Коллекционер

Дальнейшего разговора не последовало. Наспех вытерев мокрые тела и накинув одежду, предварительно избавившись от пропитавшегося влагой белья, что ныне висело на сушилке, они покинули баню. И теперь оба мечтали забыть о ней, как о страшном сне. Однако, несмотря на все те горестные чувства, зияющие в душе Натаниэля, он наконец добился того, чего хотел. Узнал, что в их сложных взаимоотношениях теперь был хотя бы намек на взаимность. Она отчетливо виднелась в расширенных зрачках Леона и том самом жесте, когда их тела оказались на сантиметр ближе по его воле. Неспешно добравшись до ванной комнаты, Мартен резким движением распахнул шкафчик над раковиной, схватив с полки небольшую сумку с медикаментами. Злость сейчас кипела в нем, подобно адскому котлу. Но злость эта была направлена не на своего консультанта, а на самого себя. Ведь это он так бессовестно пялился на него весь последний час. Это он отчаянно мечтал притянуть его ближе. И как бы ему хотелось сказать, что это желание было неосознанным… назвать его обычной жизненной развилкой, на которой он по глупости перепутал путь… Но нет. Он знал, чего хотел. Теперь знал. Поэтому дверца с силой хлопнула о корпус шкафчика, разразившись яростным ударом по всей площади ванной. Он сунул аптечку под мышку, наконец соизволив взглянуть на Андерсона, замершего в дверном проеме. — Иди в гостиную. Справа по коридору, — выпалил инспектор, наблюдая, как зрачки того бегают между его лицом и медикаментами, что он сейчас держал. — Я могу обработать свои руки здесь, — парировал судмедэксперт, поневоле сделав шаг вглубь помещения. Но в ответ на свое утверждение он услышал лишь нервный смешок, сопровождаемый шуршанием небольшой сумки: — А кто сказал, что этим будешь заниматься ты? — Леон вздохнул, перехватывая аптечку в более удобное положение. — Руки свои видел? Чем ты будешь их обрабатывать? Зубами? Голова судмедэксперта опустилась, роняя сырые пряди черных волос на лицо. Мартен был прав. Та боль, что он испытывал, пульсировала в ладонях и уходила куда-то в плечи. Самостоятельное лечение лишь усугубило бы его травму. Волдыри, что стремительно росли на его пальцах, грозили лопнуть в любую секунду, а сжать кулаки было практически невозможно. — Я понял… — проронил он последние слова, неохотно отступая к коридору. Мартен еще какое-то время смотрел вслед своему консультанту, оценивая масштаб его неприязни. Ведь ему так не хотелось думать о том, что его влечение было заметно. Это разрушало всё, что он так долго выстраивал, но возводило новые и такие тяжелые чувства, что никак не могли уложиться в голове инспектора. Как только шаги Натаниэля стали тише, он смог выйти из ванной, направляясь следом с одной-единственной мыслью: «Нужно сосредоточиться. Бинты наложу и отвезу домой. Больше никаких нежданных поездок. Не с ним.» В гостиной было тихо и светло. Заходящее за горизонт солнце отражалось от снега и ярко светило в широкие окна. На диване, окинутом коричневым пледом, лежала пара подушек различных форм, а в каждом углу прорастали зеленые цветы в крупных горшках. Очередная лепта Венди, внесенная практически в каждый угол дома. У стены находился встроенный камин с трещащими бревнами внутри, а поверх него на стене висел плазменный телевизор, отражающий внутри черного экрана всю комнату. Ноги ступали по мягкому ковру, приглушая и без того тихие шаги. Натаниэль остановился посреди комнаты, желая разглядеть пространство, но взгляд его смог сосредоточиться лишь на деревянной стене, что совершенно не выбивалась из общего антуража дома. Однако ему было плевать на то, красиво ли было вокруг него. По правде говоря, его в целом мало интересовало окружение. Единственная причина его беспокойства сейчас была похожа на грозовую тучу. И следствием этого настроения был сам судмедэксперт. И, словно услышав его мысли, Мартен вошел в гостиную быстрой поступью. Подобно ветру, он пронесся перед Андерсоном, бросая аптечку на кофейный столик. Сосредоточенность, что пришла к нему за то короткое время, проведенное в одиночестве, не отступила даже тогда, когда судмедэксперт появился в его поле зрения. — Садись, — кинул он, не удосужившись даже бросить взгляд на второго присутствующего в комнате. — И не рыпайся. Будет больно — терпи. Ну конечно. Мягкость, с которой к нему относился инспектор ранее, осталась позади вместе со всеми надеждами. Надеждами на что? Он удостоверился во взаимности, пусть и маломальской. И чего он ожидал? Последующей близости? Чушь. Однако тогда в бассейне всё, о чем он мог думать, являлось окончательным сокращением расстояния между их губами. Пришлось зажмуриться, отгоняя обсессивное воспоминание, так активно пробирающееся в голову. Молча подойдя к дивану, он опустился на его край, ощущая мягкость обивки. Инспектор так же резко и грубо упал рядом, сходу притягивая сумку с медикаментами ближе. Голова перестала формулировать мысли. В ней сейчас царила пустота и звенящая тишина. Нужно было сфокусироваться на деле и наконец закончить с этим цирком. Отвезти консультанта домой, больше не подпускать так близко, держаться на расстоянии и никогда не упоминать это «происшествие», сосредоточившись на работе. Расстегнув молнию на аптечке, Леон стал скрупулезно копошиться в горе таблеток и баночек. Спустя пару мгновений в его руках оказались бинты и мазь непонятного происхождения. Он сложил найденное на свои колени и, не глядя на своего консультанта, протянул ладони вперед. — Давай руку, — буркнул он, гипнотизируя край коричневого пледа. И вот бледные тонкие пальцы оказались поверх его собственных. Размер их ладоней был практически идентичным. Вот только у Натаниэля она была более тонкой, почти хрупкой. Словно у музыканта, годами играющего безупречные произведения. Он развернул его руку ладонью вверх, свежим взглядом пробегаясь по ожогу. Это зрелище вызывало целую гору эмоций: злость, страх, отчаяние и, в конце концов, переживание, так глубоко проникающее в его нутро. Мартен хотел спросить о том, зачем он поддался и полез с ним в эту сраную баню. Зачем терпел? Почему молчал? Но ответ, как всегда, находился на поверхности — гордость и нежелание показаться слабым. То, что было присуще ему самому. Поэтому, не говоря ни слова, свободной рукой он открутил колпачок от тюбика с мазью от ожогов и нанес поверх раскрасневшейся зоны. Широкий палец принялся разносить густой гель по площади его ладони со всей осторожностью, оставшейся в нем после стольких лет грубой работы. И Натаниэль смог заметить эту перемену в характере его касаний. В бассейне они были неосторожными и резкими. Сначала по присущей необходимости, а позже по тому, должно быть, нежеланию признавать, что Андерсон вызывает у него далеко не дружеские эмоции. Но сейчас эти касания практически не ощущались. Огрубевшая кожа его пальцев прикасалась к нему со вселенской аккуратностью, что так хотелось назвать нежностью. Голова инспектора склонилась вперед, а влажные светлые кудри нависли над зоной его кропотливой работы. Судмедэксперт наблюдал за действиями с собственной ладонью, но вскоре его взгляд самостоятельно скользнул к лицу напротив. Холодная мазь остужала разгорячившуюся, ноющую кожу. Но реакции это неприятное ощущение не вызывало. Ведь прикосновения, что, как выяснилось, могут причинить боль, сейчас ощущались совершенно иначе. Он хотел что-то сказать. Разрушить это гнетущее молчание, так бьющее по его естеству. Но не знал, как должны были звучать следующие слова. Казалось, что любое упоминание произошедшего могло разрушить этот момент, коим он поневоле наслаждался. Поэтому единственной его реакцией остался прямой, молчаливый взгляд на такого сосредоточенного и мягкого копа. — Холодно? — вдруг раздался до смешного спокойный голос Леона. — Да, — тихо отозвался Натаниэль, не сводя взгляда со сфокусированного лица. — Лечение редко можно назвать приятной процедурой. Закончив разносить мазь по ожогу, Мартен еще пару мгновений всматривался в контраст их рук. Темное и светлое. Грубое и мягкое. Большой палец неосознанно провел по запястью в предательской попытке еще раз ощутить на себе чужую кожу. Короткое движение, очерчивающее менее сантиметра. Но, несмотря на малую длительность этого инстинктивного движения, он выругался на себя, потянувшись за бинтом. «Ты идиот, Мартен.» — Если бы ты не пошел в эту гребаную баню, лечить бы тебя не пришлось, — отрезал он, разрывая пластиковую упаковку одной рукой. Уголки губ Андерсона едва заметно дрогнули, как только этот крошечный жест достиг его разума. Пусть инспектор сторонится его как огня. Пусть противится случившемуся. Но отрицать собственную тягу он не может, и судмедэксперт знал об этом. И пока Леон распутывал край бинта, уже его собственный большой палец дрогнул, соприкасаясь с чужой ладонью. — Мне казалось, что инициатором этого… приключения был ты, — вымолвил он, неотрывно осматривая то, как морщился сломанный нос, пока Леон с такой старательной аккуратностью работал с тонкой материей. — Приключение? — практически истерично усмехнулся Мартен, наконец справившись с бинтом. — Интересные у тебя сравнения. И этот импульсивный смех был вызван одним простым прикосновением, выказывающим взаимность. Он чувствовал, как его касается теплая, обожженная кожа. В голове появилось осознание того, что тот короткий жест сказал за него больше, чем он мог понимать сам. И этот жест не был оставлен без ответа. — Не шевелись, а то я тебе на руке узел завяжу. — Закрепив край бинта на ребре ладони, он стал обматывать ее так, как учили в школе полиции. Вот только на своих одногруппниках он применял силу, затягивая повязку мертвым хватом так, что снять ее можно было лишь при помощи ножниц. Сейчас же он едва касался чужой руки, медленно окутывая ее марлевым полотном. — Ты прав насчет «моей инициативы», — выдохнул инспектор, завязывая маленький бантик на кисти. — Мне нужно