Коллекционер

Запах спирта, медикаментов и пресной больничной еды преследовал Леона на каждом шагу уже четыре дня. Отделение травматологии совершенно не было сказочным местом. В одной палате с ним лежал парень с открытым переломом голени и парализованный мужчина с раскрошенными позвонками и трещинами в ребрах — переехал автомобиль, пока тот переходил дорогу. Сам Мартен валялся с простреленным насквозь плечом и рукой, привязанной к ребрам толстым слоем бинтов и мягких стяжек. Ощущал он себя не на своем месте, ведь после слов Софи этот постельный режим и брожение по коридорам от скуки ощущались как прожигание крайне дорогого ему времени. Пару дней назад к нему в палату ворвался Вилли в компании пары ребят из салуна и пакетом популярного фастфуда. Он долго расспрашивал его об убийце, выпытывал, что тот узнал о смерти Эвана, бранил Софи за ее резкое решение касательно рабочего места друга и уронил каплю кетчупа на больничное одеяло. Впрочем, все присутствующие были очень быстро выставлены за дверь медбратьями за создание лишнего шума. Звонил отец. Впервые Леон слышал от него такую встревоженность. Спрашивал о самочувствии, о травме, о том, стоит ли приехать. Но, даже несмотря на редкостную заботу родителя, инспектор отвечал кратко и по делу. Ведь его всё раздражало. Уже четыре сраных дня на каждый вопрос: «Как там Андерсон?» — ему отвечали классическое, сухое: «Стабильно, показатели в пределах нормы». Леона это не устраивало. Ему не нужны были банальные слова о стабильности. Ему нужно было знать реальные факты о его самочувствии. Первые два дня он писал ему, но ответа так и не получил, что раздражало еще сильнее. И вот перед очередным врачебным обходом, когда Мартен всеми силами пытался поспать и не слушать разговор своих соседей по палате о том, какой укол обезболивающего больнее, в дверь постучали. Все, кроме него, повернули головы ко входу в надежде, что навестить решили именно их, однако голос, донесшийся из дверного проема, был адресован далеко не сопалатникам. — Мартен. Всё-таки жив. Инспектор вздрогнул, словно его пытались напугать. И он действительно испытал легкую степень страха, ведь этот голос принадлежал его начальнице — Софи. Подскочив с кровати, опираясь на одну руку, он уставился широкими глазами на силуэт в дверях. На Леруа был надет медицинский халат нараспашку, а и без того короткие волосы убраны в хвост. В глазах ее читалось что-то среднее между сопереживанием и легким чувством вины. Она сделала шаг вглубь палаты, мгновенно приковывая к себе взгляды, и поставила на тумбочку пакет с едой, который Леон сперва не заметил. — Как самочувствие? — проговорила она, присаживаясь на край кровати. — Пойдет, — буркнул Мартен, пытаясь спрятать взгляд в любом из углов. — Не знаю, почему все так суетятся. Будто мне голову подбили, а не плечо. — Он замолчал, собираясь с силами, и наконец взглянул на Софи. — Ты зачем пришла? Леруа замялась, нервно перебирая пальцами ткань на коленях. По ее внешнему виду было крайне легко выявить признаки замешательства. Еще какое-то время она молча смотрела на своего подчиненного, не дрогнув ни единой мышцей лица. Однако затем с ее губ сорвался громкий вздох. — Я знаю твоего отца очень давно, Мартен. Я видела тебя еще школьником, пока сама училась у него криминалистике. И тебя я тоже знаю немало, — проговорила она, сверля стену напротив взглядом. — Я знаю, что ты упрям как баран, когда дело касается работы. В этом ты весь в отца. Леон нахмурился, глядя на ее попытки докопаться до