Коллекционер

Дни в больнице тянулись невообразимо долго. Леон считал каждый и подумывал уже рисовать черточки на стене. Однако долго его там не продержали. Медицинский персонал слишком уж устал слушать вечные жалобы пациента и отпустил его под строгий контроль в виде ежедневных визитов. Однако этим правилом Леон пренебрегал. Его плечо всё еще было обмотано бинтами, а шевеление рукой приносило невообразимую боль. Именно поэтому ежечасно он глотал обезболивающие, пытаясь заглушить последствия травмы. Но ничего не помогало. Точнее, помогало отчасти. Ведь, надевая костюм на вечер прощания с Микаэлем, он морщился от боли, которую приносили малейшие движения. И всё же так просто эти дни не прошли. Выписка случилась четыре дня назад, и всё это время Мартен всеми силами старался найти хоть малейшую зацепку, ведущую к Коллекционеру. Всё тщетно. Тот снова ездил окольными путями, не позволяющими камерам разглядеть преступника. Также Леон снова начал копать под Кампбелов, всё больше убеждаясь в причастности Теодора к убийству. Анализ, который он забрал у курьера, твердо гласил о том, чья именно кровь была найдена на запонке. Однако дело — это не всё, что его волновало. Он писал Натаниэлю каждый день. Утром, днем, вечером. И каждый раз получал излишне вежливые и пугающе-позитивные для него ответы: «Я в порядке. В такой солнечный день я просто не имею права чувствовать себя плохо», «Я достаточно ответственен, чтобы пить таблетки. Это мое лучшее качество, тебе так не кажется?» и прочие несвойственные напарнику сообщения. Инспектор долго гадал, с чем может быть связана подобная перемена. Думал, что Андерсон записался к психотерапевту, думал, что тот сошел с ума. Но все догадки разбивались о ежедневные отчеты в сообщениях о процессе подготовки к мероприятию. Он хотел приехать. Безумно хотел увидеть его. В душе царила необъяснимая тоска, когда в голову приходило хотя бы единое воспоминание о своем консультанте. Он привык, что тот мелькал у него перед глазами каждый день, не оставляя и шанса побыть в одиночестве. А сейчас его нет. Будто кусок чего-то важного оторвали от его нутра, и это чувство его совершенно не радовало. И всё же бесконечные поиски Коллекционера не давали ни единой свободной минуты. И вот он стоит перед зеркалом, оглядывая свой внешний вид: слегка помятая белая рубашка, пиджак, что немного мал в плечах, брюки, оторванную пуговицу на которых он заменил булавкой, и галстук, просто болтающийся на шее. Невозможность поднять руку ужасно мешала простому функционалу. Оставалось надеяться, что аристократия не заметит подобной небрежности.

***

Натаниэль не чувствовал ничего. С момента выписки прошла пара дней, но, используя безграничные связи и крупные суммы денег, он организовал прощание с Микаэлем за считаные сорок восемь часов. Он не чувствовал боли, радости, отчаяния. Чувствовал только напряжение в руках, которые отныне перманентно пробивала дрожь. Тремор, оставляющий лишь надежду на свое излечение. Но обращать на это внимание не было смысла. Не тогда, когда и жизнь перестала этот смысл иметь. Ранним утром, как только его веки раскрывались, идеальная улыбка касалась его губ, оставаясь там вплоть до позднего вечера, когда все мышцы поневоле расслаблялись. С этой улыбкой он встречался с дизайнерами, поварами и ведущими. С этой улыбкой он продолжал работать над бизнесом отца. С этой улыбкой он жил. Исключением стали похороны Киры. Нет, он не проронил ни единой слезы. Просто