было внимательнее разглядеть твои руки. Прости. — Не извиняйся, — тут же оживился судмедэксперт, с неохотой забирая первую ладонь назад. — Мне действительно стоило рассказать о своей травме, прежде чем твой отец смог поставить нас перед фактом. Леон лишь кивнул, наконец подняв взгляд, направляя его на вторую травмированную руку. Это небольшое перемирие в конфликте, выросшем на пустом месте, вносило покой в тревожную душу. Теперь его сосредоточенность на деле стала иной. Крепость ее оставалась прежней, однако отныне она была сфокусирована не на попытке поскорее отделаться от того, чего он не понимал, а на том, чтобы не причинить лишней боли своему консультанту. — Давай вторую руку, — проговорил он, всеми силами изолируя свой взор от серых глаз. И Андерсон с несвойственным послушанием протянул ему ладонь. Снова холод, касающийся обожженной кожи. Снова эти плавные движения, разносящие гель по всей поверхности. Снова прикосновение чужих пальцев, аккуратность которых вновь трепала сердце. Никто не смел продолжать диалог, ведь рано или поздно он привел бы к теме, упоминание которой теперь было заперто на десятки замков и огорожено желтой лентой. Как только ожоги были обработаны, а волдыри плотно перекрыты марлевым бинтом, Мартен наконец смог отпустить руку судмедэксперта. Он инерционно поднял глаза, чтобы оценить масштаб проделанной работы, но наткнулся на пристальный взгляд, обрамленный дымчатой радужкой. Теперь прятаться было некуда. Он только что дотрагивался до его ладоней с кропотливой осторожностью, так противоречащей всем предыдущим касаниям. Значит, отныне должен вести себя, как подобает хорошему другу. Именно другу, а не тому, кто наслаждался теплотой чужой кожи под холодной водой. Ему требовалось одиночество. Малейшая попытка переварить случившееся и наладить ту поломку, что произошла в его голове. Хотелось сбежать, и повод нашелся почти сразу: — Отец с Венди должны скоро приехать, — он постарался придать голосу обыденной серьезности, так, чтобы стереть все намеки на успевшую надоесть растерянность. — Сиди здесь, а я пойду уберу следы нашего пребывания в папином логове. — Леон? — вдруг выпалил Андерсон против своей воли, продолжая изучать хмурое лицо, усыпанное родинками. — Что? — прозвучал встречный вопрос. — Хочу узнать… — Судмедэксперт перебирал сбивчивые мысли о том, что обычно делают в чьей-то компании. Их встречи с Кирой обычно заканчивались на посиделках за бокалом чего-то крепкого и душевными разговорами. А сейчас ему требовалось найти в своем скудном компанейском опыте хоть что-то, что продлило бы их взаимодействия. — Нет ли у тебя желания прогуляться? Мне не доводилось бывать в этой части города, однако меня интересует здешняя архитектура. — Наглая ложь. Его совершенно не интересовала архитектура, в отличие от того, к кому он обращается с этой просьбой. — Шутишь? — буркнул инспектор, наконец поднимаясь с дивана. — Я могу тебе морозилку открыть — тот же эффект будет. У тебя от пары минут в этом дубаке нос краснеет, как у клоуна. — Он попятился в сторону коридора, продолжая свой отзыв на предложение консультанта: — Посиди десять минут. Я приду, дождемся отца и поедем. С этими словами инспектор оставил его в гордом одиночестве смотреть себе вслед. Натаниэль закрыл глаза, откидываясь на спинку дивана. Забинтованные руки, покрытые охлаждающей мазью, перестали отзываться острой болью, но боль эта сместилась куда-то в грудь. И снова он предпринял очередную попытку сблизиться. Но смысл в этой попытке отсутствовал напрочь, ведь Леон явно не желал поддаваться этому притяжению. Вот только какова была причина его отторжения? Андерсон сетовал на их многолетнюю вражду, на свои язвенные комментарии, что он так часто отпускал в первые дни их совместной работы. Но он совершенно не думал об истинной причине натянутой холодности Мартена. А причина эта заключалась в его отце. В человеке, что годами выстраивал в нем те стены, что разрушились при одном простом падении с бортика бассейна. Внутри Леона сейчас царил полный раздрай, имеющий сходство со сдвигом тектонических плит. Громко, масштабно и несет последствия в виде крупного цунами, сносящего всё на своем пути. И теперь оставалось лишь гадать: в какое русло двинется это цунами? Время шло своим чередом. Андерсон не мог сидеть сложа руки и ждать, пока инспектор одарит его своим вниманием. Вернувшись в прихожую, он схватил оставленную на пуфике сумку с ноутбуком и корпоративным телефоном отца. Теперь у него появился значимый повод отвлечься. Вернувшись в гостиную, он вновь расположился на диване, ставя устройство на свои колени. Всё оставшееся время до прихода своего спутника он разбирался с рабочими вопросами отца: ставил электронные подписи, управлял акциями, разгребал почту с сотнями заявок на финансирование и запросами из дочерних клиник. И во всей этой бумажной волоките он совсем не заметил, как обивка дивана прогнулась под чужим весом. Вернувшись в баню, начавшую изрядно остывать, Леон не сразу решился войти в купель. Долгое время топтался в предбаннике, собирая брошенные полотенца со скамеек и вытирая оставленные лужицы с пола. Ему было боязно возвращаться в место, наповал уничтожившее всё его понятие о жизни и о той самой «правильности», заложенной в него отцом. И всё же преодолеть себя пришлось. Время близилось к вечеру, и родитель с Венди могли вернуться в любой момент. Дернув за ручку двери, он быстрым шагом вошел внутрь, стараясь не смотреть в сам бассейн, внедряющий в его голову еще большую смуту. Однако долго игнорировать самую крупную часть помещения он не мог. Как только мокрые пятна на кафеле были стерты, он всё же скользнул взглядом по воде и тут же вспомнил руки консультанта на своей коже. Вспомнил, как его ладони ощущали тепло разгоряченного тела и влагу черных волос. Вновь ощутил, как горячее дыхание становилось всё ближе к губам. Он застыл, без возможности пошевелиться, гипнотизируя одну точку на холодной воде. Рука потянулась к собственному плечу, будто стараясь повторить те касания, что так засели в его голове. Но оцепенение рано или поздно заканчивается. Он отдернул руку от себя, словно от раскаленного металла. «Такого не должно быть. Это… сбой. И пока он не пройдет, нужно держать себя в узде. Сколько еще херни я вытворю, пока окончательно не стану… неправильным.» Как добрался до гостиной — он не помнил. Брел по дому с опущенной головой, находясь в вакууме из собственных навязчивых дум и противоречивых грез. Как только ноги подвели его к дивану, Мартен наконец поднял глаза на того, кто стал виновником этого эскапизма, пронзающего его всё глубже. Тот успел выудить из своей сумки ноутбук и, по всей видимости, сосредоточив внимание на работе, даже не услышал его шагов. Инспектор мягко приземлился на противоположный край, обхватив подлокотник. Взгляд его еще долго осматривал свое отражение в черном экране телевизора: осунувшееся лицо, почти черные синяки под глазами, поломанный нос с горбинкой, что он так ненавидел, и капля застывшей крови на треснутых губах. Он резко оторвал глаза от отражения, найдя свои колени. В голову стали прокрадываться неизведанные и жуткие мысли о том, не противно ли судмедэксперту так близко взаимодействовать с ним? Хочет ли он видеть это кислое лицо возле себя? И прежде чем он успел себя остановить, из него вырвались слова, разбивающие собственную незаметность: — Я сильно похож на упыря? Натаниэль вздрогнул от резкого звука, раздавшегося в кромешной тишине. Перебинтованные пальцы, с таким трудом выводящие буквы на клавиатуре, окончательно слетели с ноутбука. Он повернулся к источнику звука, и перед ним предстало до ужаса растерянное и уставшее лицо инспектора. Сейчас на нем не было прежней сосредоточенности и отчужденности. Только тотальное эмоциональное изнеможение, невозможное скрыть за показным видом серьезного копа. — Почему ты спрашиваешь? — шокированно поинтересовался Андерсон, медленно закрывая крышку устройства. Работа могла подождать. — Просто… ответь, — неуверенно отрезал Леон, бегая зрачками между серыми глазами и пустотой, что, как ему казалось, окружала их. — Не похож, — наконец ответил судмедэксперт, смиряясь с неожиданным вопросом. Однако он не мог оставить свои слова без дополнительного пояснения, возможно, стершего бы эту тонкую грань между принятием и полным отрицанием. — Я бы мог с уверенностью сказать, что твой внешний вид… не отталкивает. — Его губы едва дернулись, практически выдыхая свою крайнюю мысль: — А абсолютно наоборот… Бегающий взгляд вновь сосредоточился в одной точке. На лице напротив и на тихих словах, что Натаниэль обронил по неосторожности. Инспектору претила мысль о том, что его лик, вызывающий неприязнь у самого себя, выглядит иначе в чужих глазах. Он напоминал себе чудовище, коим пугали непослушных детей, но, по всей видимости, Андерсон считал иначе. И значит ли это, что тот практически невидимый сдвиг расстояния, случившийся в купели, был сделан намеренно? Значит ли это, что кромсающие его сознание мысли были взаимны? Он не хотел знать ответов. Ведь желания его давно смешались в противоречивую кашу из потребности забыть о случившемся и мечты вновь ощутить на себе эти тонкие пальцы. Леон еще несколько секунд молча смотрел на своего консультанта, изучая, как неподвижное лицо сейчас практически светится от сказанных ранее слов. В голову так и не пришло ни единой мысли о том, что он должен был сказать в ответ. Ведь сейчас они сидели на противоположных концах дивана, словно незнакомцы в парке, и сверлили друг друга взглядами, понимающими всё, но не говорящими ничего. Однако эти молчаливые переглядки прервал щелкающий звук поворачивающегося ключа, а затем и скрип входной двери. Леон оторвал взор первым, в ту же секунду натягивая маску обыденности, но взгляд Андерсона он чувствовал на себе неизменно. В прихожей зазвучали такие разные