прошлого. Он действительно пару раз видел молодую Леруа в их родительском доме. Один из этих разов она ужинала вместе с их семьей. Когда он пришел в отдел патрульным, отец почти с гордостью представлял их друг другу. Но снисходительного отношения ждать не пришлось. Ведь тогда на него обрушился еще более бурный гнев начальства, нежели на его коллег. Ему приходилось работать в десять раз продуктивнее, в десять раз усерднее, и за это он был ей благодарен. Позже их отношения превратились во что-то схожее с рабочей дружбой, однако легкий трепет, что присутствовал в нем при малейших проступках, до сих пор оживал где-то внутри при визите в ее кабинет. Он не привык к подобному тону начальницы, но молчал, позволяя ей говорить. — Когда я запретила тебе копать под Кампбелов, ты решил, что я испугалась за свое кресло? — вдруг спросила Софи, вновь переводя взгляд на инспектора. — Я решил, что ты выполняешь приказы сверху, — сухо бросил он. — Ты и вправду идиот, Мартен, — коротко рассмеялась Софи. — Я руководствовалась здравым смыслом. Кампбелы — не просто семейка, а Теодор — не просто ученый, возомнивший себя богом. Они опасны. Под них роют, а они расставляют новые мишени. И я видела, как эта мишень появилась у тебя на лбу. И если бы ты полез к ним официально, тебя бы не просто отстранили, а стерли в порошок. А я пыталась убрать тебя с линии огня. Она выдохнула, сжав руки в замок до побеления костяшек. — А в скорой… Признаюсь, я сказала лишнего. Увольнение — простая ложь, чтобы выбить из тебя дурь и заставить сидеть тихо. Думала, найдешь одного психопата и забудешь про второго. — Софи усмехнулась, посмотрев сквозь своего подчиненного. — Но, видимо, на тебя это не работает. — Что ты… — начал Леон, но был перебит. — Замолчи, Мартен. И слушай, — она сделала глубокий вздох, будто смиряясь с собственными словами. — Рапорта об увольнении нет. Я составила его на эмоциях, но уже порвала. Работай дальше, но под Кампбелов ты не сунешься. Копай под них тихо. А я… я прикрою тебя от СМИ и начальства, если вдруг возникнут вопросы. Закончив свою исповедь, Леруа не стала смотреть на реакцию инспектора. Она отвернулась, переводя взгляд на дверь, а затем и вовсе попыталась встать, дабы молча покинуть палату. — Стой, Софи, — выпалил Леон, смотря в спину внезапно остановившейся начальнице. — Могла бы просто сказать, что не собираешься меня увольнять. Я бы уже тебе на шею прыгнул. — Он усмехнулся, откидываясь на подушку. — От радости, конечно. Но спасибо. Правда. — Только попробуй. Я тебе руки откушу, — раздался задорный голос в ответ. Леруа обернулась, опираясь плечом о дверной косяк, но, прежде чем позволить ей уйти, Мартен наконец приподнялся с постели. Это был последний шанс узнать о единственном, что интересовало его в последнее время. — Ты к Андерсону не заходила? Не знаешь, как он там? Софи хитро прищурилась. Видимо, после всего, что она сумела увидеть в том подвале, в ней поселилась странная, но твердая уверенность в происходящем. — Не пустили. Но врачи говорят, что стабильно. Жить будет. — Она искоса взглянула на инспектора, и взгляд ее был похож на тот самый, вчерашним утром. Тот самый, после которого Леону срочно захотелось сменить тему. — Переживаешь за новую жертву, или… — Переживаю за напарника, — оборвал ее Леон. — Я понял. Смятение и раздражение сплотились в коалицию, запуская процесс вскипания. Он больше не мог отлеживаться на месте, не зная, что происходит с Натаниэлем. Ему было недостаточно сухих ответов врачей. Ему нужен был его ответ.

