Коллекционер

Скрип деревянных стен отражался от лестницы, заставляя аккуратнее наступать на каждую последующую ступень. С момента пробуждения Натаниэля прошло порядка десяти минут. Впервые, кажется, со времен первых курсов университета он собирался так скоро. Ни о какой укладке или длительном душе речи и не шло. Все, что он успел, — так это сменить старую одежду Жан-Клода на свою собственную, дабы не представать пред обществом в нехарактерном для себя образе. И вот прямо на лестничном пролете его настиг аромат, доносящийся, по всей видимости, с кухни. Жареное тесто, что-то сладкое и снова пряные травы. Полно холестерина и лишнего сахара, но в подобных семьях такие приемы пищи входят в норму. Андерсон опаздывал на завтрак, который Венди так любезно готовила для уходящих гостей и мужа. Ускорив шаг, он направился к источнику запаха, однако, остановившись у широкой арки, судмедэксперт не смог вымолвить ни слова. Изначально увиденная картина не показалась ему необычной: за столом, насупившись, сидел Жан-Клод, листая черно-белую газету, а у раковины стояла Венди и смывала с миски остатки теста. Утренняя картина, кажется, вполне обыденная для этой семьи. Но было в ней что-то, что отозвалось жжением в груди и отправило Натаниэля на несколько дней вспять. В тот самый вечер в кафе, когда Мартен поведал ему о своей страсти к кулинарии. И вот прямо перед плитой, в растянутой футболке отца и серых шортах того же происхождения, с пятном от муки на скуле и широкими руками, перемазанными в тесте, — стоял Леон. В руках он держал лопатку и почти мастерски переворачивал оладьи на сковороде. Он оживленно болтал о чем-то с Венди, периодически заливаясь смехом. И все же незамеченным Андерсон не остался. Высокая фигура, не решающаяся войти, и пристальный взгляд, устремленный прямо на инспектора, изрядно привлекли внимание. Первым на него взглянул Жан-Клод, однако присутствие гостя комментировать не стал, а затем и «повара» в приподнятом настроении наконец различили чужое присутствие. — О! Я уже думал тут тебя оставить, — усмехнулся Мартен, перекладывая последнюю партию оладий в крупную тарелку. — Не смей, — раздалось недовольное бурчание из-за газеты. — У меня дом не резиновый. Леон тут же съежился от резких слов своего отца, но отвечать не стал. Он мог защитить Натаниэля от кого угодно. Но только не от собственного родителя. Ему оставалось только наблюдать, как Венди подхватывает большую тарелку с оладьями и несет на стол. Отец тут же принялся за еду, однако его сын не спешил нападать на завтрак. На пороге кухни все еще стоял Натаниэль, неловко оглядывая присутствующих. На нем не было старых вещей Жан-Клода, в коих до сих пор расхаживал сам Мартен. Только тот образ, в котором общество привыкло его видеть. Однако пряди волос отныне падали на лицо, создавая легкую небрежную картину. Конечно, ведь в этом доме и в помине не было средств для укладки. И вдруг у инспектора остро кольнуло где-то под ребром от желания видеть этот образ, скрытый под идеальной броней, почаще. Двинувшись к столу, Леон всеми силами старался не выказывать повышенного внимания в сторону своего консультанта. И все же, проходя мимо, он остановился на несколько мгновений: — Не стой в дверях, — буркнул он, смотря куда-то сквозь собеседника. — Тебе силы нужны на регенерацию этого пиздеца на руках. А сахар — чтобы такой кислый не ходил. Закончив фразу, Мартен направился к столу, ожидая услышать за спиной аккуратные шаги. И он услышал. Как только Мартен покинул границы личного пространства Натаниэля, тот понял, насколько сильно разнился привычный образ грубого копа в потрепанной жизнью кожаной куртке с кобурой на бедре и этого домашнего Леона с мукой на скуле и в растянутой футболке. Ему вдруг до дрожи захотелось стереть с его лица это белое пятнышко так же, как день назад сам инспектор стирал с его пальто следы грязного снега. А увиденный сон только подливал масла в разгоревшийся огонь, что напрочь сжигал границы. И этот домашний клубок напускной грубости сейчас так бессознательно проявлял заботу. Ведь сквозь все ругательства и колкие высказывания Натаниэль слышал только: *«Я хочу, чтобы ты чувствовал себя хорошо»*. Он мог ответить едкостью взамен, мог закатить глаза, но эти действия не вызывали в нем никакого желания. Именно поэтому он молча побрел следом, занимая место рядом со своим напарником. Завтрак был, скорее, символическим времяпрепровождением. Андерсон совершенно не привык к подобной калорийной, жирной пище, однако перебинтованная рука сжала вилку, перебарывая ноющее чувство и надламывая кусок. И как только оладушек достиг его вкусовых рецепторов, судмедэксперт на мгновение замер. В мыслях сразу всплыли слова, накануне сказанные инспектором: *«Стейк могу сварганить. Суп, если потребуется…»*. Это воспоминание практически заставило его усмехнуться. Человек, который сносно ест только по праздникам или редким выходным, готовил лучше его самого. По правде говоря, Натаниэль и вовсе не умел готовить. Доставки стали для него единственным спасением. А то, что в его понимании было просто тестом в масле, на вкус ощущалось практически как блюдо в привычных для него ресторанах. Однако завтрак закончился так же скоро, как и начался. Венди собрала тарелки, а Леон успел сменить старое одеяние отца на собственное. Сумки были собраны, верхняя одежда накинута на плечи. И вот оба уже стоят на пороге дома, прощаясь с хозяевами. Жан-Клод длительно смотрел на сына, проводив беременную жену в дом. Холод обжигал щеки, но родитель стоял на улице в одном халате. Молчание звенело, подобно церковному колоколу, заставляя всех окружающих затаивать дыхание. И вот с его уст наконец слетели слова: — Приезжай еще раз, сын, — он прочистил горло, словно желая замять сказанное. — Поможешь мне детскую сделать, в теплице грядки прополоть… Ну, в общем, на рыбалку сходим. Мартен-младший замер, кажется, каждой клеточкой тела. Да, он бы подорвался с места по первому зову родителя. Будь то грядки или детская для его нового родственника. Но предложение сходить на рыбалку буквально лишало равновесия. Последний раз он проводил время с отцом еще до полицейской академии. Тогда, когда все внимание родителя было устремлено на попытки забыть покойную жену — мать Леона. И все же сейчас, когда личная жизнь Жан-Клода вновь приобрела краски, а на подходе был новый ребенок, тот вновь обратил внимание на своего первенца. И, как бы жалко и смешно это ни звучало, впервые инспектор был рад появлению Венди в их с отцом семье. Ведь именно она сделала отца таким… участвующим. Именно она отстаивала внимание мужа к сыну. Именно она хотела полноценную семью, в которую должен входить ее пасынок. И ту благодарность, что Мартен-младший испытывал к ней отныне, нельзя было описать словами. — Приеду, пап, — выдохнул он, протягивая ладонь для рукопожатия. — Как только завал на работе закончится, буду как штык. — Ускоряйся, — проговорил Жан-Клод, пожимая руку сына. — Не хватало, чтобы ты приехал только на выписку к Венди.