голоса его семьи. Приподнятое настроение Венди отчетливо слышалось в ее интонации, а вот отец явно был измотан длительной поездкой и перевозкой коляски, ставшей причиной их отъезда. Шуршание одежды сменилось на неспешную поступь мягких тапочек, ведущую в гостиную, и на пороге появилась мачеха, на чьем лице сияла довольная улыбка. — Ой, вот вы где, — вымолвила она, в упор игнорируя задумчивые взгляды своих гостей. — Идите посмотрите на коляску. Даже не знаю, как я ее возить буду. В нее, кажется, и второклассник поместится. Но следом за ней в помещении появился Жан-Клод, хмуро осматривающий свои владения. На лбу выступила испарина, а плечи часто вздымались от учащенного дыхания. Усталость бывшего комиссара была видна невооруженным взглядом. — Будто они этих агрегатов ни разу не видели, — проворчал он, проходя вглубь помещения. Леон при виде своего родителя тут же поднялся, словно по выученной команде. Руки его судорожно сжимали край флисовой кофты, с головой рассекречивая напрочь скрытую нервозность. Однако отец лишь опустился на диван между своими гостями, не обращая внимания на то, как судмедэксперт прячет забинтованные руки между коленей. — Я вас больше не задерживаю. Можете отправляться в свой… — договорить он не успел. Венди быстрым шагом обошла диван и, казалось бы, легкой рукой толкнула мужа в плечо, так, что глаза того заметно округлились. Ее голова склонилась над его ухом, а брови поползли вниз, словно она только что услышала оскорбление в свой адрес. — Совесть поимей, — невольно громко прошептала она, хотя слова ее должен был слышать лишь Жан-Клод. — К тебе сын впервые за полгода приехал, так еще и с другом. А ты его выгоняешь? — И как только эти слова повисли в воздухе, Венди сумела разогнуться, по всей видимости, пребывая в твердой уверенности в весе собственного мнения в этой семье. Она вновь натянула широкую улыбку, найдя глазами Леона, всё еще нервно стоящего у дивана. — Оставайтесь, мальчики. У нас дом большой, место найдется. — Нам завтра на работу, — понуро ответил Мартен-младший, уже представляя реакцию Софи на катастрофическое опоздание. Однако он сказал «нам». Глаза тут же нашли Натаниэля, продолжающего прятать забинтованные ладони между коленей. В голове совершенно отсутствовало представление о выполнении такой кропотливой работы руками, кожа на которых держалась на честном слове. Конечно, он не стал бы поднимать эту тему в чьем-либо присутствии. Уважение, которое он испытывал к Андерсону, явно превышало его желание обсудить лишнюю смену мистера Блэксона. И всё же он уже отчетливо видел перед глазами картину, как, несмотря на его ультиматум, судмедэксперт потащится на работу, сняв наложенные им бинты. Услышав такое простое отрицание своей просьбы, Венди тут же направилась к своему пасынку, нарочито медленно обходя диван. Словно кошка, выбравшая жертву, пытающуюся брыкаться. Остановившись прямо перед инспектором, она мягко положила на свой округлый живот небольшую ладонь и захлопала ресничками, заглядывая в глаза напротив. — Мне нельзя нервничать, Леон, — протянула мачеха, и голос ее звучал излишне доброжелательно. — Ты, наверное, устал, да? Сядешь за руль, а солнце уже садится. Хочешь оставить моего ребенка без старшего брата? — Я… нет, не хочу, — промямлил Леон, теряясь перед неизвестным для него явлением беременности. Пусть он и злился на отца за утаивание столь важной новости, но заставлять нервничать женщину, вынашивающую в своем животе новую жизнь, совершенно не хотел. — Славно. — Венди всплеснула руками, принимая привычный глазу вид без чрезмерной приветливости. — Дорогой, достань из шкафа свою старую одежду. Ребята же не будут спать в уличном, — проговорила она, обращаясь к мужу. Жан-Клод недовольно посмотрел на сына, словно с немой претензией: «Почему ты тоже поддался на ее манипуляции?». Просидев на месте еще пару мгновений, он всё же поднялся с мягкого дивана и, едва не задев сына плечом, двинулся в коридор с недовольным бормотанием: — Я, блять, женился на сатане… Однако Венди абсолютно не помрачнела, услышав ворчание мужа. По всей видимости, привыкла к его сварливому характеру и научилась им управлять. Ее взгляд наконец устремился в сторону своего нового знакомого, так тихо сидящего в углу дивана. И по ее сужающимся зрачкам стало заметно, что бинты на спрятанных руках всё же бросились ей в глаза. Леон застыл, ожидая миллион вопросов и суеты вокруг его затихшего консультанта. Но мачеха промолчала, отводя беспокойный взгляд в место, где только что скрылся ее муж, за что оба испытали к ней нечеловеческую благодарность и уважение. — Ладно, мальчики, я побежала готовить. — С нотой тревоги в голосе вымолвила она, неспешным шагом направляясь в коридор. — Еще утром поставила размораживать лосось, так что времени нет. Приходите ужинать через час. И Венди скрылась где-то в противоположной части дома, вновь оставляя коллег наедине. Оба прекрасно понимали, что «замороженный лосось» был лишь поводом дать им время обсудить всё, что произошло за их с Жан-Клодом отсутствие. И как же хорошо, что она даже не догадывалась о произошедшем по-настоящему. — Я вызову тебе такси, — наконец прервал молчание Леон, с тяжелым вздохом и дрожащими от напряжения коленями опускаясь на диван, — только при условии, что ты позвонишь мистеру Блэксону и хотя бы пару дней отсидишься дома. Натаниэль, потеряв из виду последний фактор, накаляющий его нервную систему, наконец смог вызволить руки из оков собственных коленей. Он прослушал половину разговора, но суть стала ему ясна: Венди в силу своей доброжелательности заточила их обоих в этом доме, словно в клетку с теплым ужином и сменной одеждой. И он совершенно не был против оставаться здесь подольше, ведь по возвращении в город он вновь погрузится в промозглое одиночество, что с появлением в его жизни такого взбалмошного инспектора стало ощущаться как очередной день в фамильном особняке. И он уже порывался отказаться от предложения поехать домой, но это категорическое требование, прозвучавшее следом, заставило его напрячься. За несколько лет в судмедэкспертизе Андерсон не пропустил ни одного дня без уважительной причины. Но считался ли ею его ожог? Ведь в его появлении был виноват только он сам. Сварил руки в кипятке, а после полез в баню, чтобы что-то доказать Леону. Он опустил взгляд на свои перебинтованные ладони, словно вспоминая, как те выглядят под слоем тонкой марли. Наверняка отвратительно. Но совесть грызла в разы больнее, чем волдыри. — Я не должен подставлять своего коллегу из-за собственной неаккуратности, — выговорил он, разглядывая, как обработанная рука теряет свою подвижность при шевелении. И снова в голову стали прокрадываться воспоминания о почти трепетных касаниях Мартена, выбивающих всю почву из-под ног. — Да? И как ты собрался работать? С бинтами будешь кишки осматривать? — возмутился инспектор, мрачнея с каждой секундой. И он был невероятно прав. Судмедэксперт имел прекрасный ум и сообразительность, чтобы понять собственную беспомощность от последствий травмы. То, что калило его сильнее любой другой совершенной ошибки. Ведь случившееся было той самой потерей контроля, которой он боялся до мозга костей. Теперь он чувствовал себя еще более нагим, чем в этой чертовой бане. Нагим перед жизнью, собственными принципами и тем человеком, что пытался его вразумить. — Нет, — наконец выдохнул он, вновь пряча руки между коленей. Словно если исключить их из виду — проблема пропадет. — Договорились. Я позвоню мистеру Блэксону. Леон опустил плечи, чувствуя накопившееся облегчение. Сам он планировал покинуть отчий дом за пару часов до начала рабочего дня и в дороге предупредить Софи об опоздании. Упоминание бывшего наставника должно было скрасить ее будни и отчасти понизить градус дальнейших лекций о безответственности. Он потянулся рукой в карман спортивных брюк, выуживая телефон. Нужно было проверить, насколько дорого ему обойдется эта манипуляция собственной мачехи. Ведь такси редко ездило в такие дали за символическую плату. Однако горькое осознание настигло его в тот момент, когда палец начал листать иконки на разбитом экране в поиске приложения для трансфера: он надеялся, что цена будет бить по его кошельку так сильно, что у него появится хоть малейший шанс оставить Андерсона здесь до утра. — Хорошо. Значит, собирай вещи. — Голос его прозвучал тихо, почти раздосадованно. Будто простой ввод адресов в строки вызова требовал немалых усилий. — Стой, Леон, — вдруг раздался натянутый голос судмедэксперта. И Мартен практически выронил устройство из рук. Он мгновенно поднял взгляд вверх, не сумев спрятать глубокую надежду на исполнение своих потаенных желаний, так давящих на чувство собственной «нормальности». — М? — Вероятно, это будет слишком нагло с моей стороны… — начал судмедэксперт, теряясь в собственных мыслях. Ему безумно хотелось провести здесь пару лишних часов. Пусть утром они молча поедут обратно, пусть весь завтрашний день он будет ненавидеть себя за эту слабость перед инспектором, но прямо сейчас он должен был предпринять хоть что-то для сохранения маломальского душевного равновесия. — Но могу я… — договорить он не успел. — Остаться? Да, — сбивчиво перебил его Леон, мгновенно погасив разбитый экран телефона. Веки Натаниэля широко распахнулись, как только такие желанные слова вырвались наружу. Они были чем-то большим, чем неохотное согласие. Они были его желанием. Их общим желанием. Он вдруг ощутил похожие чувства, что и тогда в юридической фирме, когда лицо Мартена было настолько близко, что можно было сосчитать многочисленные родинки. Но на этот раз это чувство более стойко укрепилось где-то внутри, пуская размашистые корни. И теперь цель, что он поставил перед собой до приезда в дом Мартенов, была более чем выполнена. Его необъяснимые чувства были взаимны. Пусть сейчас об этом знает только он.