***

После ухода Софи и завершения утреннего обхода Леон не стал дожидаться подходящего момента. Слишком сильно устал терпеть все эти отмашки врачей и медсестер. Открыв шкаф с немногочисленными пожитками, он выудил оттуда серую толстовку на молнии. Вещь была тут же накинута на одно плечо, дабы не тревожить второе. Мартен знал, где находится отделение токсикологии — выудил информацию у одной санитарки за утренней беседой. Оставалось только проскользнуть внутрь, с чем проблем возникнуть не должно. Под многочисленные вопросы соседей по палате он молча отворил скрипящую дверь и вышел в коридор. Длинные, уходящие вглубь стены, пара шаркающих тапочками шагов и строгий голос медсестры: — Куда вы, мистер Мартен? — В токсикологию, — ответил инспектор, без зазрения совести продолжая свой путь к выходу. Медсестра тут же засуетилась, быстрыми шагами засеменив за ним: — Стойте! — воскликнула она, стараясь придать тонкому голоску строгости. — О боже. Что же я творю? — безэмоционально протянул Леон, даже не замедлив шаг. — Вам нельзя покидать отделение! — не унималась девушка. — Какой я плохой. Вызовите спецназ, — напоследок буркнул он, толкая дверь наружу. Прохладный холл встретил Мартена сырым запахом и ярким светом люминесцентных ламп. Хвоста в виде медработников не было. И даже если бы был, он все равно выполнил бы свой план. Двинувшись к лестнице, он всеми силами пытался отогнать из разума ту картину, что видел в скорой. Куча трубок, капельницы и бледное лицо, глаза на котором были закрыты. Вспоминать то, что он видел за час до этого, он просто не мог. Нога ступила на первую ступень, вызывая учащение сердцебиения. Третья ступень, пятая, пятнадцатая. И вот он уже перед дверью токсикологии. Внутри запах был схож с запахом в его отделении. Таблетки, спирт и отвратительная еда. У него появилось легкое удивление тому, как такой человек, как Натаниэль, отлеживается в подобных условиях. Однако меньше всего его сейчас волновали ярлыки и статусы. Ему нужно было знать, как чувствует себя его консультант. Вокруг расположился десяток палат. На их проверку наверняка ушло бы слишком много времени. В условиях «тайного» проникновения этот план вряд ли бы сработал. И все же глаз его смог зацепиться за что-то, что изрядно отличалось от общего антуража. Дверь в самом конце коридора, из более плотного материала со стеклянными вставками, и надпись на ней: «Палата №7» Палаты со статусом «комфорт». Конечно. Наверняка кто-то уже позаботился о переводе аристократа в подходящие условия. Быстрыми шагами, дабы не светить лицом, Леон преодолел расстояние, замерев перед входом. Только сейчас нервозность начинала окутывать его с головой. А если он всё запомнил? Запомнил всё, что он ему наговорил. Всё, что сделал. А если он захочет обсудить всё это прямо здесь? А если… «Возьми себя в руки, Мартен. Если продолжишь вести себя как нерешительный мальчишка, отправят обратно к переломанным.» С этой мыслью он без стука толкнул дверь, впиваясь взглядом в того, кого мечтал увидеть уже пару дней. Бледный, растрепанный, с глубокими синяками под серыми глазами — Андерсон спал, и по дрожащим ресницам, которые Леон разглядывал уже не в первый раз, инспектор понимал, что сон его вновь был тревожен. Мартен хотел подойти. Хотел ворваться в палату и просидеть так, пока Андерсон не проснется. Однако из этих желаний его выдернул мягкий женский голос: — Здравствуйте, молодой человек. На небольшом диванчике у постели сидела миниатюрная женщина с собранными в пучок светлыми волосами, в голубой блузке и длинной белой юбке. В руках у нее был апельсин, который та очищала от кожуры, видимо, дабы положить к остальным на тумбочке. Те же серые глаза. Один в один. И эта же ямочка на правой щеке. Мама. — Я… прошу прощения, — пробубнил инспектор, в спешке собираясь покинуть помещение. — Нет-нет! Останьтесь, — голос женщины оказался удивительно мягким. И в нем была та же бархатистая нотка, что и у ее ребенка. — Вы, должно быть, инспектор Леон Мартен? Верно? — Да, мэм. — Меня зовут Кассандра. Мне рассказали, что вы тоже здесь лежите. — Она окинула взглядом его перебинтованное плечо, что торчало из-под толстовки, и во взгляде ее промелькнула искренняя благодарность. — Я не знаю, как выразить вам свою