молча наблюдал за тем, как урну с ее прахом опускают в землю. Простоял так несколько часов, оставшись самым последним у ее могилы. И только тогда, когда из кармана раздался навязчивый рингтон, напоминающий о приеме лекарств, Андерсон позволил себе отойти на шаг, напоследок задержав взгляд на ее надгробном камне. Завещание, о котором писала Брайт, действительно имело для Натаниэля ценность. Как материальную, так и духовную, что значило в разы больше. Она оставила ему крупную часть своих накоплений… но всё же нотариус передал ему не только чек. В его новые владения входила небольшая подарочная коробка ярко-красного цвета, которую ему лично отдала Виктория. Он не открыл ее сразу. Не мог потерять лицо перед публикой. Вернувшись домой с неизменной улыбкой, он устроился на диване, гипнотизируя взглядом небольшой белый бантик. Видимо, Кира готовилась к собственной кончине уже давно. Дрожь в руках, что не унималась уже несколько дней, и остаточные ожоги ужасно мешали процессу. Однако крышка слетела. А внутри… Небольшой зип-пакет с розовым лепестком… И письмо. Очередные слова, что еще долго будут преследовать его мысли перед сном. Развернув простой тетрадный листок, он принялся изучать текст: «И снова привет, Нат. Не знаю, помнишь ты об истории этого подарка или нет, но я напомню. Недавно я разбирала свои детские вещи. И под руку попалось очень старое платье. Настолько старое, что по размеру оно с мою голову! Так вот, в кармашке был этот лепесток. Помнишь, когда мы сидели с твоим другом на кухне? Я рассказала ему про ту свадьбу друзей наших родителей. Тогда, когда ты не донес кольца и разрыдался. Я несла именно эти лепестки. Мне было три, и я совершенно не знала, каким важным человеком ты станешь для меня. Но ты стал. Спасибо за то, что был со мной больше двадцати лет. Ты заслуживаешь всего самого лучшего, правда. Береги себя. Ради меня.» Как только письмо упало из трясущихся рук обратно в коробку, ни единой слезы не было проронено на ее крышку. Было больно. Очень. Однако Натаниэль лишь улыбнулся шире, обхватив пальцами пластиковый край зип-пакета и поднося к лицу. Улыбка его стала почти истерической, пока он разглядывал содержимое. Тот самый день. Те самые лепестки, на которые у него была аллергия. Тот самый день, когда он впервые увидел ту маленькую девочку, совсем не зная, насколько близка она ему станет и как закончится их история дружбы. Несмотря на поднятые уголки губ, в душе творился полный раздрай. Смерть Киры смешалась в его голове со смертью сестры. Теперь в его жизни не осталось никого, помимо Леона, который ни разу не появился на его пороге за последние пару дней. Не проверил, не решил навестить. Ограничивался лишь скудными сообщениями, ответ на которые оставался «прочитанным». Теперь у него было две реликвии, и хранить он их собирался как зеницу ока. Как последнее воспоминание о былом счастье. Как фото сестры. Как самое ценное, что у него осталось. Поднявшись с дивана, он прошел в коридор. Достав из сумки бумажник, приоткрыл внутренний карман, где хранился снимок Сесилии, и вложил туда лепесток, оставленный в подарок. И вот настал день «икс». Мероприятие было полностью готово, как и сам Натаниэль. Идеально выглаженный костюм-тройка, туфли, натертые до блеска, укладка, на которую ушло более часа, ровная, словно горизонт, спина и блестящая, но пугающая улыбка. Где-то в своей собственной спальне своего выхода ждал его отец. И Андерсон знал, что этот выход не будет теплым.