***

Солнце наконец полностью покинуло горизонт, навлекая тьму на заснеженные улицы. Миллионы звезд переливались в сиянии луны, но тускнели под ярким желтым заревом уличных фонарей. В окнах каждого дома зажегся свет, обозначая кипящую жизнь даже в таком тихом районе. Гирлянды, что утром не вызывали никакого интереса, теперь переливались яркими красками и мелькали разными цветами. Дом Мартенов не стал исключением. Отсутствие рождественских украшений не становилось помехой тому уюту, что царил внутри. На небольшой кухне собрались все присутствующие в доме, расположившись за столом. На клетчатой красной скатерти стояли свечи, а половина основного света была погашена, создавая приятный полумрак. Тарелки были наполнены едой, в кружки разлит ароматный чай, а в воздухе звенел стук приборов о тарелки. Венди что-то оживленно рассказывала Леону, по всей видимости до сих пор пребывая в восторге от участия пасынка в выборе имени для ее ребенка, Жан-Клод что-то упорно доказывал Натаниэлю про ухудшение работы судмедэкспертизы за последние годы. Первоначально коллеги переживали за реакцию хозяев дома на перебинтованные руки Андерсона, но заинтересованности так и не выявили. По всей видимости, Венди успела что-то шепнуть на ухо своему мужу, и теперь, к счастью, ожоги были только их общей проблемой. Однако тарелки пустели, а стрелка на часах ползла вверх. Беременная мачеха Леона уже клевала носом, по всей видимости, замотавшись за столь насыщенный для ее тихой, семейной жизни день. Заметив, как глаза супруги всё чаще смыкаются, Жан-Клод резко поднялся с места, начав собирать со стола пустую кухонную утварь, к которой уже давно никто не прикасался. — Всё, хорош языком трепать, — отрезал он, достав у сына из рук кружку с недопитым чаем. — Ваше благо, что я дом с рук покупал. Так бы лишних комнат не было, и спали бы на полу. — Бывший комиссар двинулся к раковине со внушительной стопкой тарелок в руках, но остановился посреди помещения. — Чего сидите? Особое приглашение нужно? — Правда, мальчики, уже поздно, — выдохнула Венди, впервые за последние несколько минут подав голос. — Там две гостевые спальни на втором этаже. Самые дальние двери друг напротив друга. Никто не гонит вас спать, но вставать вам рано, так что лучше ложитесь. Натаниэль почувствовал мимолетное облегчение, как только в услышанном он различил слова о двух спальнях. Ведь сон в одном помещении с Леоном должен был повлечь за собой катастрофические последствия. И вектор этих последствий предугадать было невозможно. Ведь очередная чушь, сродни его реплике о внешности, могла сорваться с уст, что точно побудило бы Мартена сбежать в гостиную. Или еще хуже — из его жизни. Однако спален было две. Осознание собственных чувств накрыло судмедэксперта еще пару часов назад. Когда инспектор не смог скрыть того, что их желания были обоюдными. Он так упрямо старался обосновать свою симптоматику обычной «тахикардией», но ему хватило одного дня наедине с ее причиной, чтобы понять глупость собственных отрицаний. И теперь он как никогда осознал, насколько плотно влип во что-то неконтролируемое. Во что-то, что нельзя просчитать наперед. И это «что-то» явно не называлось «влечением», как он говорил себе ранее. Название этому явлению давать было страшно, поэтому Натаниэлю было вполне достаточно начала того порядка, что сейчас активно устанавливался в его голове. — Ладно, мы пойдем, — наконец пробормотал Леон, со скрипом отодвигая стул, на котором сидел. — Можете не провожать. Дорогу знаю. Мартен-младший поднялся из-за стола, не глядя на собственную семью, и двинулся к коридору. Позади послышались негромкие, но уверенные шаги его консультанта, что направлялись следом. Инспектору до ужаса хотелось подольше поговорить с отцом… хотя бы просидеть с ним за одним столом еще пару минут. Ведь завтра он снова покинет отчий дом и увидит хмурое, но такое родное лицо папы еще через полгода. Но вариантов пожить в этом счастливом для маленького мальчика внутри него моменте просто не оставалось. Однако прежде чем окончательно скрыться из виду родителя, он остановился в проходе, обернувшись через плечо. — Спокойной ночи, пап… — бросил он без надежды на какой-либо ответ. — И Венди, — пришлось добавить, чтобы не поднять тему о невежестве. Инспектор не стал ждать, пока отец решит наградить его ответом. Знал, что услышит односложное «Спокойной» или «Тебе тоже». И всё же, прежде чем он успел сделать шаг вглубь коридора, из-за спины послышался тот самый низкий, хриплый голос: — Доброй ночи, сын. Надеюсь, уже не сидишь за комиксами до глубокой ночи. Как в детстве… Он помнил. Помнил и не постеснялся озвучить свои воспоминания вслух. При собственной жене и малознакомом госте. Дыхание остановилось ровно на секунду, а затем разлилось пульсацией по всему телу. И как бы он ни гневался на появление в семье нового ребенка, оно явно внесло значимые коррективы в отношение родителя к сыну. Эти коррективы были трудны для восприятия, но желанны, словно глоток воды в засуху. — Не сижу… — ответил Леон и наконец двинулся вперед, не став задерживать всех присутствующих еще сильнее. Позади прозвучал голос Натаниэля, говорящего что-то напоследок семейству, а затем и приглушенные шаги, нагоняющие самого Мартена. Но слышал он их словно через воду. Ведь отныне воспоминания об отце приводили не только лишь к осознанию своей безусловной щенячьей любви, но и к тому, что отец медленно, но уверенно переставал казаться недосягаемой вершиной. И возможно… только лишь возможно, когда-нибудь родитель скажет три слова, что стали бы для сына лучшим подарком на все пропущенные дни рождения: «Я горжусь тобой». — Комиксы — самая излюбленная литература детьми нашего времени, — проговорил Андерсон, нагнав его у лестницы. — Сожалею, что не смогу разделить с тобой обсуждения о супергероях и чудовищах. — Он коротко усмехнулся, вспоминая, насколько рано ему пришлось принять взросление. — Я читал… другой вид литературы. — Я не был фанатом, — ответил инспектор, начав подъем вверх. Его рука плотно удерживала перила, словно он боялся упасть. Но после такого «интересного» выходного мышцы в теле решили действовать против его воли. — Это всё Вилли. Его к ботаникам приравняли и задирали. А меня боялись. — Уголки губ дрогнули то ли в отвращении к обидчикам друга, то ли в ностальгической улыбке. — Вот и зачитывался, чтобы не смели к нему лезть. Хотя чтение не перевариваю. В голове судмедэксперта начали рисоваться различные картины, в которых маленький Леон машет кулаками, защищая тощего друга. Представления о прилежном ученике в виде инспектора никогда не посещали его мысли, и очередное подтверждение того, что «его боялись», лишь подкрепило образ юного копа еще до того, как тот понял, кем станет. Мысли стали невольно склоняться к теме своего детства. У него никогда не было проблем с одноклассниками. Его не оскорбляли, не унижали, не били. Для всего этого было достаточно создателя. Но друзей как таковых он не имел никогда. Кира была младше, а Сесилия и вовсе посещала другую школу. Поэтому за партой он всегда сидел один, общаясь только с конспектами и параграфами. Но нельзя сказать, что его сильно задевало отсутствие общения. Ему более чем хватало короткого диалога с сестрой поздним вечером. Однако сейчас что-то больно кольнуло где-то в груди, поднимая изнутри непонятную ему самому обиду. Ведь в его жизни никогда не было того, кто мог защитить его так же, как Леон защищал Вилли. — Ты хороший друг, Леон. — Он остановился на небольшой площадке между двумя этажами, смотря в кудрявый затылок. — Было бы занимательно узнать, как сложились бы наши жизни при знакомстве в те дальние годы, — с нотой тихой тоски произнес Андерсон, наблюдая, как инспектор останавливается на половине пути. — Ничего хорошего не случилось бы, — проговорил Мартен, спустившись вниз на пару ступеней. — Цапались бы, как обычно. — Не стоит делать поспешных выводов. Ты не знаешь, каким я был ребенком, — едва оскорбленно парировал Андерсон, и взгляд его неосознанно сместился в сторону, но вскоре вернулся обратно. Он прекрасно знал, о чем ему говорит инспектор. Их прежние отношения не походили даже на сотрудничество. И как бы ему ни хотелось винить во всем Леона, он прекрасно понимал, что оба стоили друг друга. — И каким же? — выдохнул Мартен, скрестив руки на груди. Оперевшись плечом о стену, он пристально уставился в глаза напротив. Его вопрос не был жестом приличия, каким его можно было посчитать со стороны. Сейчас инспектору действительно хотелось узнать о маленьком судмедэксперте и о том, как ребенок справлялся с деспотом в роли отца. Натаниэль сжался от услышанного. А каким он был ребенком? Точно тихим. Послушным и покладистым. Практически никогда не перечил создателю и всегда выполнял любые требования на отлично. Но как он мог охарактеризовать себя? И почему Леона интересует эта часть его жизни? Думать о детстве всегда было больно. Большая часть его воспоминаний заключалась в синяках, бесконечной зубрежке программы «идеального сына» и катастрофической усталости. И только сейчас он задумался: а хотел ли он на самом деле быть настолько одиноким? Его ли это желание — отгородиться от всех сверстников? Эти мысли утягивали его куда-то вглубь себя, пеленая во тьму. — Эй, Нат, ты тут? — эхом разразился голос инспектора в голове. — Тут, — вдруг опомнился судмедэксперт. — Мы можем отложить эту