушаемой лишь тихим шелестом воды, раздался шипящий звук. И звук этот исходил от судмедэксперта. В этот момент он отчетливо вспомнил о той красноте на его руках, что мелькнула перед ним утром. Взгляд сразу нашел ладони, которые Андерсон не успел спрятать. Теперь этот красный цвет стал настолько ярким, что буквально резал глаза, а на тонких пальцах проявились небольшие волдыри, грозящие вот-вот лопнуть. Боль. Это было то, что сейчас испытывал Натаниэль. Касание ожогов на ладонях смешалось в одну массу с нещадным толчком. Он уже пытался заглушить моральное физическим, когда мысли о Мартене не давали покоя. Но сейчас оба чувства смешались в одно. Глаза ожидаемо намокли от острого ощущения в руках, и он отдернул их назад. И вот его слабость всплыла на поверхность в самый неподходящий момент. Тогда, когда он должен был разозлиться, высказать всё, что думал о нестабильном отношении инспектора к нему, забрать сумку, вызвать такси и отправиться домой. Но он не смог, ведь голос, в один момент ставший таким чуждым, вдруг прервал это затишье: — Какого хера, Нат?! — воскликнул Леон, вновь сокращая прежнее расстояние. Он с силой схватил его за запястья, наконец осматривая травмированное место. — Ты сказал мне, что там ничего серьезного. Андерсон мечтал провалиться сквозь землю. Нырнуть под воду как трус, лишь бы не чувствовать на себе этот разгневанный взгляд. Он не пытался выдернуть руки из хватки Леона. Смысла не было, да и силы тоже. Хотя, если говорить про силы — они явно были неравны. Поэтому он практически обмяк перед тем, кто пару мгновений назад оттолкнул его, причиняя боль. — Отпусти, Леон, — буркнул он без малейшей попытки высвободиться. — Это просто раздражение от горячей воды. — Раздражение?! Да у тебя, блять, кожа слазит! — заявил Мартен, продолжая судорожно разглядывать красные пятна на чужих руках. — Ты точно в медицинском учился? Это… Это пиздец! Натаниэль промолчал. Его тайну, которую он так старался скрыть, рассекретили спустя день. Один чертов день. По всей видимости, он явно сдавал позиции собственной скрытности, раз уж инспектор так быстро раскрыл его. Верхняя губа дрогнула в легком раздражении, что вызывала вся сложившаяся ситуация. Он хотел было попытаться освободить руки, но Леон отпустил его раньше. — Вылезай. Прямо сейчас, — и голос его прозвучал резко. Почти по-командирски. Сейчас в нем сквозила та самая настойчивая нотка, с которой он вел диалоги с собственными коллегами. — Мы идем это обрабатывать. И только попробуй, блять, сказать «нет». Я тебя насильно потащу. Сил спорить не осталось. И каким бы сильным ни было желание послать Леона, ему действительно требовалась медицинская помощь. И снова собственная податливость резала без ножа. Он медленно развернулся, разгребая воду перед собой, и побрел к металлической лестнице. Саднящие руки обхватили холодные перила, через боль вытягивая тело на сушу. Позади отчетливо слышалось журчание воды, сопровождающее тяжелые шаги Мартена. Однако мысли Андерсона сейчас были сосредоточены на другом. На том, что произошло пару минут назад и на том, как эта близость закончилась.