признательность за то, что вы спасли моего сына. Леон живо отвел взгляд, ощущая, как уши предательски начинают гореть. Героем он себя не считал. Скорее наоборот — виноватым. Ведь он мог оказаться там быстрее. Мог найти больше улик и посадить Лорана раньше. Да хотя бы не опустить пистолет. Нажать на курок первым. Но он упустил каждый из этих шансов. И вот он стоит в палате его последней жертвы — своего… своего кого…? — Это моя работа, — буркнул инспектор, слишком быстро и слишком сухо. — И я благодарна вам именно за это, — вымолвила Кассандра, расплываясь в искренней улыбке, которую Мартен не видел уже много лет. Однако, словно почувствовав неловкость, воцарившуюся в воздухе, она взяла сумку, стоявшую рядом, и поднялась с места. — Что ж, я оставлю вас. Мне нужно возвращаться к мужу. — В ее глазах вдруг промелькнула горечь. — Сиделка наверняка уже устала. Апельсины на тумбочке. Угощайтесь, Леон. И поправляйтесь оба. С этими словами она покинула палату, оставляя присутствующих наедине. Мартен проводил ее взглядом, не сумев выговорить ни единого слова прощания. Он чувствовал себя идиотом. Идиотом, что запудрил всем мозг своей якобы полезностью. И все же, как только шаги женщины за дверью утихли, он подскочил к кровати, усаживаясь на край. Еще некоторое время он изучал болезненное лицо своего консультанта, ощущая, как внутри что-то сжимается так же, как сжималось в том злополучном подвале. Руки того лежали поверх одеяла, и инспектор подметил, как пальцы едва заметно подрагивают. Ему захотелось прикоснуться. Сильно. Очень сильно. Ладонь потянулась к бледному запястью, не в силах обрести прежний контроль над собой. Однако следом слабый, едва хриплый голос заставил его отдернуть руку: — Леон? Здравствуй. Мартен тут же поднял глаза на источник звука. Вот он. Живой, в здравом сознании и относительно здоровый. Облегчение сняло очередной камень с его плеч, растягивая широкую улыбку по лицу. Однако уши загорелись с новой силой, как только он осознал, что пытался сделать. — Привет, — он спрятал улыбку, однако взгляд отводить не стал. Слишком уж сильно хотел его увидеть. — Как ты? Натаниэль не знал, сколько времени прошло с тех пор, как врачи достали его с того света. Большую часть времени он проводил в спасительном забытьи. Сил не было даже на банальные приемы пищи, поэтому врачам приходилось будить его, дабы поддерживать угасающий метаболизм. Однако в тех коротких промежутках ему удалось восстановить обрывки памяти по кусочкам. Он помнил, как Лоран бросил его в машину, помнил, как проснулся в подвале, частями помнил красноречивую и громкую исповедь Коллекционера. А еще он помнил, как Леон заслонил его собой, получив пулю. Как над ним склонилось его лицо, как что-то теплое касалось его щеки, и он знал, чья это была рука. Помнил страх, который он расплывчато видел в голубых глазах. И это сказало ему больше, чем всё, что Мартен делал ранее. И пока Андерсон лежал в больничной палате, наблюдая, как на экране телефона всплывают уведомления: «Как ты?», «Ты живой?», «Ответь, как сможешь», он внезапно начал осознавать, что вся эта его «тахикардия» — далеко не физиологическая реакция и не обыденное влечение, проходящее через пару недель. Он не смог ответить. Ведь каждый раз, когда он брал телефон в руки и видел имя «Леон» на экране, у него до боли скручивало живот. Теперь Натаниэль понимал свое безграничное желание поймать еще один взгляд Мартена, такой же, как тогда в подвале Рено. Желание еще одного касания с таким же трепетом, далеко несвойственным инспектору. Желание, чтобы тот был рядом, и безграничное желание быть рядом с ним самому. Всегда. Теперь он знал название этому чувству. И все же сейчас они были просто напарниками, едва не разделившими одну смерть на двоих. — Я в порядке, — он окинул взглядом гостя, стараясь оценить масштаб повреждений его тела. — Медицинский персонал утверждает, что метаболизм восстанавливается удовлетворительными темпами, однако физическая слабость всё еще присутствует. — Он замолчал, наконец встретившись с глазами напротив, и голос его зазвучал на порядок тише: — А ты? — Пойдет, — бросил Мартен, совершенно забыв о том, что и сам пострадал. Ему не хотелось думать о собственном благополучии. Особенно не тогда, когда перед ним лежит