***

Машина Леона с визгом завернула на Плато-Мон-Руаяль. Кожаный бомбер значительно контрастировал со строгим костюмом под ним и ужасно сковывал движения. Здоровой рукой он выкрутил руль влево, останавливаясь у панорамной высотки. Мартен вышел, хлопнув дверью, и с замиранием сердца принялся ждать того, кто не выходил у него из головы все последние дни. Он ненавидел себя за эти мысли. Ненавидел и мечтал забыть о том, как прижимал Андерсона к себе в подвале, думая, что видит его в последний раз. О том, что его рука потянулась к нему в палате, когда тот спал. И всё же эти раздумья не покидали его ни под каким предлогом. И, что самое страшное, из-за них сбивалось дыхание, а живот скручивало, словно стая птиц пыталась вырваться наружу. И вот на его глазах до боли знакомая фигура закрыла массивную стеклянную дверь и двинулась в его сторону. Сердце вновь замерло, однако, когда в глаза бросилась эта нездоровая улыбка, оно забилось с новой силой от жуткого чувства, раздирающего грудь. С ним было что-то не так. Эти жизнерадостные ответы, залегли синяки под глазами, вместо идеальной, бледной кожи. Он выглядел слишком оживленно для того, кто совсем недавно пережил передозировку инсулина. Натаниэль с показным величием шел вперед, держа лицо изо всех сил. Он решил жить настоящим. Одним днем. Одним моментом. А те чувства, что он испытывал к Леону, переходили границы его разбитого состояния. Он шел с твердой уверенностью сделать хоть что-то, на что не осмеливался последние дни. Оказавшись прямо перед копом, его улыбка стала еще шире, отчего у Мартена по спине пробежал холодок. Нат не стал протягивать руку для приветствия. Спрятал кисти в рукава пальто, дабы не вызывать жалость видом трясущихся пальцев. Лишь остановился вплотную, нарушая личное пространство, и неотрывно смотрел в бегающие глаза инспектора. — Здравствуй, Леон, — протянул бархатистый голос. — Тебе премного идет строгий стиль. Вот только галстук… — Ни секунды не думая, он сделал шаг ближе, протягивая ладони к шелковому лоскуту, что безвольно болтался на шее. Изначально Леон потерял дар речи. Ему хотелось убежать, спрятаться, избежать повторения случая в музее. Когда Андерсон оказался в такой близости, сердце вновь пропустило удар. Так не должно быть, но почему-то всё его нутро наслаждалось этим моментом. Но следом его взгляд устремился вниз, на пальцы, что так старательно пытались завязать галстук. Их пробивала крупная дрожь. Лицо судмедэксперта исказилось всего на секунду. В глазах читалось искреннее раздражение. И Мартен не понимал причину. Замерз? Нервничает? Ведь в их последнюю встречу этот тремор не бросался в глаза так сильно, как сейчас. И прежде чем мозг успел обработать информацию и приказать остановиться, здоровая рука потянулась вверх, накрывая чужую ладонь своей. — Привет, привет, — наконец опомнился инспектор. — Слушай, да плевать на этот галстук. У тебя что-то случилось? — произнес он тише, стараясь зайти издалека. Как только чужая теплая ладонь, что ранее грела его щеку, накрыла его руку, Натаниэль почувствовал, как внутри взрывается маленький салют. Он победил. Победил в этой игре в кошки-мышки. И теперь дело оставалось за малым. Однако слова не привнесли радости в это действо, а лишь усилили раздражение. — Ты о легкой степени тремора? Не стоит так переживать. Это лишь последствия пережитого мной отравления, — проговорил он, продолжая попытки сформировать правильную петлю под чужой ладонью. — Я справлюсь. Инспектор лишь поднял брови, изумляясь такой усердности и на мгновение дрогнувшей губе. Его рука скользнула вниз, отпуская кисть Андерсона, не пропуская ни единой мысли о неправильности происходящего. Его волновало только то, что его консультант сейчас выглядел еще более удручающе, чем в моменты самой глубокой тоски. Как только шелк всё же поддался и идеальный узел отныне украшал шею Леона, Натаниэль провел пальцами по ткани, плавно опуская руку, но продолжая касаться чужой одежды. Он не отошел ни на шаг, оставаясь в личном пространстве Мартена, и всё же дальнейших действий не предпринял. Его взгляд неизменно изучал голубые глаза, однако этот зрительный контакт прервал сам инспектор. — Садись, поедем. — Он отвел взгляд, наконец выходя из этого маленького островка тревоги и упоения. — Мы не поедем в дом к моему отцу на твоей машине, — парировал Натаниэль. — Напомню, что ты мой деловой партнер, а подобные индивиды… — Разъезжают на спорткарах. Я понял, — перебил его Леон, закатив глаза. — Всё верно. — Андерсон улыбнулся чуть шире, отступая назад. — Моя машина на парковке. Прошу, пройдем. Мартен какое-то время изучал статичное лицо, что начало постепенно отдаляться. Безусловно, улыбка выглядела идеально, вот только глаза… пустота в них казалась глубже, чем во все прошлые разы. И эта показная жизнерадостность совсем не радовала инспектора. Она пугала. Он сделал пару шагов вперед, нагоняя своего консультанта. — Да… Я иду.