***

Завершив прощание на неожиданно теплой ноте, коллеги подошли к припаркованному у ворот джипу. Дорожка, устланная небольшими сугробами, вывела их за забор. Массивные двери автомобиля захлопнулись, отрезая холод от салона. Леон провернул ключ зажигания и, дабы прогреть промерзшую за целую ночь машину, включил печь на всю. Тишина, воцарившаяся между напарниками, отныне не была пропитана той легкостью, что витала на пути к дому Жан-Клода. Этот визит разбил все на «до» и «после», а недосказанности вернулись, будто вновь нашли свое пристанище там, откуда их выгоняли немало дней. Только теперь это были далеко не их личные проблемы. Теперь проблема являлась общей. Однако Мартену хотелось отрицать, что она хоть как-то его касается. — Так… значит, пока стоим… — начал инспектор, нервно перебирая пальцами по рулю. — Расскажешь, что обещал? Натаниэль долго изучал приборную панель, будто за последние пару недель не видел ее с десяток раз. Он знал, на что идет, когда писал то злополучное сообщение дрожащими руками. Знал, что Леон не упустит обещанный разговор. И все же говорить о детстве было тяжелее всего. Ведь смерть сестры сама по себе была концом. Концом, который стал завершением его беззаботности и света. А то, на что было похоже его детство, не заканчивалось до сих пор. И до самой смерти отца это «что-то» не уйдет. — Что конкретно тебя интересует? — парировал Андерсон, продолжая изучать одну точку в темном салоне. Мартен еще некоторое время неловко сжимал руль, гипнотизируя белый пейзаж за окном. Мастером слов его было назвать трудно. Скорее, магистром ругательств или главным сапожником. Однако он знал то, что его интересовало. То, что он хотел знать о своем консультанте. — Ты написал, что в школе с тобой общались из-за оценок, — почти шепотом произнес он, останавливая барабанную дробь по водительскому колесу. — А как же Кира? И вот в голову Андерсона стали проникать мысли о последних встречах с подругой, что каждый раз оборачивались чем-то значимым. Одну из них не хотелось даже вспоминать, а вот другая… другая встреча заставила его сменить название одного контакта и впредь постараться не менять его никогда. Вот только на теплых воспоминаниях его размышления не остановились. Странное поведение подруги вновь всплыло в его воспаленных последними событиями фантазиях. Подаренные часы, внезапный визит и чрезмерно жизнерадостное поведение не давали покоя. Он давно не видел Киру, но знал о ее эмоциональной нестабильности. Вот только в такую крайность ее никогда не бросало. — Кира младше меня, — выдохнул судмедэксперт. — В прошедшие года эта разница ощущалась гораздо значительнее, нежели сейчас. К тому же наши школы находились в разных точках города. Впрочем, как и места жительства. Но это не мешало нам видеться на деловых встречах наших родителей. — Отец Киры тоже…? — начал Леон, но был тактично перебит. — Мать. Да. И в отличие от моего создателя, ей действительно удалось записать дочь в наследницы, — он едва заметно сжал пальцы, насколько позволяли бинты. Ведь думать о судьбе подруги всегда было нелегко. — Отныне у нее нет права на собственные желания и цели. Она — проект, которым должен был стать я. Желваки на челюсти Леона заходили, когда услышанное было обработано его сознанием. Вот она — та самая «аристократичная» жизнь, о которой все мечтают. «Отныне у нее нет права на собственные желания и цели». И наследники знают об этом с детства. О том, что они проект. О том, что вскоре придется посвятить всю жизнь чему-то, от чего с детства начинаются рвотные позывы, и передать не свое детище детям. Мартен заведомо ненавидел отца своего консультанта, но мать Киры, которую он видел единожды, вызывала примерно схожие ощущения. Обостренное чувство справедливости сейчас как никогда давало о себе знать. Ведь, несмотря на отношение отца, у него самого было детство. Был свой путь, который не нужно было выгрызать силой воли из лап семьи. А здесь… здесь все по-другому. Однако было то, на что навела его эта мысль о мраке в жизнях этого слоя общества. Сестра Натаниэля. — А… Сесилия? — начал инспектор, но сразу отругал себя за резко поднятую тему. Бежать от собственных слов было некуда. Только принять на себя весь огонь, который может выплеснуть на него Андерсон. — Ее тоже хотели? Ну… обвесить всей этой херней? Глухая боль снова сдавила грудь судмедэксперта. Каждое упоминание о сестре грозило стать причиной самобичевания или, что хуже, — срыва. И все же сейчас, когда Леон сам решил назвать свою сестру в честь нее… он стал единственным, перед кем не было страшно переживать эту боль. Единственным, кому хотелось рассказать о ней. — Первостепенно — да, — выговорил судмедэксперт, наконец оторвав взор от созерцания приборной панели и уставившись в окно. Подстраховка на случай на редкость мокрых глаз. — Однако следом появился я. И с этих пор между нами было положено начало негласных соревнований за нежеланный приз. И Сесилия оказалась негодной моему создателю. — Тоскливая улыбка коснулась его губ, прежде чем воспоминания не стали громче, чем привычные мысли: — Она была яркой, независимой и с детства имела острый язык. Умела перечить отцу, не говоря о поступлении в театральный университет. Туда, куда мечтала с раннего детства. — Он сделал паузу, переваривая сказанное. Перед глазами снова мелькнуло ее юное лицо. Ведь теперь она будет вечно молодой. С ярко-красной помадой, черными прядями, падающими на лицо, и в том легком платье, в котором он видел ее в последний раз. — А я… был кроток и послушен. Никогда не спорил и выполнял все, что прикажет отец. Я был глиной, из которой можно слепить любую выгодную форму. Но после ее смерти… я перестал видеть в создателе авторитет. Он стал мне ненавистен, и я уже озвучивал причины. И теперь бизнес отца вскоре умрет. Вместе с ним. Упоминание сестры Натаниэля стало для Леона чем-то, что рефлекторно вызывало потребность защитить. И все же этот беспрекословный ответ заставил его оторвать взор от одной точки следом. Вот только взглянул он не в окно, а на своего пассажира. Хотел рассмотреть лицо, прежде чем тот вновь натянет видимость железной стабильности и непреклонной уверенности. Однако тот давно отвернулся в противоположную сторону, и Мартен знал причину. Продолжать расспросы и тревожить и без того шаткую психику совершенно не хотелось. Однако молчание стало бы разрушительным для них обоих. Леон хотел было дотронуться до своего консультанта. Защитить, как и обещал. Но быстро одернул себя. Нельзя. Не после всего произошедшего накануне. — Твой отец… — Леон прочистил горло, чуть не сорвавшись на ругательство, но меры приличия все же оставались внутри. И в этот момент где-то за окном сильнее подул ледяной ветер. — После всего этого пиздеца ты уверен, что вывезешь этот… «вечер памяти»? — Леон пристально сверлил взглядом черный затылок еще несколько мгновений, после чего его голос стал тише и обходительнее: — Нат, если что-то пойдет не так, просто скажи мне, идет? Придумаем что-нибудь другое. У нас все-таки две головы. — Он усмехнулся, слегка ткнув того в плечо. Все же дотронулся. — Хотя, если учитывать твою, то две с половиной. Почувствовав чужое прикосновение, Натаниэль обернулся, озарив Мартена взором, в котором даже после упоминания сестры и создателя больше не жила пустота. Легкая улыбка тронула его губы, наблюдая за тем, как тот пытался его подбодрить. И вновь в его словах слышалась забота, на этот раз без прикрытия в виде грубости и прямоты. Почему-то теперь слова о «семье» не трогали его душу, как тогда в морге. Теперь он понимал, что Мартен знает все. От этого не было горько. Нет. Он чувствовал только неимоверное облегчение, будто одна из нош наконец покинула его плечи. — Не стоит переживать за мое состояние, Леон, — вымолвил он, всеми силами сдерживая порыв дотронуться до него в ответ. — Подобные мероприятия вошли в мои привычки. Все же на деловых встречах должна присутствовать вся семья. — Но на этом тягостные разговоры должны были быть завершены. Ведь впереди их ждало не менее важное дело: — К тому же мне удалось заказать приглашения. По их приходу на мою электронную почту я смогу начать приготовление к сиему мероприятию. У тебя уже есть планы на данную встречу? Мартен еще какое-то время смотрел в глаза напротив в попытке рассмотреть в них долю настороженности, но нашел лишь легкость и какое-то загадочное умиротворение вперемешку с тихой тоской. Это послужило знаком к выезду из отчего дома, коим он воспользовался в полной мере. Молча провернув ключ зажигания, с ревом старого двигателя он вывернул на дорогу. — Есть, — бросил инспектор, выжимая педаль газа сильнее. — Я пойду с тобой и буду пасти каждый их косой взгляд, пока ты раскидываешься красивыми словами с их богатенькими детками. — Я не пущу тебя внутрь в твоем… ретро-образе, — огрызнулся Андерсон в ответ на грубый манер своего коллеги. — Тебе следует… — Я найду костюм, не переживай, — инспектор усмехнулся, будто слышал подобные высказывания не раз. По правде говоря, за столько лет работы в полиции это была чистая правда. — Превосходно, — буркнул судмедэксперт, вновь отводя взгляд на панораму зимней сказки за окном. — В таком случае пойдешь туда как мой деловой партнер. — Он выдохнул, вновь возвращая себе тот рабочий лик, коим не пренебрегал со смерти сестры. — План разумен. Однако нам следует обозначить некие сигналы, коими мы будем обозначать девиантное поведение гостей. — Мой отец сказал, что сын Кампбела — гитарист. Надо опираться на это, — проговорил Леон, выезжая с узкой дороги коттеджного поселка на оживленную трассу. — Есть предложения по сигналам? В тяжелом воздухе старого джипа повисла пауза. Сейчас оба подверглись мозговому штурму, размышляя над самыми понятными обоим знаками. И все же спустя пару мгновений тишина была разбита уверенным голосом Андерсона: — О, раздутое эго чада такого важного звена правосудия не позволит отказаться от шанса показаться на публике. — Он едва заметно пожал плечами с легкой, самодовольной полуулыбкой. — Я скажу его отцу о том, что наслышан о музыкальных способностях его сына, и попрошу сыграть. К счастью, музыкальный арсенал моего создателя не ограничивается одним роялем. — Судмедэксперт еще сильнее выпрямил спину, будто заранее заряжаясь на подготовленный план. — А после выступления лично поблагодарю его и вскользь упомяну, что Джеймс Уилсон — ценный сотрудник нашей семьи, и я уже нанял личного детектива для расследования этого дела. А позже поведаю о значимой вещице, что тот нашел на месте преступления, и спрошу о той самой пробе золота. Леон поднял брови в тихом изумлении от скорости и элегантности придуманного плана. Казалось, что от его консультанта априори следует ожидать подобных изреканий, и все же каждый раз его изрядно удивляло строение его мышления. — Так… — протянул Мартен. — Звучит логично. А что с жестом? — Следи за моими руками, — не задумавшись ни на секунду, выдал Натаниэль. — Если я переложу бокал в правую руку, значит, девиантное поведение выявлено, и ты должен подойти ближе. Запомнишь? — Запомню. И, блять, ты и вправду мастер лжи, — шокированно выпалил инспектор, не отрываясь от вождения. — Испугается и выдаст себя с головой. А я прослежу за ублюдком. Натаниэль лишь качнул головой, довольствуясь чужим удивлением собственной идее. Однако следом в его голову прокралась иная мысль. Коллекционер. — А что будем делать с нашим серийным маньяком? Леон затормозил на светофоре, как только услышал о прежнем деле, коим не занимался уже пару дней. Грудь перехватило от ощущения, что он все еще свободно живет где-то в своей халупе и совершенно не переживает о тех, кого лишил жизни. От того, что сам Мартен не в силах поймать его так быстро, как хотелось бы. — Тут снова нужен ты, — процедил он, чувствуя, как в груди вновь растет прежняя перманентная тревога. Ознаменование начала старой жизни вне родительского дома. — Толкнешь речь про отца и как-нибудь вплетешь фразу из того письма… — он на секунду задумался, выбирая самую яркую. Ведь перечитал его уже, кажется, сотню раз и помнил наизусть каждую букву, вырезанную из газет. — «Истинный цвет намерений появляется только при высыхании». Если кто-то — Коллекционер, то лицо точно дрогнет. Проследишь? — Превосходно, — воодушевился Андерсон, улыбнувшись чуть шире. — Если я подмечу что-то из ряда вон — я поправлю часы, а тебе следует проследить за выходом. И как только слова повисли в воздухе, светофор вновь загорелся зеленым, разрешая дальнейшую поездку. Сейчас инспектор чувствовал себя на пределе своих возможностей. Что-то подсказывало ему — Коллекционер скоро будет пойман.