тему на неопределенный срок? Леон нахмурился, оглядывая потерянное лицо Натаниэля. Что-то было не так. Он знал, что детство его консультанта явно было чем-то страшным. Но конкретики он не дал. Знал только, что его отец, коего он называл «создателем», вел себя излишне деспотично. Оставил убийцу собственной дочери без наказания и навесил на шею сына лишнюю обузу в виде собственной ноши. Но что же заставляло Андерсона молчать о юных годах? В груди что-то неприятно закололо при виде этого отсутствующего взгляда, так что Мартен наконец преодолел последнюю разделяющую их ступеньку, остановившись в паре шагов от своего собеседника. — Ладно, ладно. Расскажешь, когда захочешь. Или вообще не рассказывай. — Выдохнув весь воздух из легких, Леон на секунду прикрыл глаза. Сосредоточенность вновь вернулась к нему, сковывая все переживания в одну точку, отныне покоящуюся в самой глуби души. Однако теперь вместо тех самых переживаний на первый план выступил очередной прилив вины за собственный вопрос. Неосознанный и, к несчастью, искренний. — Слушай. Пошли спать, а? Там, конечно, не трехспальная кровать с перинами из ангельских крыльев, но вырубит тебя за секунду. И забудешь ты о том, что я ляпнул. Обещаю. Судмедэксперт обреченно выдохнул, чувствуя, как спертый воздух прожигает легкие. Эта грубая забота, сквозившая в словах Мартена, должна была радовать. Или как минимум успокаивать. Но она лишь напоминала о потере хватки и окончательном разгроме собственного образа. Он уже чувствовал себя жалко. Стал похож на слепого котенка, тащащегося за инспектором, как за мамой-кошкой. Но использовать его на роль подушки для слез и обсуждения детских кошмаров стало бы верхом собственной никчемности. В нем проснулось желание вернуться туда, где безопасно. Завести ту тему, что так или иначе касалась их обоих. — Твое предложение заманчиво, однако здоровый сон не грозит нам обоим, — проговорил он, наконец возвращая прежнюю бархатную нотку в голосе. То, что всегда так раздражало Леона. — Я хочу обсудить с тобой то, о чем говорил за столом с твоим отцом. А конкретно о том, что Джозеф Кампбел — давний инвестор моего создателя. — Нат, — не дал ему договорить Мартен. — Обсудим завтра в дороге. Ты выглядишь, будто лицом рояль поймал. — Он замялся, заметив, как лицо Натаниэля окаменело, а зрачки сузились от резкого высказывания. Пришлось тут же добавить: — Шучу. Мы оба выжаты. — Он запустил руку в кудри, почесав затылок. То, что он хотел сказать, так противоречило его прежним взглядам на жизнь, что устоялись в нем за время работы в полиции. Но почему-то после всего произошедшего за день эти слова прозвучали слишком правильно в понимании логики: — У нас в конце концов выходной, так что давай о работе завтра. А сейчас ляжем спать и попробуем выспаться. Однако мысли его уходили совершенно в другую степь: «Уснешь тут, после всего этого пиздеца…» Взгляд, полный былой холодности, тут же опустел, как только тема, должная уберечь Андерсона от того психологического унижения, осталась без внимания. Однако к нему вдруг пришло озарение. Инспектор не давил. Не стал спрашивать и выпытывать большего. Не захотел сводить тему к безопасной. Просто принял его ответ и предложил разойтись по спальням. Улыбка порывалась коснуться его губ, но он успел отогнать порыв, прежде чем его заметит Леон. Ведь он сам говорил о собственном сне без отвращения. Впервые за всё время расследования упомянул о выходном без сожаления. Это являлось первым шагом с мертвой точки того замкнутого круга, по которому шагал его спутник. И судмедэксперт не мог прервать его первые попытки заботы о себе собственными желаниями съехать с тяжелой темы. — Конечно. Обсуждение подобных тем на свежую голову даст нам больше возможностей к сведению всех задач в одну. — В голосе его звучало смирение и принятие, что напрочь отсутствовало в начале диалога. — Веди, Леон. Коридор второго этажа выглядел идентично первому: деревянные стены, несколько лакированных межкомнатных дверей, узкое пространство, где вряд ли можно было пройти вдвоем, и темно-зеленая ковровая дорожка по центру. Мартен шел впереди, вспоминая примерное расположение гостевых комнат, в которых несколько лет назад собственноручно делал ремонт. И вот перед глазами замаячил конец коридора, обозначенный большим окном, из которого на пол падал лунный свет. Инспектор остановился перед одной из дверей, дожидаясь своего консультанта, что молча следовал за ним. Остановившись напротив, Натаниэль бросил взгляд на ночное небо, усыпанное миллионом звезд. Здесь, где городская загазованность отступала, надобности в искусственном свете не было. Природа справлялась самостоятельно, освещая темные улицы. Где-то за горизонтом уже плыли тучи, несущие в себе снегопад, что, по всей видимости, накроет улицы лишь завтра. Вид завораживал. — Да… звезды здесь всегда так хорошо видно, — бросил инспектор, заметив, куда устремлен взгляд Андерсона. — Только клянись, что не будешь рассматривать их полночи. Я тебя завтра не добужусь. — У меня нет проблем с пробуждением, — беззлобно огрызнулся судмедэксперт, наконец возвращая взор с созерцания ночного зрелища на собеседника. — Но переживать всё же не стоит. Я не найду в себе сил разглядывать ночное небо вместо здорового сна. Между коллегами повисла тишина. Никто не знал, как стоит попрощаться в этой ситуации. Стоит ли обыденно протягивать руку после произошедшего наедине? Ведь всё, что случилось за время отсутствия хозяев дома, теперь должно было быть забыто. Стерто из памяти для общего блага. Но несмотря на потребность в стирании воспоминаний, оба не могли думать ни о чем другом. — Спокойной ночи, Нат, — наконец проговорил Мартен, нарушая неловкое молчание. Тихо, под стать ночи. — И насчет твоего детства… — начал он, замечая, как плечи его консультанта явно напряглись. — Я всё еще хочу послушать. Ну так… просто если в будущем вспомнишь. — Я восхищен тем, что ты всё еще помнишь об этом, — отозвался Андерсон в очередной неудачной попытке съехать с темы. — Доброй ночи, Леон.

***

Как только Мартен оказался в комнате, в нос сразу бросился запах новой мебели и цветов, что стояли на подоконнике. По всей видимости, Венди активно занималась садоводством именно здесь. Вид помещения не нес для него ничего необычного. Он был тем, кто собирал эту кровать, комод у стены и тумбочку, с которой пришлось повозиться дольше всего. Поэтому вместо разглядывания помещения инспектор сразу стянул с себя одежду, натягивая старые отцовские вещи, что покоились в стопке на кровати. Теперь его внешность еще больше походила на родителя. Старая темно-синяя футболка с крошечным карманом на груди сидела как влитая, а серые шорты, что пришлось нацепить, он помнил еще из далекого детства. Именно на них в свои девять лет он пролил сок, за что получил один из первых подзатыльников. Но, к счастью, зеркала в спальне не было. Поэтому вместо очередного разочарования в собственном виде инспектор нырнул под одеяло, желая поскорее отключить сознание и проснуться без этих навязчивых мыслей о том, кто должен был уже спать за соседней дверью. Однако мысли не отпускали. Леон пытался закрыть глаза, ворочался, накрывал лицо подушкой, но то и дело возвращался к воспроизведению в голове бледного лица с ярко-красными щеками. То ли от горячего воздуха, то ли от того, о чем Мартен боялся думать. Рука вновь скользнула по телу, останавливаясь ровно в том месте, где лежали тонкие пальцы его консультанта. Сжав свое плечо, тяжелый рваный вздох сорвался с его губ. «Выдался же денек… Хоть в комнату к нему врывайся и требуй из бошки вылезти. Хотя не поможет. Я либо продолжу терпеть весь этот пиздец, либо оборву все связи… А я не хочу обрывать… я хочу…» В этот момент Мартен поймал себя на одной дикой мысли: он не знал, чего хочет на самом деле. Думы о том, чтобы прекратить всё, что началось пару недель назад, совершенно не вязались с мечтами о его прикосновениях. Ему было холодно, но внутри всё горело огнем. Руки дрожали от страха, но спокойствие разливалось от макушки до кончиков пальцев. Грудь сдавливало, но он чувствовал себя прекрасно. Всё это давило на него сильнее, чем тот груз ответственности, возложенный на плечи вместе с должностью. Инспектор уставился в потолок, гипнотизируя небольшую трещину. Ему хотелось вернуться к прежней жизни. Тогда, когда Натаниэль вызывал в нем презрение и долю ненависти. Ведь так привычнее. Так было спокойнее. Но осознание привязанности, возникшей за короткое время, добивало его словно на боксерском ринге. Одна поездка в машине… Один гребаный поход в баню стали сродни нокауту и полностью проигранному бою. И проигрыш этот ощущался как верх собственной мерзости и той «неправильности», о которой ему говорил отец. Но ведь он и сам так думал… Верно? Тишина гремела. Она давила и утягивала в дебри своего подсознания, усиливая когнитивный диссонанс. Леон хотел было подорваться и побежать на улицу, чтобы проветрить голову и хоть немного разобраться в том, что творилось у него в голове. Однако телефон, что лежал на той «сложной» тумбочке, разразился оглашающей вибрацией. — Кому в такой час неймется? — проворчал он, потянувшись рукой к устройству. Но как только глаза нашли всплывшее на экране уведомление, всё внутри остановилось. Мартен, не медля ни секунды, смахнул пальцем по экрану, открывая сообщение, вытянувшее его из ямы, в которую он сам себя закапывал.