***

Оказавшись перед серым «Ягуаром», Леон замер, боясь подступиться. Он привык к собственной машине. Там дверь закрывалась только после мощного хлопка, а двигатель заводился через раз. Здесь же всё было иначе. Ни единой царапины и лошадиных сил, кажется, в два или три раза больше. Однако вести придется ему самому. Натаниэль явно не в состоянии выкрутить руль в случае очередного лихача на дороге. — Я поведу, — сходу отрезал он. — И даже не спорь, Нат. Ты нас в лепешку размажешь при любом неудобном случае. Андерсон вновь дернул губой, испытывая раздражение. Осознание собственной беспомощности било под дых, заставляя чувствовать себя никчемным. Он опустил глаза на свои трясущиеся руки, спрятанные в рукава, понимая, что Мартен прав. Он действительно бессилен перед вождением. А если тремор не пройдет… И всё же, несмотря на мысли, бесконечно крутящиеся в голове, судмедэксперт продолжал улыбаться, и улыбка эта стала еще более неестественной. — Конечно, — выдохнул он. — Моя машина в твоем распоряжении. Леон скосил глаза на своего консультанта, совершенно не понимая, что сейчас творится в его голове. Однако облегчение сняло с его души часть того груза, что отныне, после увиденного на улице, тянул ее вниз. — Ладно. — Он обошел автомобиль, подходя к водительскому месту. — Садись, док. Сегодня я твой личный водитель. Заведя мотор, инспектор плавно выдвинулся с парковки, применяя излишнюю аккуратность, дабы не задеть ни стену, ни прочие машины ценой, кажется, во всё его имение. Здоровая рука вывернула руль, вывозя их на оживленную трассу. Изредка Леон наблюдал за Натаниэлем. Тот не шевелился, не смотрел в окно, как делал во все их предыдущие поездки. Просто смотрел перед собой, словно статуя, выполненная талантливым скульптором. — Эй, Нат… — начал Леон. — Так что там по плану? — попытка привести его в себя. — О, всё как прежде. Назову имя Джеймса Уилсона в контексте ценного сотрудника нашей семьи и упомяну о запонке, — затараторил Андерсон. — В случае девиантного поведения я переложу бокал в правую руку и… — Я понял. Всё как прежде, — перебил его инспектор. Он помнил план, и волновало его совершенно другое. — Скажи, у тебя что-то случилось? За все эти дни с нашей последней встречи. Натаниэль едва заметно опустил брови, словно его пронзил нервный тик. Рассказать о смерти Киры приравнивалось к признанию собственной слабости. Единственная мысль о потере последнего важного человека выбивала из колеи. А он этого не допустит. Никогда. — Всё в порядке, Леон. Я лишь безгранично рад, что могу продолжать жить, — выговорил он, плавно повернув голову к Мартену. — Это прекрасно, не находишь? Как и погода за окном. Небо на удивление ясное. — Да… — пробубнил инспектор, чувствуя ложь в каждом слове. — Погода… Поняв, что бесконечными расспросами ничего добиться не получится, инспектор замолчал. Включил на бездействующей много лет магнитоле первую попавшуюся радиостанцию и стал неотрывно следить за дорогой. Однако все его мысли крутились вокруг состояния человека, сидящего на соседнем сиденье.