его такой болезненный консультант. — Пуля прошла навылет, кость не задела. — Ясно, — всё, что смог ответить судмедэксперт, не прибегая к тысяче расспросов и демонстрации того, как на самом деле он переживал за состояние инспектора. — Да… — ответил тот из тех же соображений. Между ними повисло молчание. Неловкое, вежливое и полное недомолвок. Оба до жути желали высказать всё, что с ними творилось за последние несколько дней. Как терзали себя догадками о состоянии друг друга. Но лишь обсуждали свои раны, как выписки из медицинских справочников, старательно избегая главного. Того, как Леон прижимал его к себе, а Натаниэль молил, чтобы тот не убирал руку. Однако долго играть в молчанку Мартен не смог. Слишком уж много мыслей крутилось в голове. Они мешали ему. Они пугали. Это побудило его наконец сказать хоть что-то. Первое, что пришло на ум: — Твоя мама… она совершенно не похожа на отца, — бросил инспектор, нервно заламывая пальцы. — К счастью. Будь она его копией, вряд ли бы я оставался в здравом рассудке по сей день, — произнес Андерсон, чувствуя, как ностальгические мысли окутывают его с головой. Однако следом ностальгия сменилась чем-то тревожным. Ведь он — единственный свидетель произошедшего. А Леон в первую очередь — инспектор полиции. — Ты пришел с целью получения свидетельских показаний? — сухо произнес Натаниэль. — Что? Нет! — Мартен оскорбился, словно его ни за что обвинили в предательстве. — Нат, я выгляжу так бездушно? Груз, что пару мгновений назад был возложен на плечи судмедэксперта, тут же испарился, отпуская грудь из тисков. Теперь он сменился чем-то теплым. Чем-то почти неосязаемым, но внушительным. — Совсем нет, — выдохнул он. — Тогда зачем ты пришел? Леон насупился, опасаясь, что его красные уши сейчас видны невооруженным взглядом. Он знал, зачем пришел, и пугало это не меньше, чем то, что он чувствовал на протяжении всех этих четырех дней. Эта «неправильность» до сих пор била по нему тяжелыми кулаками, запрещая показывать истинные чувства. А были ли они? Определенно, хотя хотелось думать наоборот. — Узнать, жив ли ты вообще, — с наигранной обыденностью произнес он. — Одного ублюдка мы раскрыли, осталось только поймать. Но это уже моя задача. А вот второй… — Ему хотелось упомянуть о том, что он узнал накануне раскрытия Лорана, но он понимал, что в таком состоянии его консультанту лучше лишний раз не тревожить нервную систему. — А второго только предстоит найти. Так что не раскисай. — Пока будешь ловить, постарайся не заработать новых травм, — улыбнулся Андерсон, отчетливо видя красноту на его ушах. Ведь отныне он действительно ощущал себя важным. Тем, в ком нуждаются. И дело здесь было не только в расследовании. — Постараюсь. — Мартен усмехнулся, ведь травмы были для него обыденным действом. Тем, что сопровождало его путь уже много лет. В этот момент Натаниэль, кажется, чувствовал себя на пике собственных эмоций. Он не мог лежать в стороне, пока объект его чувств, который самостоятельно нарушил множество правил в желании его навестить, сидит рядом и смотрит на него этими искрящимися глазами. Ему вновь хотелось ощутить эти теплые руки. Так, как никогда не хотелось ни с кем из прошлых отношений. Его ладонь, оборванные бинты с которой любезно сняли врачи, скользнула вперед. Ближе к здоровой руке Леона. Еще сантиметр, еще два. И вот он касается кончиками пальцев его запястья. Однако следом дверь в палату открылась с оглушительным скрипом, разрушая такой важный для них обоих момент. — Леон Мартен, — сурово начала женщина, по всей видимости, главная медсестра отделения. — Прошу, пройдите в свою палату. Как только одиночество вновь окутало Андерсона, на его губах расплылась мягкая улыбка. Ямочка, что так приглянулась Леону, сейчас отчетливо виднелась на правой щеке. Он гипнотизировал свою руку, жалея, что не решился попытаться сделать это раньше. Как только открыл глаза. Как только Мартен оказался рядом. Однако и без этого он был безгранично рад. Ведь инспектор дал еще один повод к размышлениям о взаимности, в которой он уже не сомневался. Однако эти размышления прервал звонкий звук телефонного рингтона, доносящийся с тумбочки. Судмедэксперт потянул руку к устройству, взглянул на экран и был изрядно удивлен. «Виктория.»