***

Как только дверь за Натаниэлем захлопнулась, он щелкнул выключателем, оглядывая свои покои на эту ночь. Комната сильно разнилась с тем, к чему он привык: небольшая кровать в самом углу, простенький шкаф, по всей видимости с полотенцами и постельным бельем, ковер, устилающий половину площади пола, и, что неудивительно, деревянные стены. Он прошел вглубь, оглядываясь по сторонам. В нем никогда не было отвращения к чему-то простому. Не тогда, когда вокруг было чисто и аккуратно. Безусловно, кровать вызывала в нем смешанные ощущения, но вряд ли в матрасе были клопы, которых он так боялся. Однако к постели он подошел не сразу. Внимание его привлекло плотно зашторенное окно, из-за которого всё равно пробивался тусклый свет звезд. Перебинтованные пальцы легли на край тюля, отдергивая его в сторону. Андерсон помнил примерные азы астрономии, изучаемой в школе, и принялся бегать глазами по ночному небу в поисках знакомых фигур. И он нашел. Две небольшие, но яркие точки посреди их менее заметных братьев. Альфа и Бета созвездия Близнецов. Кастор и Поллукс. Едва слышный смешок раздался в кромешной тишине. Прислонившись плечом к оконной раме, судмедэксперт принялся поднимать остатки школьных воспоминаний из недр памяти. Они были неразлучны и всё же несли на себе ярлык противоположностей. Бессмертный сын бога и обычный смертный. Однако, когда один пал, второй отказался от всех привилегий вечности, чтобы найти своего Кастора во тьме. О, как иронично и до тошноты точно это созвездие описывало то, что сейчас творилось в его жизни. Ведь где-то за соседней дверью точно спал тот самый Кастор. Безмерно простой, в одежде, повидавшей лучшие времена, и такой отважный в своей глупости и желании спасти всех и каждого. Воин, чьи доспехи пробить было практически невозможно. И всё же Натаниэль изредка заглядывал под них, вытаскивая из него по кусочку истории. Сам он себя полубогом не считал. Отец его был низменным идиотом, цепляющимся за деньги как за смысл к существованию. Но бессмертным себя назвать было легко. Бесконечные связи, имеющие возможность довести его до исполнения любого требования, безупречная репутация и, на первый взгляд, жизнь. И если погружаться в метафоры… Натаниэль в обличии Поллукса уже рискнул многим и рискнул бы еще большим для того, чтобы его Кастор наконец снял перед ним свои доспехи. Ладони под бинтами, так бережно наложенными грубыми руками, разразились пульсацией, создавая физическое ощущение того, что он бы отказался и от своего бессмертия. Ради чужого благополучия. Ради кого-то. Ради него. Пальцы на тюле дернулись вперед, закрывая видимость ночного неба. Слишком много мыслей о Леоне не давали покоя даже перед сном. Даже тогда, когда его ждала работа на создателя и раннее пробуждение. Он звонил мистеру Блэксону. Мартен настоял на своем освидетельствовании этого события. И вот у него в распоряжении был целый день, чтобы отогнать мысли о нем. Но желания эта идея почему-то не вызывала. Ведь тогда он самостоятельно обрубит себе все пути к тому, чтобы еще раз почувствовать, как сильные руки притягивают его к себе на тот чертов сантиметр. Подойдя к кровати, судмедэксперт оглядел небольшую стопку лежащих на ней вещей. Черная футболка с принтом какой-то рок-группы, что точно будет висеть на нем как мешок, и черные спортивные брюки. Переодеваться не хотелось совершенно. Однако портить собственные вещи было бы глупостью, учитывая, что перед ним лежал единственный выход из ситуации. «Следует проснуться на пару часов раньше. Никто из всех присутствующих в доме не должен видеть меня в облачении в этот… винтаж.» Наспех сменив одежду, Натаниэль накинул водолазку и брюки на спинку кровати. Ему хотелось найти зеркало и оценить масштаб визуальной трагедии, но комната была практически пустой. Поэтому, чтобы лишний раз не мозолить себе глаза, он укутался в одеяло, пряча свой новый образ под слои пуха и ткани. И всё же мысли о созвездии не отпускали его ни на секунду. Они окутывали его разум, не давая спать и заниматься работой. Ноутбук уже бесполезно стоял на коленях, но экран не горел. Андерсон не мог заставить себя начать. Не тогда, когда человек, о котором он сам знал не так много, захотел узнать о нем самом. А судмедэксперт не смог рассказать и части своей истории. Того, о чем знали только Сесилия и Кира… а теперь должен был знать и Леон. Схватив телефон с кровати, он решился на отчаянный шаг, ходя по границе смелости и самой безоговорочной трусости, что в нем была. Разблокировав экран, он нашел переписку с Мартеном, гипнотизируя имя, которым он был у него записан. «Инспектор Мартен» Нет. Ведь Натаниэль прекрасно помнил, что в телефонной книжке того он уже какое-то время именовался тем домашним именем, коим Леон стал называть его в последнее время. «Нат». И теперь эта должность в названии контакта резала глаза подобно правде, которая всплыла на поверхность. Ведь он говорил ему о том, что хочет знать что-то большее, чем его фамилия и должность. Но в контактной книжке Андерсона до сих пор красовались именно они. Палец двинулся к кнопке «редактировать», и спустя пару секунд уже новые буквы украшали номер инспектора: «Леон» Вот только основная цель его успокоения была не в этом. Теперь, открыв переписку, он долго смотрел на свое последнее сообщение, отправленное в чат, и размышлял, как будет выглядеть то, что поздним вечером, находясь в соседней комнате, взрослый мужчина будет писать своему коллеге огромное сообщение о своем детстве. Но душу тянуло, а смелости сказать об этом в лицо так и не прибавлялось. И судмедэксперт, скрепя сердце, сдерживая влагу в глазах, принялся писать. «Приношу свои извинения за позднее беспокойство. Однако ты хотел знать о моем детстве. Я хочу о нем поведать. Еще в родильном доме мой отец дал мне то имя, что я ношу уже двадцать восемь лет. Что говорить о моей матери? Она была единственным человеком, что дал мне жизнь вне склепа, которым можно было описать мое существование. Она любила нас с сестрой. Давала всё, что может дать. Воспитывала в меру собственных возможностей. Но вот отца у меня никогда не было. Был лишь создатель, коим я нарек его лишь на четырнадцатом году жизни, и сожалею, что не сделал этого раньше. Ведь то детство, что давала мне мать, было лишь жалкой долей процента от воспитания отца. Вечные репетиторы, сменяющие друг друга, встречи с инвесторами и побои за малейшее непослушание не заканчивались никогда. Я пытался найти в его поведении любовь, но находил лишь способ создать из меня своего преемника. Сесилия никогда не была для него интересна. Она была ярка и независима. А вот тихий сын, безоговорочно выполняющий каждое поручение, стал для него лучшей мишенью. Ты хотел узнать, каким я был ребенком? Пустым, Леон. В моем учебном учреждении меня сторонились. Просили помочь с предметами, однако на этом заканчивалась вся их доброжелательность. Редкие встречи с Кирой не восполняли моей потребности в социализации. Но ее восполнила сестра. Тот самый лучик света в непроглядной тьме, возведенной создателем. Я не питаю осуждения к своим сверстникам. Ведь создатель с малых лет внедрял мне чувство собственной никчемности, что я возмещал показной, отрешенной уверенностью. Но когда ты рассказал о вашем детстве с Вилли, я понял, что премного ошибался, решив абстрагироваться от общения. Не нашел друзей, что будут верны мне по сей день. Ведь у меня не было защитника, в отличие от твоего друга. И когда я поинтересовался о том, как сложилось бы наше детство, если бы мы познакомились в те годы, всё, что я хотел представить, так это хотя бы мизерную часть защиты, что ты давал своему другу. Я прошу прощения за излишний груз, что возложил на тебя на ночь. Вероятно, это вызовет в тебе жалость. Но нет, Леон, она мне не требуется. Я хочу освободить душу и наконец суметь уснуть. Еще раз доброй ночи. Рассчитываю на твое благоразумие и на то, что ты не станешь ломиться ко мне в столь поздний час».