***

«Ягуар» остановился у высокого забора с металлическими узорами. За ним возвышалось здание, напоминающее логово злодея из детских мультфильмов: темно-серый камень, большие, плотно зашторенные окна, мрачные голые деревья у входа, кора на которых казалась более серой, чем где-либо еще. Леон с интересом осматривал владения своего консультанта, сравнивая их с замком О’Двонта. Здесь всё казалось еще более мрачным. Мартен в красках представил, как маленький Натаниэль ходит между высоких елей, высаженных по площади двора. Словно заблудший путник среди мистического леса. Теперь ему стало предельно ясно, почему манеры и речь Андерсона настолько безупречны, что режут слух. Он вырос в среде, буквально заставляющей стать совершенным механизмом. — Этот дом? — инспектор усмехнулся, приоткрыв дверь. — Хотя «дом» — это мягко сказано. — Всё верно. — Судмедэксперт спустил ноги на присыпанную снегом землю, и от одного вида семейного гнезда его губа дернулась. — Добро пожаловать, Леон. Мои семейные владения. — Да уж… Ну и дворец… — выдохнул тот, щурясь на величественное здание. — Теперь я точно уверен в твоем происхождении. Пианино, скрипка, языки… Я прав? — Всё, кроме скрипки, — парировал Натаниэль, ведя его к массивным дверям. — Это прерогатива Сесилии. — Значит, языки ты всё-таки знаешь? — Леон вновь издал короткий смешок. — Тогда скажи мне что-нибудь. На любом. Андерсон на секунду задумался. Вот он, шанс. Освободить душу от тех чувств, что не дают ему спокойно дышать в последнее время. Рассказать о той сердечной привязанности, что вырывалась из него каждый раз при виде Мартена. — Сказать? Нет проблем. — И тут дыхание сперло. Но он ведь решил жить одним днем, так? Глядя прямо в глаза инспектора, Натаниэль произнес: — Ich habe verstanden, dass ich dich liebe. Aber du erfährst es nicht. Noch nicht. Судмедэксперт с замиранием сердца смотрел на реакцию Леона. Немецкий. Самый жесткий язык, что был в его арсенале. Инспектор не должен заподозрить неладного. Но хотел ли Натаниэль этого? Хотел ли он скрывать от него правду? Как о смерти Киры, так и о своих чувствах. Мартен лишь недоумевающе смотрел на своего консультанта. Речь звучала грубо, резко, совершенно контрастируя с тем мягким, бархатистым тоном, которым Андерсон говорил обычно. Инспектор тихо рассмеялся, останавливаясь у входа: — Это ты меня сейчас обматерил, да? Улыбка Натаниэля дрогнула, но он тут же растянул губы еще шире — пугающе-безупречно, пряча за этим фасадом разъедающее внутреннее разочарование. — Что-то наподобие… — безмятежно выдохнул он. — Ладно, сапожник, звони в колокол, — беззлобно выдал инспектор. — Пройдем наконец в твой замок ловить злодеев. Натаниэль кротко кивнул, подходя к вызывной панели. Он думал, что груз в виде сдерживаемых чувств наконец оставит его, но тот стал лишь тяжелее. Нажимая на кнопку вызова, он знал, что дворецкий Карл с минуты на минуту впустит их в дом. Знал, что Леон вот-вот познакомится с его отцом. Знал, что после мероприятия его будет ждать тяжелый разговор. И совершенно не знал, что ему делать с этими самыми чувствами. — Добрый день, — раздался голос из динамика. — Чем могу быть полезен? — Здравствуй, Карл. Это Натаниэль, — отчеканил он, чувствуя, как живот начинает скручивать от страха перед отцом. Ворота с шумом распахнулись, впуская их внутрь мрачного сада. Идя по детально расчищенной тропинке из серого камня, Леон озирался по сторонам. Он столько лет гадал, в каких условиях рос судмедэксперт. Хотя гадал — это грубо сказано. Представлял. Однако представлял он более светлую картину, чем то, что увидел наяву. Подойдя к тяжелой двери из темного дерева, они не успели постучать — она сразу же открылась. На пороге стоял пожилой мужчина с идеально прямой спиной и вздернутым подбородком. Он не был высок, но смотрел сверху вниз. В особенности