***

Джип остановился у внушительной высотки, кажется, пробивающей своей крышей облака. Леон выключил музыку, на которую всю дорогу жаловался его консультант, и после долгой поездки наконец заглушил двигатель, доставая пачку сигарет из кармана куртки. В этот раз Натаниэль не стал говорить ничего о вреде здоровью и отвратительном запахе, ведь отныне он знал о причине зависимости Мартена. Оставалось лишь молча наблюдать, как тот рыскает по карманам в поисках дешевой зажигалки. Как только двери автомобиля хлопнули, коллег вновь окутал ледяной воздух. Кончик носа, мочки ушей и щеки Андерсона мгновенно начали краснеть. Реакция сосудов всегда предательски делала из взрослого мужчины подобие рождественского оленя, что высказывало его физическую уязвимость пред таким простым явлением, как зима. Леон достал из пачки толстую сигарету и чиркнул зажигалкой, пряча огниво от морозного ветра. Как только кончик сигареты задымился и пепел начал разъедать бумагу, он обронил свой взгляд на судмедэксперта. Не заметить, как лицо того моментально краснеет, было нельзя. Уже не первый раз Мартен замечает эту зябкость своего консультанта и каждый из этих разов молчит. Однако сейчас молчать он не собирался. В десятый раз спасать его от пневмонии или менингита было бы слишком даже для его сердобольности. — В следующий раз я не пожалею денег и куплю тебе шапку, клянусь, — вспылил он, выдыхая горький дым, смешанный с паром от разницы температур. Натаниэль нахмурился, чувствуя, как ледяная кожа начинает нагреваться от подобного замечания. И все же взгляд его не дрогнул. Он продолжал уверенно смотреть в глаза напротив с гордым видом, выказывающим независимость. Однако где-то в груди снова кольнуло от ощущения той заботы, что уже не в первый раз проявляет инспектор. — Не стоит утруждаться, — произнес Андерсон. — Я прекрасно осведомлен о реакциях своего организма на холод и вирусы. И… если ты про покраснения… — он замялся, и взгляд на пару мгновений покинул область голубых глаз, метнувшись в сторону, что выдало его с головой. — Прошу, не переживай. Это лишь сосуды. — Да? А руки ты в рукава прячешь тоже из-за сосудов? — трезво парировал Леон, делая очередную затяжку. Андерсон опустил взор на свои перемотанные ладони, что и вправду всю жизнь прятал в рукава. По правде говоря, пальто совершенно не спасало от зимних холодов. Но его поразило не это. Ведь Мартен в действительности обращал на это внимание. Вероятно, с начала их сотрудничества, а может, и немного позже. Но оба факта грели душу равноценно, будто одними словами инспектор смог растопить весь холод в округе. — Я найду одежду теплее моей нынешней, — сдался судмедэксперт, поправляя ворот водолазки, что лишь делала вид спасения от мороза. — Ловлю на слове, — хмыкнул Мартен, туша сигарету о ботинок и бросая бычок обратно в пачку. Жест, к которому его приучил сам Вилли. — И, Нат, если ты думаешь, что я пошутил про шапку, — ты ошибся. Он протянул ладонь для рукопожатия, решая наконец навестить рабочее место, дабы чувство неисполненного долга не стало глодать его еще сильнее. Однако сразу одернул себя, вспомнив про бинты, что сам накладывал день назад. Теперь это прощание выглядело неловко в высшей степени. И Натаниэль заметил эту неловкость вслед за необдуманным действием. Обиды он не держал. Скорее наоборот. Был польщен тем, что тот не стал делать из случившегося вчера трагедию. Польщен тем, что забота не стала для него чем-то из ряда вон. И вот он, в мыслях обо всем произошедшем, делает шаг вперед. Ближе. Чтобы что? Обнять? Невероятная глупость. Ведь именно в этот момент Мартен отступил назад, поднимая руку вверх в знак прощания. И в этот момент оба замерли, словно ветер наконец превратил их в ледяные статуи. Эта неловкость, воцарившаяся в воздухе, стала отправной точкой для срочной эвакуации в виде короткого прощания кивками и расхождения в разные стороны. Идя вперед, Андерсон слушал, как под ногами скрипит свежевыпавший снег. В мыслях его было пусто. Словно эта ситуация выкинула все из его головы. Ощущение стыда пронзило его насквозь, не давая согласия на маломальские размышления о правильности или неправильности этого действия. Однако, как только его рука коснулась металлической ручки входной двери, за спиной раздался до боли знакомый голос: — Я еще и варежки куплю! И именно эта короткая фраза заставила выдохнуть. Теперь сумбур, что творился в его мыслях, постепенно утихал, расставляя все на свои места. Все это не просто так. Все будет. Стоит лишь подождать.

***

Участок встретил Леона привычным прогорклым запахом дешевого кофе, табака и макулатуры. Серые стены, грязный кафельный пол, косые взгляды и тотальное чувство тревоги перед визитом к Софи. Очередное замечание или даже выговор, что придется получить за опоздание. И вот он стоит перед массивной дверью, не решаясь постучаться. Однако, кажется, он слишком громко дышал или его шаги были слишком тяжелы. Ведь пока он решался вымолвить просьбу войти, изнутри раздался низкий женский голос: — Входи, Мартен. Сглотнув ком, что подступил к горлу, инспектор дернул за ручку двери, выдохнув весь воздух из легких. В полумраке кабинета мелькал только подожженный кончик сигареты, а в воздухе витал аромат дорогого табака и дерева. Леон ступил внутрь, опасаясь сделать лишний шаг. И все же первое, что сказала Леруа, было далеко не замечанием. — Ну вот. Хоть перестал напоминать наркомана, — усмехнулась та, но следующие слова заставили Мартена пошатнуться: — И глаза вон как блестят. Неужели нашел кого за день выходного? Смуглая кожа вдруг побледнела до головокружения. Бред. Полнейший бред и чушь собачья. Блеск глаз — глупая примета, которую так любят использовать в сопливых романах про трагедии неразделенной любви. А здесь реальная жизнь. Реальные проблемы. Да и чувства испытывать ему не к кому. А правда ли это? — Ага, было бы кого, — фыркнул инспектор, но взгляд все же устремил в пол. — Было бы время на все эти обмены слюнями и еще чем похуже. — Как знаешь, — ответила начальница и потушила сигарету в пепельнице. Однако в ее взгляде и полуулыбке отчетливо читались некая хитрость и понимание того, что Леон скрывал от мира и самого себя. Мартен чувствовал, как головокружение сменяется на жар в ушах. Тема, затронутая Софи, не отпускала, а этот порыв его консультанта перед прощанием не выходил из головы. «Да почему, блять, я так реагирую? Пусть делает что хочет. Только шапку носит и не киснет лишний раз… А так мне абсолютно плевать… Стоп. Почему я, сука, подумал именно о нем? Срочно заполнить паузу. Срочно.» — Я к отцу ездил, — выпалил инспектор на выдохе, дабы выгнать из себя все эти дурные мысли и проклятое смятение. Софи тут же оживилась, приподнявшись с кресла и обойдя стол. Кажется, про опоздание она совершенно забыла. — И как он? — искренне поинтересовалась та, опираясь бедром об угол стола. — Жив, здоров… — начал Леон, но сделал небольшую паузу, оставляя самое интересное напоследок: — Вот, ребенка ждет. Веки Софи тут же распахнулись в изумлении. Кажется, появление на свет еще одного Мартена было последним, чего она ожидала. Охнув, она потерла виски, плотно зажмурив глаза. — А не староват ли он для еще одного? — тихо поинтересовалась та. — Не нам судить, Софи, — инспектор пожал плечами и направился к выходу, не дожидаясь разрешения и оставляя начальницу наедине с этим событием. — Мне нужно работать, если что — заходи. Обсудим. Как только дверь в кабинет Леона захлопнулась, взгляд сразу устремился на пробковую доску, что уже около недели пустовала. Коллекционер давно не делал новых шагов, вследствие чего тревога только нарастала. Что-то должно было случиться в ближайшее время, и Мартен чувствовал, что его следующее убийство будет решающим. Собрав все знания и фото воедино, он провел пару красных нитей и взглянул на картину: слева располагались жертвы Коллекционера, объединенные театральностью и ядами. Фото Уильяма Келли — страховщика с сожженной слизистой. Нить от него тянулась к Виктору Вэншу — копиисту, отравленному краской. От Вэнша красная полоса уходила к Мари-Лор Дюваль, случайной свидетельнице, задушенной зарином, и заканчивалась на Эване Такере — программисте, стершем записи с камер под гнетом шантажа. Справа отдельным блоком висели фото всех убитых Душителем, пусть одно из них и предположительно: Джеймс Уилсон и маленький стикер с успевшим залезть в подкорку именем. Сесилия Андерсон. Нить пролегала через обе жертвы и вела к единому способу убийства — удушению тонким предметом. И единственная ниточка, ведущая вверх, к самой влиятельной фамилии, что он знал — Кампбел. Но где же логика в его случайных жертвах? Художник-копиист, его протеже, страховщик и программист, что стал ей косвенно. На первый взгляд общей связи не нашлось. Однако было то, за что всегда цеплялись самые запутанные расследования. Прошлое. А с прошлым был связан только один человек. Уильям Келли. Мартен тут же ринулся к компьютерному столу в надежде, что устройство не подведет его вновь. Действия его стали быстрыми и рваными. Кнопка включения, папка со старыми делами и щелчок мышью по поисковику. Он отчетливо помнил про отсутствие видимых улик в деле, которое его «коллеги» замяли много лет назад. Теперь его волновал только один вопрос, на который его натолкнула одна единственная мысль: мог ли такой важный человек, как Джозеф Кампбел, пропихнуть своего сына музыкантом на мероприятие? Пальцы быстро забарабанили по клавиатуре, сбивчиво вводя свой запрос в поисковую строку: «Поджог в галерее двенадцать лет назад. Гости.» На экране всплыло несколько ссылок, что перебрасывали его на непонятные страницы о пожарах в ближайший год и важных персонах, пребывающих в тех или иных местах. Однако кое-что зацепило его глаз так, что сердце на минуту перестало стучать. Громкий заголовок на третьей странице его запроса: «Сын заместителя комиссара выступает на показе в галерее по адресу...» Взгляд автоматически упал на дату создания поста. Двенадцать лет назад. Дыхание сперло, словно его окатили ледяной водой. Вот оно — железное доказательство, которое, что иронично, нужно было обосновать. Папаша психопата и здесь постарался. Однако в голове сразу всплыли поддельные печати, что так неожиданно появились в документах хозяина галереи. Но кто мог заниматься этим действом? Взгляд неосознанно упал на пробковую доску, что отныне была увешана фотографиями, стикерами и обмотана красной нитью. Глаз выявил одно единственное имя: Виктор Вэнш. Гениальный копиист. Первое убийство. Руки инспектора до тряски сжали край стола, и казалось, что тот вот-вот хрустнет под этим давлением. Все вставало на свои места. Убийства связаны. После своего выступления Душитель по той или иной причине предал галерею огню. После чего его папаша так любезно скрыл это дело с глаз следствия крупными купюрами. А Коллекционер? Мстит? Но за что? Или за кого…? И вдруг еще одно недавнее воспоминание пронзило его насквозь. Тот человек, кто терзает его консультанта уже столько лет. Та, в честь кого назовут его сестру. Сесилия Андерсон, что стала свидетелем поджога и была задушена тонким предметом. В этот момент ужас накрыл Леона с головой. И прежде чем выскочить из участка, в мыслях крутилась одна единственная фраза: «Вся эта пляска не к добру. Я обещал защитить.»