***

Леон крепко сжимал телефон обеими руками, вникая в каждую букву в отправленном ему сообщении. Он не ждал. Не ждал и не желал заставлять Натаниэля говорить о том, о чем он не хотел. Но он рассказал ему. И прочитанное совершенно не привнесло в его вечер радости. С каждым разом, когда его глаза останавливались на последнем слове, пальцы всё сильнее давили на корпус устройства. Пришлось остановить прочтение тогда, когда к подушечкам пальцев перестала приливать кровь, создавая на них белесые следы. Его били. Пользовались тихим характером и делали из него инструмент. Инструмент из гребаного человека. Ребенка. Кулаки зачесались при одном представлении той сволочи, что Андерсон называл создателем. Мартен давно не дрался, но сейчас был готов засунуть своего консультанта в машину, выпытать адрес этого ублюдка и провести с ним «дружескую» беседу о том, как нужно воспитывать детей. Однако последняя строчка заставила его сдерживать свой пыл. Инспектор знал, что сейчас за соседней дверью происходит что-то страшное. Ведь еще на лестнице он увидел в глазах судмедэксперта полное опустошение при одном упоминании о детских годах. Пальцы сбивчиво застучали по клавиатуре, пытаясь вылить из себя всю накопившуюся злобу к его отцу. Однако, прежде чем отправить тысячу ругательств в чат, он одернул себя. И что Натаниэлю даст его пыл? По правде говоря, ему вряд ли что-то дадут даже элементарные слова поддержки, но всё же оставить сообщение без внимания было бы кощунством. Как к своему консультанту, так и к себе самому. Прерывистый звук стирания текста раздался в тишине комнаты, а затем пальцы застучали по клавиатуре, набирая новый, более стоящий его внимания текст. Злоба, что он сейчас испытывал, мешала попадать по клавишам, и спасибо автозамене, что сработалась с ним воедино. Леон: «Я не спал. Блять, Нат, спасибо, что рассказал. Твой отец — мудак каких поискать. И, если признаться, я готов прямо сейчас поехать и набить ему лицо. Но тебе не станет от этого легче. Я сегодня уже говорил, что ты пиздец какой сильный? Так вот. Я даже не представлял насколько. Сейчас ты далеко от всей этой жести, понимаешь? И завтра так же будешь далеко. А когда мы поедем в дом этого мудилы, пусть только попробует тебе что-то вякнуть. У меня язык на такие беседы подвешен, уж поверь. Так что сейчас постарайся поспать и не думать об этом. Думай… например о том, что в доме напротив у снеговика вместо морковки на носу бутылка из-под пива. А насчет защиты — считай, что теперь она у тебя есть. Даже если тебе это не нужно. И если хочешь — не отвечай. Маякни только, что с тобой всё в порядке, и мне сейчас не придется ломать дверь». Как только сообщение улетело в чат, Натаниэль не смог найти в себе силы выйти из диалога. Он ждал хотя бы маломальского: «понял» или «кошмар». Однако спустя около полуминуты под именем «Леон» появился анимированный значок «печатает». Сердце замерло, ведь в процессе набора текста его глаза заметно покраснели, делая его похожим на лучшего друга Мартена — Вилли. Меньше всего он хотел, чтобы инспектор наплевал на его просьбу и ввалился к нему без спроса лицезреть всю эту убогую картину. Однако три точки, оповещающие о наборе теста, не унимались уже несколько минут. Сердце сжималось сильнее с каждой секундой напряженного ожидания. Андерсон успел начать бранить себя за это неконтролируемое желание выложить всё о значимой части своей жизни так легко, коему он поддался. Поскольку теперь вся его неприступность, что он возводил столько лет, не имела никакого веса перед инспектором. «Стоило удалить этот позор, прежде чем Леон смог его увидеть. В этом сообщении полностью отсутствует смысловая нагрузка. Я не должен был…» Вдруг мысли прервались, словно от мощного удара по лицу. Ведь телефон в его руках наконец издал короткий звук, оповещающий о новом сообщении в чате. Опасливо опустив глаза вниз, судмедэксперт увидел совсем не то, что приходилось ожидать. Текст не был о жалости или безразличии. Слова в нем гласили о сопереживании и участии, что ему давно не приходилось слышать. Но самой важной частью для него была далеко не часть про отца. Ведь в одних из самых последних строк было отчетливо сказано: «А насчет защиты — считай, что теперь она у тебя есть». Воздух полностью покинул легкие, а неконтролируемая улыбка растянулась на его губах. Ведь это было именно то, что он желал услышать. Пусть сейчас он как никто другой мог постоять за себя, не применяя ни грамма физической силы. Однако слышать, что за его спиной отныне есть кто-то, кто сможет оказаться рядом, стало лучшим завершением излишне сложного дня. И прежде чем он успел «маякнуть» Мартену о своем удовлетворительном состоянии, телефон оповестил о новом сообщении: Леон: «И только попробуй завтра сделать вид, что этой переписки не было. Я тебя не домой повезу, а к неврологу. Память проверять». Плечи затряслись в приступе тихого смеха. Все тягостные чувства, что зияли внутри, сейчас отошли на второй план, открывая очередное тянущее чувство, но на этот раз в груди. Шутки в подобном диалоге казались неуместными и в какой-то мере оскорбительными, но из уст инспектора подобная манера звучала правильнее всего, что он мог сказать напоследок. Руки вновь обхватили телефон, выводя новое сообщение: Нат: «Не стану. Я выслушаю все твои вопросы завтра в дороге. А теперь прошу, ложись спать. Я не имею никакого желания попасть в настоящую аварию благодаря твоей сонливости». Однако вслед в чат были отправлены последние на сегодня слова, после которых экран наконец погас, а сам телефон отправился на тумбочку у кровати: Нат: «Спасибо, Леон».

***

Луна поднималась всё выше над горизонтом, окончательно погружая улицы в сон. Свет в окнах перестал гореть, фонари, кажется, стали тусклее, а дом Мартенов уже давно спал вместе с его обитателями. За исключением одного гостя, забывшего про отдых еще пару часов назад. Лицо Натаниэля было освещено тусклым голубым светом, излучаемым экраном ноутбука на его коленях. За день, что он провел с Леоном и его семьей, у него накопилось крайне много работы, что совершенно не могла ждать до утра. Цифры кружили внутри головы, создавая иллюзию контроля, что он так ценил, однако как только мысли доходили до реальной жизни, Андерсон начинал плавиться, словно вся его работа была лишь отвлекающим маневром от насущных проблем. По крайней мере, ему хотелось думать, что это не так. Однако режим, что уже стал единым целым с его организмом, понижал продуктивность до минимальной. Выполнение задач стало тягостным ритуалом. Числа путались, создавая в голове математическую кашу, а моргать стало затруднительно, ведь каждый раз, как веки опускались, поддерживать бодрость было практически нереально. Пуховое одеяло грело, где-то за окном кричала сова, подушка, на которой покоились плечи судмедэксперта, будто силой утягивала в сон. И в очередной раз, когда он решил закрыть глаза всего на секунду, экран ноутбука начал предательски гаснуть, и тело окончательно обмякло, погружая его в короткое забвение. Или то, к чему он привык — небытие. Но вместо темноты взгляд зацепился за нечто другое. Клубы пара окутывали всё помещение, в котором сейчас находился Натаниэль. Глаза сумели зацепиться лишь за стены, выложенные из бревен. Вокруг было слишком тихо. Не слышно было даже своего дыхания, что на удивление стало слишком учащенным. Он бросил взгляд вниз, оглядывая свое тело, что смог лицезреть только после отступления окутывающего его облака. И, о ужас, одежды на нем не было. К счастью, только белье оставалось на прежнем месте, оставляя остатки рассудка на местах. Андерсон до ужаса хотел убежать из этого сомнительного места, но ноги словно прилипли к полу, запрещая шевелиться. В голове напрочь отсутствовало представление о том, где он сейчас и как сюда попал, однако одно он знал точно. На него смотрят. Медленно, словно опасаясь последствий, он осмотрелся по сторонам и вздрогнул. Ведь слева от него мерцал силуэт, плотно окутанный белым паром. Пришлось вглядеться, чтобы быть готовым к побегу или заведомо проигранной драке, но вместо чудовища или убийцы в страшном костюме он разглядел ярко-голубые глаза, что в последнее время стали вызывать в нем целый вал эмоций. И пока судмедэксперт пытался осознать собственное появление в этом причудливом месте и то, как тут оказался Леон, былая мгла начинала рассеиваться, открывая вид на раскрасневшееся лицо, обрамленное влажными кудрями. Взгляд упал ниже, и внутри что-то екнуло. Ведь из одежды на Мартене также было одно лишь белье, совершенно не скрывающее широкие плечи, мышцы на которых сокращались при малейших движениях, четко очерченную грудь, усыпанную десятком боевых шрамов, руки, пронизанные длинными полосами взбухших вен, и живот, покрытый твердым мышечным корсетом. По смуглому телу стекали капли пота, но лицо его было безмятежно. С трудом оторвав взгляд от вопиющей картины, он смог заметить, как губы того открываются, словно пытаясь донести какую-то информацию. Натаниэль попытался вслушаться, но его будто погрузили глубоко под воду, приглушая все окружающие его звуки. — Эй, ты меня слушаешь? — вдруг раздался низкий голос инспектора, будто распознав его мысли. — Да… слушаю, — несвойственно самому себе пробубнил Андерсон, не сумев спрятать взгляд, продолжающий изучать чужое тело. И вновь тишина. Где-то вдали едва заметно журчала вода. Вероятно, прохладная и остужающая. И только сейчас судмедэксперт осознал, насколько жарко было в помещении. По его собственному телу спускались