на Мартена. — Добрый день, Натаниэль, — отчеканил тот и вновь перевел взгляд на инспектора. — Добрый день… — Леон, — поправил Андерсон, не давая Мартену вставить и слова. Отдав дворецкому верхнюю одежду, он продолжил: — Карл, проводи нас в зал, пожалуйста. Пожилой мужчина с брезгливостью принял кожаный бомбер, но лишних вопросов задавать не стал. Отнеся вещи в гардеробную, он вернулся к гостям и, еще раз оглядев Леона, буркнул: — Пройдемте. Ваши рабочие, Натаниэль, вот-вот подойдут. Леон недоумевающе смотрел на человека из сферы обслуги, чей костюм стоил, кажется, целое состояние. Не обронив ни слова, он следовал за Натаниэлем по пятам. Идя по паркету из темного дерева, который не издал ни единого скрипа за весь путь, он с упоением изучал окружение. На глаза попались фотографии их семьи, которые по своим размерам больше походили на музейные портреты. Женщина, которую он уже видел — мама Натаниэля, Кассандра. Мужчина с цепким взглядом, который будто заведомо порицал каждое действие смотрящего на него — отец, создатель. Маленький мальчик с ужасно изможденным взглядом. Серые глаза, которые Леон не раз рассматривал, и та самая ямочка на правой щеке, потускневшая с годами. Сам Натаниэль. Настолько маленький, что улыбка невольно тронула губы инспектора. Но дальше в глаза бросилась девочка чуть постарше. Черные волосы, светлые, искрящиеся глаза, в которых читалось нескончаемое озорство. Та самая сестра — Сесилия. Безумно красивая и молодая. Леон просто не мог представить, как его «коллеги» посмели выдать ее смерть за самоубийство. И, продолжая идти следом, он так и не отвел взгляд от фотографии, сворачивая шею. — Интересно? — вдруг раздался бархатистый голос спереди. — Я… просто впервые увидел твою сестру, — пробубнил Мартен, неловко отводя взгляд от стены. — Это не упрек. Ни в коем случае. — Андерсон замедлил шаг, дабы поравняться с инспектором. — Если тебя интересует больше деталей моего прошлого, мы можем… — Проходите, господа, — вдруг перебил его Карл. — Я провожу гостей к вам.

***

Повара, декораторы, официанты, ведущие… все сменяли друг друга в бешеном водовороте. Леон стоял в углу, наблюдая, как его консультант органично вписывается в этот круг. Как четко управляет каждым присутствующим. И всё это время с его лица не сходила жутковатая улыбка. Внутренности сдавливало от одного вида Натаниэля. Леону так хотелось поговорить. Выпросить у него хотя бы долю информации о том, что на него повлияло. Возможно, выдавить ее силой. Не физической, конечно. Но всё, что он мог делать сейчас, — это наблюдать, как верхняя губа напарника дергается каждый раз, когда кто-либо подходит ближе. В зал постепенно начали подтягиваться люди. Идеально выглаженные костюмы и платья ценой в его годовую зарплату. Все они выглядели словно с обложки журнала, и Андерсон сливался с этим антуражем как рыба в воде. Где-то в углу стояла Кассандра, беседуя о чем-то с высокой брюнеткой. Где-то пил О’Двонт, с коего были сняты все подозрения. Всё это было так чуждо Мартену, что он и впрямь подумывал схватить Натаниэля и сбежать до приезда Кампбелов. Однако долго ждать не пришлось. Двери распахнулись, и вошли двое мужчин. Комиссар Джозеф, которого они уже видели в день смерти Уилсона, и его сын — Теодор. Черные волосы, падающие на глаза, ярко-красный пиджак, совершенно не подходящий к мероприятию, и невероятно жизнерадостное поведение для того, чью кровь нашли на месте убийства. Инспектор поморщился от одного вида этого ублюдка. Заметил их не только он. Судмедэксперт сразу двинулся в их сторону с теплыми приветствиями. Та самая улыбка еще шире растянулась на его губах, будто сейчас он находился на вершине счастья. — Добрый день, Джозеф, — Натаниэль кивнул, не смея протягивать дрожащую руку для рукопожатия. — Добрый день, Теодор. Я безумно рад, что вы почтили