***

Лофт встретил Натаниэля стерильной чистотой, что после всего этого вихря, привнесенного в его жизнь одним копом, стала казаться чужой и неестественной. Аккуратно повесив пальто на вешалку в прихожей, он прошел вглубь жилья. Тишина. Не было ни надоедливой музыки из старой автомобильной стереосистемы, ни грубой болтовни, ни рычания старого двигателя. Идеальная тишина. И впервые, кажется, за всю жизнь это безмолвие угнетало, а не привносило чувство стабильности и хваленого контроля. В попытке вернуть себе хоть каплю прежней уверенности, Андерсон неспешными шагами побрел на кухню. В углу красовалась его излюбленная кофемашина, от которой веяло вездесущим теплом. Он хотел было достать чашку из шкафчика, однако на мгновение взглянул на свои руки: чуть потрепанный край марли, местами торчащие участки кожи, где-то сбоку зияло пятнышко от сегодняшнего завтрака. Он глубоко вздохнул, отдернув ладонь от шкафа. В памяти всплыли отрывки вчерашнего дня: Грубые пальцы, едва касающиеся его руки, бантик, что Леон завязал в завершение вместо крепкого узла, и то, что запомнилось ярче всего. То самое легкое движение большого пальца, очерчивающее его запястье. Пусть на жалкий сантиметр. Но оно случилось. В какой-то момент в голову стали прокрадываться мысли, что это лишь его фантазии. Поиск скрытого подтекста там, где его и в помине нет. Но после того, как в купели пальцы Мартена на его теле дрогнули, а широкие зрачки стали бегать по его лицу, прежде чем тот сам так резко оттолкнул его — картина стала в разы четче. И, о как иронично, что в попытке наказать себя за необъяснимо вспыхнувшие чувства, Натаниэль только укрепил их, распространяя вездесущие метастазы. Старые бинты менять не хотелось. И он не стал. Излюбленный утренний кофе был забыт как незначительная деталь дня. Вся эта мелодрама, что сейчас разворачивалась в его жизни, напрочь выбивала почву из-под ног. Хотелось заземлиться или сделать что-то, что отрезвит его разум, заставляя смотреть на мир ясными глазами. Выудив ноутбук из дорожной сумки, Натаниэль прошел в спальню, оставляя его на рабочем столе. Его ждало много работы. Как своей, так и отца. Время шло неумолимо. Строгие цифры и графики внесли ясность в его разум. Заставили думать о чем-то четком и контролируемом. Это был глоток свежего воздуха в пучине различных мыслей о том, чем он не мог управлять. Однако это математическое забвение не продлилось так долго, как хотелось бы. На его личную почту пришло сообщение. Слегка подняв брови в изумлении, Андерсон кликнул мышкой на всплывшее уведомление. И на его губах вдруг расплылась довольная полуулыбка: «Доброе утро, Натаниэль. Ваш анализ готов. Я считаю, что отправлять его в электронном виде — небезопасно. Поэтому, не зная вашего точного адреса, я отправил курьера с документом к вашему месту работы. К двенадцати. Успеете?» Анализ крови на запонке. Вот он, момент истины. Момент, когда доказательство о причастности Кампбелов к делу либо подтвердится, либо опровергнется. Работа была окончена в тот же миг. Следом его ждал душ, о котором он мечтал с самого начала утра. Однако желание наконец встать под струю прохладной воды разбивалось о простой факт. Его руки все еще обмотаны бинтами. Марлей, снять которую ощущалось преступлением. И вот взрослый мужчина, что так гордился собственной идеальностью, обматывает ладони пищевой пленкой и заворачивает их в целлофановые пакеты. И, не приведи судьба, кто-то сможет лицезреть его в подобном виде. И все же ему удалось не промочить бинты. Сборы оказались быстрее, чем того требовало его обычное расписание. Решимость получить подтверждение причастности Теодора Кампбела к убийствам двигала его вперед с пугающей скоростью. Однако, как только его руки обхватили руль своего ягуара, живот скрутило от необъяснимой тревоги. Беспричинной и совершенно необоснованной. Будто шестое чувство, в которое он совершенно не веровал, подсказывало ему остаться дома. Попросить отправить анализы в другое место. Но упрямство и совершенный скептицизм не позволяли поддаться этому желанию. Выдвинувшись в морг, он всеми силами старался успокоить колотящееся сердце. Но по мере приближения эта тревога лишь усиливалась. Как только машина остановилась на парковке его места работы, судмедэксперта встретил ледяной ветер, про который Андерсон в очередной раз забыл, накинув на себя привычное пальто. Несмотря на слова Леона. Несмотря на собственную зябкость. И вот где-то в кармане телефон разразился навязчивым жужжанием. Неумело выудив устройство, зрачки Натаниэля расширились, словно весь свет в мире погас. Знакомые четыре буквы: «Леон» Тут же проведя пальцем по экрану, он поднес динамик к уху, прилагая усилия к тому, чтобы голос звучал непринужденно: — Алло? — Ты дома? — сходу выпалил Мартен, по всей видимости, находясь за рулем. Его выдавал фоновый гул проезжей части и мотора, который давно пора было поменять. — Нет. Анализ ДНК на запонке готов. Курьер был отправлен к моргу. — Он сделал небольшую паузу, понимая, что не упомянул об этом лично. — В мои планы входило рассказать тебе об этом после получения документа в руки. — Жди меня там, — отрезал инспектор и тут же добавил: — Я в пути. Буду минут через пятнадцать. И голос его сменился короткими гудками. Натаниэль посмотрел на экран в недоумении. Слова его коллеги звучали излишне встревоженно. Словно они вновь вернулись в юридическую фирму. Неужели узнал что-то про Кампбелов? Или же та тревога, что сопровождала его всю дорогу, имела смысл? Минуты шли, а стрелка часов близилась к двенадцати. Андерсон стоял на парковке морга, изредка бросая взгляды на само здание и на подъезд к нему. Казалось, что мороз начал пробираться под одежду, сковывая движения с каждой секундой. И вдруг где-то вдалеке он заметил до дрожи знакомую фигуру. Друг его покойной сестры и его одногруппник. Лоран Рено. Мужчина, кажется, завидев старого знакомого, стал раскидисто махать рукой в знак приветствия. Судмедэксперт кивнул в ответ, но желание узнать, как же обстоят дела у единственной персоны, что понимала его боль, оказалось сильнее, чем желание казаться отстраненным. Широкими, аккуратными шагами он направился к Лорану, параллельно оглядываясь по сторонам в ожидании Леона или курьера. Рыжий мужчина широко улыбался, будто встреча значила для него что-то большее, чем простая беседа со старым одногруппником. На его коротком пуховике красовалось пятно, кажется, от шоколада или других конфет. По всей видимости, дети постарались на славу, а в усталых глазах сиял какой-то нездоровый блеск. — Боже, Натаниэль! Как давно не виделись! — восклицал тот, хлопнув в ладоши. — Действительно давно. Здравствуй, Лоран, — проговорил Андерсон с легкой ностальгической нотой. — Как поживает твоя семья? — Замечательно, — протянул Рено, и эта счастливая улыбка так и не спала с его лица. — Любимая жена, детки подрастают. А как твоя работа? Не надоело трупы препарировать? — задал тот логичный для обоих вопрос. — Все в крайней степени стабильности, — усмехнулся судмедэксперт. — Любимое дело не может надоесть. Что тебя сюда привело? Лоран оглянулся, кажется, слегка растерявшись. Его появление у морга было слишком необычным для отца и примерного ученого. Однако ответ тот выдал слишком быстро для лжеца: — Я еду на день рождения к другу, — вымолвил он и тут же добавил: — Заметил тебя, и появилось желание остановиться. — О, не смею задерживать тебя еще дольше, — заявил Натаниэль, отступая на шаг, дабы избежать неловкого разговора. Ведь не виделись они много лет, и обсуждать будничные дела не позволял этикет. Они не друзья и никогда ими не были. Лоран был лишь островком безопасности в океане ненависти и скорби по близкому человеку. И тут широкая улыбка Лорана стала более нервной и блеклой. По всей видимости, ему совершенно не понравилось отступление от темы, и от этого у Андерсона вдруг еще сильнее скрутило живот. Рено сделал шаг вперед, раскинув руки в стороны. — Давай обнимемся на прощание? — воскликнул тот, и, прежде чем судмедэксперт успел отказать, он оказался в плотных объятиях давно чужого ему человека. Однако что-то было не так. Вторая рука одногруппника вдруг устремилась вниз, после чего он почувствовал острую боль в бедре. Андерсон попытался вырваться, но силы уходили с каждой секундой. — Ну, не сопротивляйся. Разве ты не соскучился? — шипел Рено прямо на ухо своей пятой жертве. — Меня вот всегда интересовал твой выбор профессии. Расскажешь поподробнее? — Он усмехнулся, чувствуя, как судмедэксперт с каждой секундой сильнее обмякает в его руках. — Ах да, говорить ты не сможешь. Значит, послушаешь меня. Обещаю, в последний раз. — И как только тело в его руках окончательно обмякло, он прохрипел, скорее для себя, чем для кого-то еще: — Вот только я буду последним, кого ты услышишь, мразь. Натаниэль чувствовал, как его ноги волочатся по холодному асфальту. Кто-то держал его за плечи и куда-то нес. Понимание происходящего окончательно покидало его сознание, притупляя последние функционирующие органы чувств. Однако, прежде чем отключиться окончательно, из-под полуприкрытых век его зрение разглядело нечто, что на секунду вернуло ему прежний рассудок. Машина была красной.