***

Ночь. Одни лишь звезды и огни ночного города освещали улицу. Внутри одного отеля в Плато-Мон-Руаяль горела лишь настольная лампа, создавая холодный полумрак. За столом сидела девушка, перебирая пальцами по столешнице. В ее взгляде зияла ледяная пустота. Уже много лет она не живет. Она существует. Существует в том мире, который ненавидит. Делает то, что делать не должна. И каждый новый день молит о том, чтобы проснуться и не чувствовать себя мерзким куском нефункционирующей слизи. Ведь каждый божий день ее мозг крутит русскую рулетку всего с двумя результатами: слишком хорошо и слишком плохо. И именно сейчас эта лотерея вытянула второй билет. Ее руки без конца тряслись от всех тех таблеток, что ей пришлось выпить за многие годы, а в душе ничего не осталось, кроме тоски и боли. В ней больше ничего не осталось от себя. Только оболочка, что поддерживала жизнедеятельность медикаментами, пытающимися сдерживать ее дофамин. Глаза слипались. Она проспала уже несколько дней. Вечно идеальные локоны сейчас превратились в крупный колтун, оттягивая голову вниз, а под глазами залегли темные синяки. Она ненавидела всё свое существование. Ей безгранично хотелось залечь на дно и не притрагиваться к тому кошмару, который все так любезно называли «жизнью». Если бы при рождении ей дали выбор болезни, она с твердой уверенностью выбрала бы любую другую. Да даже более серьезную, но не эту. Не ту, упоминание которой вызывало в ней жгучий стыд. Не ту, при которой ее личность всегда металась из крайности в крайность. В день, когда этот диагноз появился в ее медицинской карточке, она подошла к матери, дабы найти поддержку, но та лишь рассмеялась и посоветовала ей больше гулять и дышать свежим воздухом. Как будто у нее было на это время… Отец сказал то же самое, только в разы мягче. И тогда юная девушка поняла — ни в ком она не найдет своего пристанища. Ее болезнь имела очень необычное свойство — ограждать себя от лечения. В те дни, когда рулетка выдавала серость, пить лекарства не было сил. Тяжело было даже поднять голову с подушки. А когда удача приносила в жизнь новые краски, таблетки казались ненужным мусором, лишь истребляющим здоровье. А теперь в них просто не было смысла. Но, как бы ни было иронично, сейчас они станут единственным проводником к исполнению того, о чем она давно мечтала. Того, что перестанет разрывать ее на кусочки каждый день. Взяв горсть медикаментов в кулак, девушка долго пялилась на содержимое ладони. Ламотриджин, спитомин, кветиапин. Все эти пилюли долго пытались выполнить свое предназначение, но в итоге станут последним, что она увидит. Одно движение руки. Глоток. Назад дороги нет.