капли, а волосы давно растрепались под воздействием горячего воздуха. Однако всё, что его сейчас волновало, так это человек в метре от него самого, свободно восседающий на скамейке без одежды. Взгляд прятать не хотелось. Натаниэль открыто изучал безупречную анатомию, и с каждой секундой чувствовал, как низ живота сводит тянущей, но до чертиков приятной болью. — Я не слепой, док. Вижу, куда ты смотришь, — снова тот же голос, но на этот раз прозвучал он тихо, почти заговорщически. Тут же оторвав взгляд от крепкой груди, Андерсон нашел глаза своего названного собеседника в попытке исправить ситуацию. Он ожидал увидеть в них отвращение, злобу или даже ненависть… но увидел лишь страшно игривый огонек. На треснутых губах растянулась ухмылка, прячущая в себе что-то опасное, и от одного вида этого лица внутренности стянуло в разы сильнее. — Я приношу свои извинения. Не знаю, что на меня нашло… — попытался оправдать свой порыв судмедэксперт, но был безбожно перебит. — Отговорки. Хватит делать из меня идиота. — Вдруг Леон двинулся с места, направляясь ближе так, что отныне их плечи плотно соприкасались прямо на этой крошечной скамейке. — Я всё о тебе знаю. Например, то, чего ты сейчас хочешь. Натаниэль застыл, как только влажная кожа широких плеч, по которым он совсем недавно бродил взглядом, коснулась его собственной. Он был благодарен высшим силам за тот жар, что сейчас обволакивал помещение, ведь прямо сейчас его щеки впервые, кажется, за всю жизнь загорелись ярким пламенем, наблюдая за приближением объекта его постоянной тревоги. И этот объект был слишком смел. Говорил то, о чем такие как он обычно молчат. И, как хотелось надеяться, Мартен не ошибался в собственных утверждениях. — И чего же, по-твоему, я хочу? — прошептал он, и взгляд его изменнически скользнул к губам, что теперь находились в полуметре от него. И с этих губ слетел тихий смешок, прячущий в себе то, о чем Натаниэль не смог бы догадаться даже под угрозой смерти. Инспектор не отстранился. Продолжал сидеть так близко и позволял разглядывать себя, словно музейный экспонат. Но молчание не продлилось долго, ведь спустя мгновение смуглое лицо подалось вперед, сокращая расстояние вдвое. — Это проверка на сообразительность? — прошептал Леон, поднимая широкую ладонь к лицу своего консультанта. Грубые пальцы обхватили бледную кожу скулы заведомо нежно, так, что Андерсон на несколько секунд совершенно забыл, как дышать, ощущая чужое влажное прикосновение на своем лице. Разум кричал о том, что это всего лишь фантазия. Стоит закрыть глаза, и мираж рассеется подобно тому пару, что ранее был в помещении. Сейчас же здесь остался только жар. Однако судмедэксперт совершенно не хотел, чтобы его фантазии были прерваны. Его ладонь скользнула вверх, очерчивая мышцы груди и останавливаясь на широком плече. Ему безгранично хотелось притянуть его к себе и наконец сомкнуть это ничтожное расстояние между их губами. Но он не мог. Тело отказывалось слушаться, становясь подобно глине в руках Мартена. — Нет… Просто интересуюсь, — прошептал он в надежде, что эта сладкая мука не продлится долго. И, словно прочитав его мысли, инспектор сократил остатки расстояния, касаясь губами нижней губы Натаниэля. Рот его приоткрылся, чувствуя мощный удар в грудь и последующее головокружение. Ему требовался этот поцелуй. Как воздух или пища. Он стал базовой потребностью, без которой существование сводилось на считанные секунды. Однако вместо того, чтобы наконец накрыть его губы своими, Леон прошептал в них, касаясь языком слизистой: — Мы оба знаем, чего ты хочешь, Нат. Закончив эту восхитительную пытку, он наконец стер все те границы, что когда-то были плотно установлены между ними. Это случилось. Язык тут же проник внутрь его рта, уверенно исследуя новую территорию. Из уст Андерсона слетел звук, напоминающий что-то среднее между сдавленным стоном ожидания и прерывистым вздохом. Крепкая ладонь тут же легла на его талию, едва ощутимо сжимая кожу, а вторая, что уже какое-то время покоилась на скуле, притянула его лицо ближе, окончательно погружая обоих в процесс. Натаниэль моментально обвил его шею руками, припадая грудью к его груди. Его губы отвечали с неменьшим напором, подвергая каждую мысль о побеге уничтожению. Трение кожи о кожу, сопровожденное влагой их тел, переместило то давление внизу живота ещё ниже. В пах. Он не хотел разрывать поцелуй. Не сейчас. Пожалуй, никогда. Ладонь проникла в сырые кудри, сжимая пряди. То желание, что сейчас правило его рассудком, диктовало телу дальнейшие действия, на которые его излюбленный контроль не распространялся. И тут одна из рук Леона скользнула ниже, обхватывая чужое бедро чуть выше колена. Сильные пальцы прошлись по коже с изумительным трепетом. Касания практически не ощущались, но привносили новую степень возбуждения, что теперь испытывал Андерсон. Очередной вздох сорвался с его губ, когда пальцы прошлись выше, касаясь внутренней стороны бедра. Однако в эту секунду Мартен слабо прикусил его нижнюю губу, заставляя вздох превратиться в тихий стон, и отстранился ровно на пару миллиметров. — Что за грязь тебе снится, Нат…? — с какой-то самодовольной улыбкой произнес тот, продолжая исследовать его тело. — Снится…? — повторил Андерсон, не веря своим ушам. Это не могло быть сном. Он не мог придумать себе эту чертову нежность. Этот поцелуй, полный желания и потайного огня, что скрывался внутри инспектора. Они оба этого хотели… но… почему он не помнил, как вошел в эту комнату? Почему не помнил, где оставил вещи? Он не помнил ничего ровно до момента появления в зоне видимости Леона. — А ты думал, я стану делать всё это по-настоящему? Я вот думал, что ты блещешь умом. — Очередной шепот, что так больно бил по нутру судмедэксперта. — Но раз уж мы здесь… И после этой последней фразы он не дал Натаниэлю ответить. Поцелуи спустились ниже, охватывая всю площадь шеи. Его губы проходились, кажется, по всем местам, что вызывали у него дрожь. Леон исследовал его, словно неизведанное место, путь к которому огорожен колючей проволокой. Все предыдущие слова Мартена мгновенно покинули голову, оставляя внутри только катастрофическое желание и потребность. Он хотел Леона. Хотел чувствовать его руки везде. На животе, на спине, в волосах, под бельем. И он знал, что эта чарующая пытка не продлится долго. Скоро он получит то, чего так отчаянно желал… скоро… И губы инспектора наконец закончили изучать его шею, спускаясь к груди. Рука, что ранее держала скулу, уверенно легла на талию и плавно скользнула дальше, оттягивая резинку белья, а поцелуи увеличили температуру, спускаясь ниже. Леон вырывал из него стон за стоном, не делая ничего сверхъестественного. Однако через пару мгновений он отстранился. За закрытыми глазами Натаниэль не имел ни малейшего представления о его последующих действиях. Но как только затишье затянулось и веки пришлось распахнуть, он едва слышно ахнул. Ведь Мартен оказался на коленях перед ним. Голубые глаза лукаво смотрели снизу вверх, а руки двинулись к коленям, разводя их в стороны. Андерсон хотел что-то сказать. Возможно, остановить или, наоборот, сказать не медлить, но очередное касание губ заставило его зашипеть от короткого наслаждения. Ведь теперь его уста начали прокладывать влажную дорожку вверх по внутренней стороне бедра, изрекая еще несколько стонов, увеличивающих свою громкость по мере приближения к зоне, всё еще огороженной тканью. Судмедэксперт самостоятельно раскинул колени шире, и инспектор, по всей видимости, заметив это отчетливое движение, потянулся к верху его белья, продолжая оставлять отметины на его ногах. Натаниэль безмерно хотел самостоятельно стянуть с себя те жалкие крохи одежды, что на нем оставались, но вдруг… Громкий стук обрушился на него, растворяя всё происходящее перед глазами. Андерсон резко распахнул веки, оглядывая помещение. Светлая комната, мягкая кровать, одежда Жан-Клода. Всё действительно было сном. Однако то возбуждение, что он чувствовал секунду назад, не смогло испариться вместе с этим видением. Штаны, что дал ему Жан-Клод, невообразимо мешались, создавая неприятное трение на тонкой слизистой. Низ живота продолжало скручивать с невообразимой силой, и в голову неизбежно стали закрадываться мысли, чтобы высвободить себя из оков одежды, хотя бы попытавшись закончить начатое. Однако как только его перебинтованная ладонь скользнула под одеяло, дверь в комнату широко распахнулась. — Блять, Нат, я тебе уже минут пятнадцать стучу. Ты говорил, что проблем с пробуждением нет. — начал возмущаться внезапно появившийся на пороге Леон. — Быстро. Ноги в руки и на кухню. Тебя Венди без завтрака не отпустит, а мне еще на работу ехать. В это мгновение Натаниэлю показалось, что красноту на его щеках стало видно из космоса. Так быстро видеть Мартена после всего, что его мозг решил показать уставшему сознанию, он не был готов. Коротко кивнув и дождавшись, пока дверь за инспектором закроется, Андерсон посмотрел на экран телефона, оставленного на тумбочке. Будильник, по всей видимости, устал разрываться громким писком и просто безмолвно мигал, создавая видимость работы. Рука скользнула к устройству, выключая бесполезную функцию. Теперь ему было необходимо сделать вид, что причиной его позднего подъема стала банальная усталость, а не до ужаса откровенный сон с инспектором. И всё же те слова, что сказало ему его сознание в обличии Леона, не давали покоя: «А ты думал, я стану делать всё это по-настоящему?» — Да, Леон… Я думал именно так…