***

Джип остановился на парковке у морга с визгом тормозов, на соседнем месте от серого ягуара. Леон выскочил наружу, совершенно не обращая внимания на холод. Его тело горело, и причиной был адреналин, смешанный с паникой и рвением окончательно докопаться до истины. Вдалеке, прямо у здания, стояла незнакомая ему фигура, и это был совершенно не Натаниэль. Быстрым шагом, напоминающим легкую пробежку, Мартен направился прямо к тому, кто топтался у входа. В руках парня был крупный пластиковый конверт, а на лице было открытое негодование. — Вы Натаниэль Андерсон? — недовольно произнес тот, как только Мартен оказался вблизи. — Вы курьер? — задал встречный вопрос инспектор. Ему как можно скорее надо было видеть своего консультанта. Чтобы спросить, чтобы попросить помощи. Чтобы уберечь… — Да. Вы ответите на вопрос? Это вы? — продолжал настаивать парень. — Он не появился? Вы его видели? — засыпал курьера вопросами инспектор, чувствуя, как тревога начинает нарастать. — Да я стою тут уже минут десять! Ни слуху ни духу! — восклицал тот, пряча конверт во внутренний карман парки. «Ушел, может? Не может быть. Я сказал ему ждать меня. Да и машину оставил…» — Понял, — отрезал Леон, наблюдая, как конверт пропадает из зоны видимости. — Сейчас наберем. Мартен достал из кармана спортивных брюк разбитый телефон. Палец скользнул по экрану, снимая блокировку с устройства, ища знакомый контакт, номер которого он практически выучил. Кнопка вызова, длинные гудки. «Абонент не отвечает». Тревога, что усиливалась с каждой секундой, сейчас взвыла, словно сирена. Сердце забилось чаще, словно птица, пойманная в клетку, а дыхание едва заметно участилось. Что-то не так. Что-то случилось. И он знал это с того момента, как убедился в причастности его сестры к обоим делам. — Не берет, — выдохнул инспектор, сжимая телефон так, что тот грозился украсить свой экран новыми трещинами. — Слушайте, а отдайте письмо мне. Я его… — он замялся, не понимая, что должен сказать. Друг? Товарищ? Или все это могло называться иначе? Придется врать. — Близкий товарищ. Приехал, чтобы обсудить важное дело. Как только встречу, я ему обязательно передам. — Он натянул доброжелательную улыбку, что больше походила на нечто жуткое, и протянул руку вперед. — Ой, да пожалуйста. Я так устал носиться по городу. А если я этот конверт не доставлю, меня начальство заживо сожрет, — протараторил парень, расстегивая парку и вытаскивая оттуда документ. Затем конверт был сунут в руки Леона. Развернувшись, курьер ушел восвояси, так и не попрощавшись. Но прощания Леону были не нужны. Засунув крупный конверт под мышку, он ринулся внутрь морга. Он должен узнать, что произошло. Должен. Иначе его обещание… Иначе Натаниэль может кончить так же, как и все жертвы, что были найдены им за последние две недели. Мартен тут же окинул взглядом округ подъезда к моргу. Пусто. Только свежий снег и следы шагов курьера вместе с его собственными. На парковке все еще стоял серый ягуар, что уже изрядно покрылся снегом, неумолимо падающим уже пару часов. Однако следом глаза устремились вдаль. На обочину. Туда, где обычный рабочий морга никогда не остановит свою машину. Следы колес и голый асфальт. Зацепка. Инспектор тут же ринулся в сторону увиденного. Его быстрые шаги вскоре превратились в бег. Страх не успеть, страх упустить. Страх, черт возьми, потерять. По мере приближения картина все яснее проявлялась перед глазами. Следы колес крупной машины. Почти такие же, как у его собственного джипа. И, что самое главное, следы, идущие с парковки ровно до этого места. Ужас сковал все тело. Нужны камеры. Срочно. Леон добрался до здания бегом. Потянув на себя ручку двери, он практически ворвался внутрь помещения. Ладонь тут же ринулась в карман, вытаскивая удостоверение. — Инспектор Мартен. Полиция Монреаля, — выговорил он, напряженно оглядывая испуганную его видом вахтершу. — Здравствуйте, инспектор Мартен, — будто нарочно медленно проговорила та. — Что-то случилось? — У вас есть доступ к камерам? Именно записи, — протараторил он, вцепившись в стойку пальцами. — Есть… — протянула женщина. — Вам надо сейчас? — Нет, блять, я на завтра спрашиваю! — огрызнулся Мартен, уже подходя к турникету. — Открывайте, это срочно. Пожилая вахтерша засуетилась, и огонек на перилах загорелся зеленым. Инспектор оказался внутри, тут же забегая за охранную стойку. Женщина в панике начала щелкать мышкой по вкладкам, открывая папки одну за одной. И, как только на экране компьютера появилась кипа видеозаписей, ее дрожащий голос разрезал напряженную тишину: — Вам на какое время? — Последний час, — процедил Леон, опираясь руками на узкий стол так, что вахтерше пришлось потесниться. Не став спорить, она дважды кликнула на последний файл, пуская Леона к монитору. Тот судорожно вцепился в мышку, переводя ползунок на крайние полчаса. Вот ягуар подъезжает к парковке. Из него выходит высокая фигура в черном пальто. Мысленно Мартен выругался на своего консультанта за очередную попытку подцепить вирус, однако продолжил листать. Спустя одиннадцать минут силуэт Натаниэля, все это время ожидающего у металлического забора, двинулся куда-то в сторону. Шаги были неспешными, словно он знал, куда идет… или к кому? Но затем его силуэт скрылся вне зоны обзора камеры. Инспектор сбивчиво мотал запись. Старался разглядеть хоть что-то. Однако не находил абсолютно никаких зацепок. Увидел, как собственный джип подъезжает к парковке, увидел курьера, увидел себя. И все же нужная информация просто-напросто отсутствовала. Он двигал ползунок снова и снова, искал хотя бы малейшее упоминание дальнейшего пути Андерсона, но все было бестолку. И, когда он пересматривал видео, кажется, в десятый раз, что-то зацепило его взгляд. Кусочек красного багажника, мелькнувшего на секунду в самом углу монитора, а затем вновь покинувшего зону видимости. И вдруг пазл встал на свои места. Сесилия, месть Коллекционера, красная машина и та самая оговорка его последнего подозреваемого: наставник погиб двенадцать лет назад. Пожар. Двенадцать лет назад. Лоран Рено. — Больше камер нет? — резко выговорил Леон так, что вахтерша вздрогнула. — Нет. Только эта. Все из строя повыходили. — Она всплеснула руками, покачав головой. — Что-то нашли, инспектор Мартен? — Нашел, — буркнул он напоследок и ринулся к выходу, не удостоив женщину банальным прощанием. Мартен не чувствовал мороза. Он не обращал внимания на снег, скопившийся на макушке. Он мчался к джипу без возможности остановиться. Но куда Лоран мог увезти его консультанта? Где же логово этого ублюдка? Инспектор стал перебирать воспоминания о недавнем допросе. Красная машина родителей жены, дом родителей жены… и номера, что хранились в его блокноте. Однако какова вероятность, что Лоран не соврал? Какова вероятность, что этот хитрый монстр не солгал и тут? Выхода не оставалось. Запрыгнув на водительское место, он сходу завел машину и до упора вжал педаль газа. На ближайшей заправке точно камер больше, чем в рядовом морге.