***

— Алло? — проговорил Натаниэль, зная, что в очередной раз на него повесят новые обязательства по бизнесу отца или же позовут на торжество. — Натаниэль… — Голос Виктории дрожал и звучал излишне тягостно. — Давай без любезностей. Кира умерла. Кира умерла… Кира умерла… Кира умерла… В этот момент что-то внутри Андерсона оборвалось. Из жизни будто вытянули все краски и эмоции, а сердце на мгновение перестало биться. Он не верил. Он не мог поверить, что его любимой подруги больше нет. Что сейчас ее красивые зеленые глаза плотно прикрыты веками, а вскоре кто-то будет препарировать ее так же, как и он свои образцы. Кто-то назовет Киру образцом… Кто-то, черт возьми, положит ее в гроб и уедет, даже не вспомнив про нее перед сном. Ему не хотелось верить. Но Виктория не могла соврать. Не на такую тему. Это не шутка. Однако дальнейшие слова он слышал сквозь толщу воды. Отвечал лишь механически, заученными фразами: «Мои соболезнования», «Да, я понял», «Мне очень жаль». Сам он не хотел говорить совсем. Теперь замершее сердце начало отстукивать быстрый ритм, и аппараты жизнеобеспечения только подливали масло в огонь оглушительным писком. — Натаниэль, слышишь меня? — всхлипывая, вымолвила мать Киры. — Да, да… — выдавил из себя судмедэксперт, стараясь сфокусировать слух. — Она оставила письмо. В нем есть часть для тебя. Я отправила его тебе, посмотри, как будет возможность. Виктория сбросила трубку, оставляя его наедине с ужасным писком монитора с кардиограммой. Письмо. Для него. Последние слова Киры. Того человека, что вырос вместе с ним. Его единственной отдушины после смерти Сесилии. Дрожащими руками он разблокировал телефон, проводя большим пальцем по мокрому от редких слез экрану. «1 сообщение от абонента: Виктория» Как только он нажал на файл, еще пара слез скатилась по его щекам. «Привет, Нат!       Я не пишу тебе с целью получить жалость и не с целью заставить тебя страдать. Ты знаешь, что я тебя люблю, и даже не спорь. Считай, что перед концом я решила рассказать всё самому близкому человеку. И да, прости, что молчала.*       Лет шесть назад я поняла, что чувствую себя паршиво, и пошла к врачу. Думала, выпишет мне витаминов или магний. А он сказал, что у меня биполярное расстройство. Ну, ты, наверное, слышал, медик. Так вот, все эти шесть лет я всеми силами пыталась побороть в себе этот кошмар. Не всегда эффективно, не всегда правильно. Но за старания не ставят оценок.       Вот только у меня не получилось. Я устала быть объектом. Устала быть инвестицией моей матери. Я просто устала, Нат. Просыпаться и ненавидеть этот мир. Просыпаться и надеяться, что сегодня не натворю идиотских бредней. Я ненавижу каждую секунду своего существования, кроме времени, проведенного с тобой, честно!       Спасибо, что столько лет меня терпел и продолжал быть моим другом. Я уже говорила? Скажу еще раз. Люблю тебя, Нат. Ты был мне как старший брат и останешься им же. Спасибо, что появился в моей жизни. В завещании для тебя есть подарочек!       И, пожалуйста, береги часы. Они для меня много значат.       Кира Брайт.» Слезы скатывались по экрану. Кардиомонитор, что и без того кричал во всю глотку, теперь надрывался быстрым писком. Отныне Андерсон отчетливо понимал, что значил этот подарок его подруги. Понимал, почему та вела себя так импульсивно. Но он не знал о ее проблемах. Столько лет они виделись так редко… и он даже не заметил перемен. А они были. Однако теперь Натаниэль яснее взглянул на жизнь. Он столько лет бежал за прошлым, пытаясь ухватить его за хвост, что совсем позабыл о настоящем. О Кире, о маме, о том, что Леон сейчас лежит в соседнем отделении с простреленным плечом. Столько лет он пытался вернуть то, что не вернется, совершенно не обращая внимания на последнего близкого человека. Как эгоистично и глупо… Но теперь таких ошибок он не допустит. Он будет брать от жизни всё. Жить одним днем. Делать то, что захочет. И никто не сможет доказать ему обратного. — Мистер Андерсон! Вы в порядке? — вдруг ворвался в палату главный врач, по всей видимости, увидев сигнал тревоги на его кардиограмме. Однако вместо умирающего больного он увидел чрезвычайно спокойного пациента, сидящего с идеально прямой спиной на кровати и не мигая смотрящего прямо перед собой. Вид его был абсолютно спокоен, а кардиомонитор отбивал самый чистый, что ни на есть ровный ритм. Жуткий, идеально спокойный взгляд вдруг был направлен на доктора. — Конечно. Я в полном порядке. Пустяковый скачок давления, — отчеканил идеально ровный голос. Врач замер, сбитый с толку неестественным тоном и пугающе спокойным выражением лица человека, кардиограмма которого только что выдавала предсмертные показатели. — Передайте, пожалуйста, мой ноутбук. У меня скопилось много работы.