***

Возвращение в реальность было похоже на попытку вынырнуть из воды, покрытой толстой коркой льда. Отсутствие кислорода давило на грудь, а в голову приходило осознание скорой кончины. Сознание словно было покрыто чем-то густым и вязким, а тело отказывалось слушаться. Первое, что почувствовал Натаниэль, — холод. Не тот, что царил на улице, а что-то промозглое и сырое. С легкой ноткой земли и металла. Андерсон попытался пошевелиться сквозь тупую боль в бедре, но все конечности будто налились свинцом, превращая каждое движение пальцем в невообразимый труд. Затем он осознал, что полностью покрыт холодным потом. Руки захватил крупный тремор, а тело пробивал мелкий озноб. И сердце. Оно колотилось где-то в груди, грозясь выпрыгнуть из нее в любую секунду. И все же он — судмедэксперт. Человек, что много лет учился в медицинском университете, после чего изучил каждый орган в организме своих образцов. И даже через эту пелену, покрывающую его сознание, разум сам анализировал собственное состояние: «Тремор, тахикардия, гипергидроз. Лошадиная доза транквилизатора и инсулина. Умно, Лоран.» Следующим его действием стала неосознанная попытка поднять руки, дабы смахнуть с лица эту пелену. Но все рывки упирались в препятствие, мешающее совершить малейшее движение. Руки были намертво связаны за спиной. Кажется, веревкой или пластиковой стяжкой, что безжалостно резала запястья. Он отчетливо ощущал, как спина упирается во что-то твердое. И от осознания собственной скованности грудь вновь сдавило металлическими тисками. Человек, что привык контролировать все и вся, сейчас был привязан к стулу, как тряпичная кукла. В горле было настолько сухо, что каждый глоток отзывался острой болью по всей гортани. Веки были тяжелы, словно слеплены из чугуна. Однако глаза он разлепил с непреодолимым трудом. Зрение долго не фокусировалось, оставляя картину расплывчатой и серой. Шум в ушах превращался в звон. Казалось, что его окунули под воду без возможности выплыть на поверхность. И все же зрение стало плавно приобретать четкость. Бетонные стены и абсолютно идентичный пол. Где-то справа стояли стеллажи с инструментами, а на потолке висела одна единственная тусклая лампочка. Но больше всего пугал не факт местонахождения. Пугал Лоран Рено, стоящий перед ним без своего испачканного пуховика. Полностью черное одеяние и в руках шприц с последней дозой, что точно убьет его организм. — С добрым утром, дорогой друг, — протянул Коллекционер, крутя между пальцев пластиковый корпус, наполненный инсулином. Натаниэль попытался что-то сказать, но осознал, что разлепить губы не представляется возможным. Строительный скотч. Классическая злодейская, артистичная уловка. Даже сейчас Лоран оставался тем самым невозмутимо-искусным психопатом, что делал из каждого убийства декорации к фильму. — Я уже рассказывал, что говорить ты не сможешь? — ухмыльнулся Рено, подходя на шаг ближе. — Что ж, придется потерпеть и послушать меня, прежде чем ты окончательно перестанешь слышать. Хотя почему же я так мелочусь? Перестанешь жить, Андерсон. Еще пару шагов ближе. Лицо Коллекционера выдавало самое настоящее безумие. Словно он наконец добрался до финиша задуманного дела. Еще шаг. Лоран оказался прямо перед судмедэкспертом, продолжая истерически улыбаться. Рука с иглой коснулась его шеи и провела острым кончиком вдоль кожи, оставляя красный след. — А еще я говорил, что меня очень интересует твой выбор профессии, — прошептал он, слегка надавливая иглой на кожу так, что кадык Андерсона дрогнул. — И я не врал. Мне действительно интересно: как после всего, что случилось с Сесилией, ты продолжаешь подстилаться под этих тварей из органов? — Улыбка с лица Рено вдруг пропала, а рука со шприцем резким движением метнулась назад. — Я думал, мы в одной лодке, Натаниэль… Но ты… ты выбрал не ту сторону, за что будешь наказан. — Он с силой толкнул стеллаж, стоящий неподалеку, снова с безумной, но гордой собой улыбкой вновь поднес иглу к шее своей безмолвной жертвы, от чего глаза Андерсона тут же плотно закрылись. Страх. Единственное чувство, что сейчас испытывал Натаниэль. Картина постепенно вставала на свои места, и первое, что пришло в его затуманенный разум, — так это отсутствие возможности поведать обо всем Леону. Отсутствие возможности помочь делу. Помочь Мартену. Ведь гибель его будет напрасной. Убийца Сесилии не будет найден, а цель его жизни прервана на половине пути. Однако у него было время. Время, пока Коллекционер не закончит свою исповедь. И, словно в подтверждение, игла вновь оторвалась от его шеи. — Но скажу тебе честно, Андерсон. Смерть твоя будет совсем не легче, чем у всех этих упырей. — Он издал звук чего-то среднего между смешком и вздохом, после чего вновь отошел на пару шагов и оперся ладонями о стол, на котором располагалась куча медицинской атрибутики. — Я долго общался с Келли перед первым убийством. Втерся к нему в доверие. Он и поведал мне о том пожаре. О том, как заработал в свой блядский кошелек немалую сумму денег за простую ложь. Как заказал у Вэнша подделку этой печати на все документы хозяина галереи. — Он выпрямился и с крайне довольной улыбкой вновь подошел ближе. Но на этот раз в его руках был небольшой тюбик с той самой краской. — Это первый прототип. Моя гордость. Долго же я прислуживал О’Двонту, чтобы тот доверил мне заполнение этих бумажек на инвентаризации. Первая кража вызвала у меня панику. Я решил, что лучшим вариантом будет продать Вэншу эту краску. Редкую… Самую лучшую на рынке. Но второй тюбик я оставил себе. Играть с твоими дружками было крайне занимательно. — Он отбросил тюбик в сторону как ненужную игрушку. Сознание Натаниэля постепенно начинало угасать; по всей видимости, инсулин был вколот недавно, и доза его слишком велика, чтобы поддерживать его разум в норме. Сонливость, что испытывал Андерсон, можно было сравнить с падением в кровать после нескольких дней бодрствования. Но он прекрасно знал, что, как только провалится в объятия Морфея, больше из них не выкарабкается. А Коллекционер продолжал: — Следом была эта девчонка. Она так и не передала письмо Вэншу. Безмозглая, — он непринужденно пожал плечами, словно ее убийство было для него чем-то обыденным. — На ее убийстве я выбрал не самый подходящий яд. Тогда я спешил, ведь в лабораторию могли войти в любой момент, и взял первый, что попал мне под руку. Я убрал ее как ненужного свидетеля. — Он разразился громким смехом, будто все его действия — это большая, спланированная шутка, должная рассмешить окружающих. — А Такер… Я не планировал его убивать. Просто пригрозил. А он, как идиот, полез на крышу. Но вот Келли… Келли я дожидался дольше всего. Напросился к нему на работу под предлогом выпить вечером. Но этот ублюдок… он заслуживал пыток. Как только его тело было обездвижено, а сам он все еще находился в сознании, я начал выжигать ему слизистую. В отместку за наставника. За Сесилию. Это было меньшее из того, что я мог сделать. А вот кисти… очередной намек копам, что совершенно не видят истины. Он замолчал, наконец обратив внимание на иглу, все еще находящуюся в его правой руке. Казалось, что тот сам был удивлен появлению предмета между своих пальцев, но затем на его губах появилась широкая улыбка, что так напоминала ту самую при их сегодняшней встрече. Натаниэль понимал, что список жертв подошел к концу. А это могло значить только одно. Он следующий. — А вот ты… мой главный экспонат, Натаниэль, — нарочито медленно произнес Лоран. — Ты тот, кто отрекся от сестры. Тот, кто выбрал путь этих ублюдков из полиции. Тот, кого я ненавижу больше всего. — Лоран сделал еще шаг вперед, и теперь острие иглы плотно прилегало к шее. — Ты выбрал неправильный путь, Натаниэль Андерсон. Так что передавай Сесилии «привет». Натаниэль глубоко выдохнул, наконец полностью расслабляя мышцы. Это был конец. Жалкий и невообразимо глупый. Быть убитым другом покойной сестры, ради которой построил карьеру. А причиной смерти была именно эта карьера. И, как только шприц начал давить на кожу, где-то на этаже выше постучали в дверь. Лоран раздраженно промычал и, отбросив шприц на стол, выдвинулся наверх со словами: — Я не закончил.

***

Джип мчал по трассе в ту сторону, куда ушел Натаниэль. Леон барабанил пальцами по рулю. Из стареньких динамиков не играл привычный легкий рок. Только запах дешевого табака, что он курил уже с десяток минут, витал в воздухе. Одна сигарета сменялась второй, вторая — третьей. Однако по мере приближения к первой заправке сердце начинало биться все чаще. И вот на горизонте появилось небольшое здание, обвешанное неоном. Мартен ускорился, кажется, нарушив ни одно правило дорожного движения, и, наконец, припарковав машину неподалеку, вбежал внутрь. Снова предъявление удостоверения, приказ показать камеры и поход в охранную будку. Снова прокрутка ползунка на видеозаписи. Полчаса, пятнадцать минут. Двенадцать… Красный BMW, пролетающий мимо на высокой скорости. Руки вцепились в мышку, заставляя все изнутри вскипать. Следующая заправка. Тот же порядок действий. Машина вывернула на развилке. Третья. Завернула на узкую дорожку, ведущую, по всей видимости, в коттеджный поселок, сродни месту жительства отца. Отбросив все сомнения, инспектор ринулся к собственному автомобилю, не обращая внимания ни на что, кроме единственной мысли, что заела в его голове и прокручивалась на повторе: «Уберечь, спасти, помочь.» И вот джип въезжает на дорожку, за которой скрылся Коллекционер. Он проезжал дома людей среднего достатка, магазинчик, у которого стояла парочка людей, детскую площадку с одинокой девочкой, лепящей снеговика. Но глаз так и не смог выцепить яркий красный цвет. Тогда в голову пришла мысль, что не подходила ни под один стандарт его мышления. Остановив машину у одного из домов, он хлопнул дверью, быстрым шагом направляясь ко входу. Звонок, удостоверение. Изнутри выглянула пожилая женщина в махровом халате и пледе поверх одеяния. — Инспектор Мартен. Полиция Монреаля, — проговорил Леон, протягивая раскрытую корочку женщине. Та с невозмутимым видом сравнивала фото в удостоверении с внешним видом инспектора наяву. И, по всей видимости, убедившись в подлинности документа, ее лицо сменилось с безразлично-настороженного на встревоженное. — Добрый день, инспектор Мартен. Что стряслось? — защебетала та. — Скажите, у кого из ваших соседей может быть красная машина? — будто разжевывая по буквам, вымолвил Леон. — Большая такая. Колеса крупные. Женщина на мгновение задумалась, кажется, перебирая воспоминания о транспорте ближайших жильцов поселка. И все же, как только ее настигло осознание, она встревоженно прикрыла рот рукой. — Ой, милок. Я в этих машинах совсем не разбираюсь. Но красная у нас только в одном доме. — Она кивнула куда-то в сторону, указывая пальцем. — Вон там. Через семь участков. Пара семейная живет. Зять к ним ездит, продукты привозит. А сейчас отправил их на месяц в отпуск. Какой лапушка! И вот последний пазл встал на свое законное место. Красная машина, семейная пара, зять. «Не отвертишься, выблядок.»  Не став заводить машину, Мартен коротко поблагодарил пожилую женщину и быстрым шагом направился к тому самому дому, на который указала свидетельница. И вот он. Небольшая двухэтажная постройка с белесыми стенами и деревянными вставками. Из приоткрытого гаража торчат те самые крупные колеса, следы которых он нашел на снегу у морга. Рено здесь. Подбежав к двери, инспектор не обнаружил звонка. Пришлось стучать. Громко. Так, чтобы психопат слышал. За дверью раздались умеренные шаги, и дверь со скрипом отворилась. Перед ним предстал Лоран Рено, а если называть вещи своими именами — Коллекционер. На автомате Леон сунул ему под нос удостоверение. — Вы знаете, кто я, Лоран. Представляться не буду, — отчеканил он, пряча корочку обратно в карман. Сейчас, кажется, сердце работало на пике своих возможностей, а руки пробивала мелкая дрожь. В этот момент он смотрел в глаза не просто подозреваемому. А самому настоящему маньяку, убившему четверых зверскими методами, всеми силами привлекая к себе внимание. — Конечно, инспектор Мартен, — улыбнулся Рено. — Что-то случилось? — Случилось, — отрезал инспектор. — Либо вы даете мне разрешение на осмотр дома, либо я приезжаю сюда с подкреплением и железными доказательствами вашей причастности к делу, — процедил Леон, в упор сверля взглядом глаза напротив, в коих на секунду промелькнул страх. Однако затем лицо Рено мгновенно приобрело новые краски, будто лучи солнца, пробившиеся сквозь грозовые тучи. — Конечно, мне нечего скрывать. Проходите, — заявил Лоран, прежде чем широко распахнул дверь. Тут же вбежав в помещение, Мартен ринулся изучать каждую комнату. Первый этаж. Пусто. Второй. Ничего. Однако он знал. Знал, что его консультант где-то здесь. И он в опасности. Вновь спускаясь на первый этаж, инспектор потерял из виду хозяина дома. Голос чуть не сорвался на крик, однако глухой звук откуда-то снизу привлек его внимание сильнее, чем местонахождение Коллекционера. И вот в попытке прислушаться Леон сделал пару шагов по ковру. И звук их значительно разнился с привычным звуком поступи. Тут же откинув «укрытие», в полу был обнаружен люк, закрытый на небольшую щеколду. Дыхание сперло, словно его окатили ледяной водой. Дрожащей рукой он отворил замок, и перед глазами предстала большая лестница, ведущая в полумрак. Быстрым шагом, перелетая через ступеньки, Мартен оказался прямиком в эпицентре полумрака. Глаза пару мгновений привыкали к темноте, однако следующая картина заставила его замереть от ощущения всего спектра эмоций: ярости, облегчения, тоски, сожаления. Ведь все те опасения, что не покидали его разум, подтвердились. Перед ним сидел привязанный к стулу Натаниэль. Рот его был заклеен, на лбу выступила испарина, а глаза грозили вот-вот сомкнуться. — Блять… И в этот момент что-то в инспекторе надломилось с громким хрустом. Видеть его… таким он просто-напросто не мог. Не хотел и готов был сделать все, дабы возместить все этому ублюдку в полной мере. Преодолев последнюю ступеньку, Леон подлетел к Андерсону в попытке безболезненно отклеить ему скотч со рта. — Твою мать, Нат! Ты как вообще? Живой? Потерпи немного, сейчас я тебя достану, — тараторил Леон, окончательно снимая скотч со рта судмедэксперта. Однако позади него раздались тяжелые, медлительные шаги. Словно шел не человек, а механический робот, наперед знающий свою цель. Мартен обернулся. Прямо посреди лестницы стоял Коллекционер. А в его руках красовалось новенькое охотничье ружье. Такое оружие часто хранится в домах у людей, чье хобби — стрелять по живому, а рассудок позволяет получить разрешение. Инспектор тут же приложил руку к кобуре, схватившись за пистолет, что носил на себе каждый рабочий день. Однако простой угрозой огнестрелом все не закончилось. Лоран направил прицел прямо в голову Леону, словно мечтая пробить ее насквозь, тем самым добив Натаниэля. — Как неожиданно, правда, инспектор Мартен? — усмехнулся тот, передергивая затвор. — Как я и говорил. Истина прямо у вас под носом. Ремень кобуры тут же был откинут, раскрывая пистолет. И, как бы ни хотелось признавать этот факт, Коллекционер был прав. Все это время Андерсон был связан с жертвами, связан с пожаром кровными узами. И он молчал. Не решался рассказать. И эта его нерешительность несла за собой глубокие последствия. Мартену безумно хотелось, чтобы подобные нелюди были полностью истреблены. Хотелось, чтобы этот ублюдок получил по заслугам. Но в таких историях всегда есть «но». Он никогда не убивал. С тех самых пор, как отец лишил жизни парнишку прямо на его глазах. Именно поэтому прицел был направлен ни в грудь, ни в голову, а в правую руку, дабы выбить оружие на пол. — Брось оружие, Лоран, — буркнул инспектор, заслоняя спиной своего теряющего сознание консультанта. — Смешно, — ответил Рено, наводя палец на спусковой крючок. — Вот только когда вы оба подохнете, месть будет завершена. И даже перевыполнена. Хлопок. Громкий, вездесущий, словно раскат грома или взрыв бомбы. Порох поднялся в воздух, застилая все помещение. Тишина, разбавленная лишь тихим шипением человеческой пытки. Ведь выстрела было два. Острая боль. Первое, что почувствовал Леон, как только спустил курок. Эта боль пронзала левую руку и уходила в шею. Коллекционер целился в голову, но из-за неумения пользоваться оружием — попал в плечо. А вот сам Мартен умело обращался с огнестрелом. И, как только пороховой дым стал развеиваться в стороны, перед глазами всплыла высокая рыжая фигура, бегущая вверх по лестнице и роняющая на пол капли крови. Мартен мог бы побежать следом. Попытаться обездвижить его одной рукой или как минимум выстрелить по ногам до приезда патруля. Но позади него сидел Натаниэль. Бледный, дрожащий, чье сознание с каждой секундой отдалялось все дальше. Леон не думал. Он не хотел думать. Стараясь не шевелить поврежденным плечом, он подскочил к стеллажу с инструментами, выудив оттуда перочинный ножик, и в мгновение ока оказался прямиком у стула, к которому был привязан Натаниэль. Два чиркающих звука, и сквозь угасающее сознание Андерсон вздрогнул. Боль в запястьях отступила. После чего ноги перестали чувствовать пол, а затем перед глазами и вовсе появился свет. «Неужели это конец? Такой жалкий и до невозможности неоправданный. Умереть раньше отца… Очередное дно, что ты пробил, Натаниэль.» Правая рука Мартена в два движения перерезала веревки, что сковывали движения Андерсона. Голова тут же упала набок, словно у безвольной тряпичной куклы, в которую забыли вставить шарниры. Подхватив его одной рукой, инспектор опустился на холодный пол, укладывая голову судмедэксперта на свои колени. — Нат, слышишь меня? Все будет хорошо, — надрывисто молвил он, стараясь разглядеть в неподвижном лице признаки былой живости. — Я здесь, он ушел. Пожалуйста, поговори со мной. Открой глаза. Натаниэль слышал чужую речь словно сквозь воду. Ему не хотелось просыпаться. Хотелось окончательно утонуть в бездне небытия, что уже давно утаскивала его в свои недра. Однако голос, что врезался в подкорку, дал сознанию секундное просветление. И, словно обретая второе дыхание, он приложил, кажется, все усилия, дабы увидеть поверхность этой бездны. — Леон… Это ты? — хрипло прошептал он. На губах Мартена тут же расплылась широкая улыбка, а дыхание стало учащенным. Он здесь. Он жив. Здоровая рука неосознанно потянулась к бледному лицу, поправляя выбившуюся прядь мокрых волос, а затем скользнула к щеке, удерживая голову от падения набок. — Это я, — с облегчением выдохнул инспектор. — Я сейчас позвоню Софи, слышишь? Тебе помогут. Только не отключайся, пожалуйста. Телефон, что все это время лежал в кармане джинсов, был полностью залит кровью, что сочилась из простреленного плеча. Вытерев багровые следы о чистую штанину, инспектор трясущейся рукой нашел контакт Софи. Гудок. Еще один. — Алло, Мартен?! Ты где шляешься?! — восклицала она, но, как только до ее слуха дошло тяжелое дыхание ее подчиненного, тут же смолкла: — Что случилось? Где ты? — Проблемки есть, Софи, — горько усмехнулся Леон, проводя большим пальцем по щеке Натаниэля, готового вот-вот потерять сознание. — Я знаю личность Коллекционера. Вот только пострадал гражданский. Да и меня подбили. — Мартен, ты идиот! — рявкнула Леруа, вслед за чем последовал раздраженный стон. — Ты поехал ловить серийника в одиночку? Голова на плечах есть? — Софи, прошу, — взмолился Леон, наблюдая, как его консультант с каждой потраченной минутой начинает выглядеть все хуже. — Отчитаешь меня по приезду. Он умирает. Я вижу, как кожа бледнеет. На мгновение в трубке повисло тяжелое молчание. Однако оно было разорвано строгим, холодным женским голосом: — Адрес пробьем по телефону. Жди. И постарайся держать гражданского в сознании. Нам пятая жертва не нужна, — и вслед за этими словами последовали короткие гудки. Боль только усиливалась. Плечо горело огнем, отнимая способность двигать рукой. И все же ему было плевать. Его не волновала собственная агония. Его волновало лишь спасение человека, необъяснимая привязанность к которому стала единственным, что помешало ему поймать того, кого он мечтал упечь за решетку с самого начала расследования. — Нат, ты тут? — тяжело дыша выговорил Леон, в очередной раз убирая прядь волос, упавшую на лицо. — Расскажи мне что-нибудь. Расскажи мне… — он замялся, не зная, стоит ли ему упоминать запретную тему лишний раз. Однако эта тема была единственной, что смогла привести его в себя: — Расскажи мне о Сесилии. Имя. Имя, что столько лет приходило к нему во снах и было смыслом жизни. Имя, сказанное устами человека, вновь привносящего смысл в горькое существование. Глаза едва заметно приоткрылись, и Натаниэль наконец смог разглядеть лицо, что склонилось над ним. Расплывчато и совершенно нечетко. Но он узнал бы его из тысячи. А затем что-то теплое на собственной щеке. Ему было холодно. До жути холодно. А это тепло было похоже на спасательный круг в ледяном океане. Голова склонилась к источнику жара, совершенно не осознавая, что это действие сделало с этим самым «источником». — Я скучаю по ней… — обрывисто произнес Андерсон, чувствуя, как едва различимое дыхание начинает учащаться. — Он сказал… передавать привет. Леон застыл. И без того бешено колотящееся сердце теперь сделало кульбит. Сейчас ему было плевать на рамки, на слова отца, на ту самую «нормальность», о которой он твердил себе всю жизнь. Он хотел, чтобы Натаниэль жил. И был готов сделать что угодно ради его очередного вздоха. Однако слова про «привет» пробудили в нем самую настоящую ярость, контролировать которую было невозможно. Сжав больную руку в кулак, инспектор глубоко вздохнул в попытке успокоить нервы, что и так находились на пределе. — Нет. Она и без этого тебя любит, Нат. — Он оторвал руку от щеки, дабы поправить очередную влажную, черную прядь. — Лет через шестьдесят вы обязательно встретитесь. Но не сейчас. Как только источник тепла пропал, судмедэксперт едва заметно поморщился. Озноб, что пробирал все его тело, только усилился, а руки, что до сих пор терзал тремор, потянулись вверх в попытке уцепиться за тот самый спасательный круг. — Верни обратно, — выдавил из себя он, обхватывая чужую теплую ладонь своей ледяной. Сердце Мартена сжалось от той уязвимости, что он наблюдал в хладнокровном и циничном коллеге. Просьба вернуть руку на место ударила по Мартену словно по боксерской груше. И он вернул, чувствуя, как боль в груди становится равной той, что пронзала плечо. Большой палец вновь провел по щеке, на этот раз еще мягче. Словно Натаниэль мог рассыпаться при одном неверном движении. И, едва двинув поврежденной рукой, он накрыл его ладонь своей. Причина? Согреть, дать опору и самому не заблудиться в этой глуши из страха, крови, ядов и смерти. — Вернул, — прошептал он, наблюдая за тем, как медленно вздымается и опускается его грудь. — У тебя вся одежда в моей крови, но, к твоему сожалению, химчистка здесь не поможет. — Жалкая попытка вызвать проблеск сознания у своего консультанта. — Ты ранен? — Натаниэль чуть шире приоткрыл глаза, стараясь сфокусировать зрение, но все попытки были тщетны. — Пустяки, — парировал инспектор, следя за каждым его вздохом. — Считай, палец порезал. — Ложь, сказанная во благо.

***

Минуты шли как часы. Паузы между ответами Андерсона стали длиннее, а сами слова короче. Леон до жути боялся, что Софи не успеет. Продолжал держать ладонь на его щеке, продолжал говорить о пустяках. Пытался привести его в себя различными способами, вплоть до легкой тряски. Но ничего не помогало. Мартену стало казаться, что это последний их разговор. Последнее прикосновение. И, о, как же он ругал себя за то, что не обнял его утром. Тогда, когда они и представить не могли, с чем столкнутся позже. Однако, прежде чем необдуманные действия вступили в силу, с улицы послышался звук полицейской сирены. А следом в подвал ворвалась Софи, держа перед собой пистолет. Ее взгляд скользнул по той картине, что вырисовывалась на бетонном полу. Ее лучший сотрудник с подстреленным плечом держит на коленях голову ненавистного ему судмедэксперта в лежащей на грани жизни и смерти луже крови, а здоровая рука его лежит у того на щеке. — Серьезно, Мартен? Это твой «гражданский»? — скептично возмутилась Софи, после чего махнула рукой в сторону лестницы, и в подвал спустились люди в белых халатах с носилками в руках.

***

Леон сидел на полу скорой помощи, свесив ноги вниз. Молодая медсестра хлопотала над его плечом. Где-то в здании его младшие коллеги собирали образец крови, оставленный Коллекционером на лестнице. Журналисты всеми силами пытались пробиться на место преступления. Казалось, их жизнь не изменилась. День закончится, они вернутся домой, к семье, съедят теплый ужин и лягут спать. А в голове Мартена отныне был полный раздрай. Личность психопата была установлена, Андерсон был связан с остальными жертвами, а самое главное — отныне кровью связан с ним самим. Инспектор раз за разом гонял в голове события прошедшего часа. Как собственная ладонь коснулась щеки судмедэксперта, как закололо сердце, когда тот прижался к ней сильнее, и как в груди вспыхнуло желание оказаться в объятиях того, кого, как казалось, он видит в последний раз. Все это не вязалось в единую картину. Та самая «нормальность» пошатнулась в нем ровно в тот момент, когда страх потерять вылез на поверхность. Леон обернулся через здоровое плечо, наблюдая, как в глубине кузова скорой помощи его консультант лежит на каталке под десятком трубок, а в его левую и правую руки были вставлены капельницы. Сердце вновь сжалось от непонятной боли, однако его отрезвил низкий женский голос, не сулящий ничего хорошего: — Что за выходки, Мартен? Ты хоть представляешь, как ты меня подставил? — В каком смысле? — поинтересовался инспектор, изогнув одну бровь. — Коллекционер сбежал, мой ведущий коп отлеживается в больнице, а СМИ скоро сожрут меня заживо, — констатировала та ледяным тоном. — Чем ты думал, когда лез в пекло в одиночку? Леон не стал отвечать на вопрос. Стыд, смятение, страх и необъяснимая тоска нахлынули огромной волной. Он был виноват. Перед Софи — за то, что не предупредил о похищении, перед Натаниэлем — за то, что не сумел защитить в полной мере. И, в конце концов, пред собой — за то, что поддался этому непонятному желанию в момент, когда контроль эмоций отступил на второй план. — Молчишь… — выдохнула Леруа, не сводя взгляда с подчиненного. — Отлично. СМИ потребуют обоснования, почему маньяк сбежал. А я скажу, что сотрудник, упустивший его, давно уволен. Идет? Глаза Мартена вспыхнули, как только последняя фраза повисла в воздухе. Она ощущалась как конец, потеря смысла или даже то самое забвение, что наступает после смерти. Нет. Такого не может быть. Его не могут уволить. Не сейчас. Не тогда, когда человек, закопавший четверых человек на два метра вглубь земли и чуть не проделавший то же самое с Андерсоном, гуляет на свободе. — Софи, послушай… — начал инспектор, изредка шикая от боли, что приносил процесс обрабатывания раны. — Я напишу заявление по собственному. Только прошу… — он наконец поднял взгляд на начальницу, и в нем сквозила вся та неприкрытая тоска и усталость, что сейчас прорвалась сквозь плотину грубости и уверенности. — Дай мне выйти из больницы и найти эту сволочь. Я хочу еще раз посмотреть ему в глаза и задать пару ласковых вопросов. Леруа долго не отвечала. Продолжала изучать своего подчиненного, ища на его лице подвох или намек на хитрость. Но находила только то, что последнее время чувствовала сама. Потерев переносицу, она закрыла глаза, ощущая, как снова наступает на те же грабли. — Две недели, Мартен. Одна из которых — на поимку убийцы, — она мгновенно развернулась, пряча лицо. — Ты меня понял. Машина скорой помощи наконец отчалила. Мигалки и сирена сопровождали их весь путь. Машины расступались на дороге, а пробки стали одним лишь названием. Ведь сейчас на каталке перед Леоном лежал Натаниэль, кардиограмма которого с каждой минутой становилась все менее четкой.