нас своим присутствием в столь траурный для нашей семьи день. — Здрасте, — буркнул Кампбел-младший. — Выпить-то у вас есть? — Третий стол справа. Очень советую красное полусладкое, — учтиво проговорил Андерсон. — Высший сорт, десять лет выдержки. Теодор, расплывшись в ухмылке и подмигнув судмедэксперту с громким щелчком языка, двинулся прямо к столу, оставляя его и своего отца наедине. — Натаниэль, — проговорил Джозеф. — Впервые вижу сына Микаэля. Натаниэль почувствовал, как тревога, терзавшая его в последнее время, миновала. В тот день в юридической фирме комиссар не обратил на него внимания. Настолько, что не узнал его сейчас. — Рад знакомству, — протянул он. — Я наслышан о музыкальных способностях вашего сына. Гитарист… и такой талантливый… — Андерсон качнул головой, с довольным прищуром смотря на собеседника. — Не продемонстрирует ли он нам свои навыки игры? Кампбел-старший распахнул веки, будто только что увидел небесное чудо. Эго родителя взлетело вверх, пробивая облака. — Конечно. Я найду его, и мы подойдем, — протараторил тот, уже ища глазами Теодора. Леон наблюдал за сложившейся картиной. Наблюдал за Натаниэлем, что так филигранно вел беседы. Он подметил этот талант еще в музее при попытке выпытать информацию у Мари-Лор. Однако сейчас Нат вел диалог не с простой девочкой-реставратором, а с высокопоставленным лицом, покрывающим нахального сына-убийцу. На его глазах Джозеф оказался прямиком перед Теодором. Что-то шепнув тому на ухо, оба расплылись в самодовольных улыбках и направились к Андерсону. Вскоре все трое появились на небольшом возвышении в самом конце зала. — Дамы и господа, — проговорил Натаниэль в микрофон, коим до этого пользовался лишь ведущий. — Прошу пару минут вашего внимания. В столь траурный день своим присутствием нас почтил талантливый музыкант — Теодор Кампбел. Мелодию, что он сейчас нам исполнит, мы посвящаем моему отцу, Микаэлю. Место судмедэксперта занял Кампбел-младший, едва задев того плечом, отчего губа Ната снова дернулась. В его руках появилась акустическая гитара, и спустя пару мгновений он стал виртуозно перебирать пальцами струны, извлекая печальную мелодию. Кажется, Натаниэлю пришлось долго уговаривать его сыграть что-то помимо современных хитов. Где-то прямо перед импровизированной сценой стоял сам Андерсон, уже держа бокал с вином в левой руке. Леон упрямо сверлил взглядом его затылок, будто в нем он смог бы прочитать ответы на свои вопросы. Он подметил, как напряжены плечи напарника. Подметил, как подрагивают колени под черными брюками. Это так сильно контрастировало с безупречной улыбкой, что тот демонстрировал окружающим. Взгляд не остался незамеченным. Судмедэксперт обернулся через плечо, и улыбка его стала менее жуткой. Скорее с отливом чего-то теплого. В серых глазах читалось что-то тоскливое и одновременно плененное. Будто он смотрел не на своего напарника, а на кого-то… близкого? Близкого друга. Именно так. Эти переглядки закончились тем, что уши Мартена загорелись так, будто их прижгли паяльником. Он отвел взгляд, утыкаясь носом в бокал, который держал в здоровой руке лишь для отвлечения внимания. Музыка стала плавно подходить к концу. Леон вновь вскинул взгляд, но Натаниэля на прежнем месте не заметил. Он уже аплодировал Теодору прямо перед выходом с возвышенности. И между ними, по всей видимости, завязался диалог. — Прекрасная игра, Теодор, — проговорил Андерсон. — Давно вы занимаетесь музыкой? — С пеленок, — фыркнул тот. — Я еще под стол ходил, а уже струны дергал. Со спины к сыну подошел Джозеф, улыбаясь во все тридцать два, и положил руку на плечо своему чаду. — Мы очень рады, что вам понравилось, — проговорил он. — Мы рассчитываем на дальнейшее сотрудничество с вашей компанией. Ну конечно. Смерть Микаэля не была трауром ни для кого из присутствующих. Скорее потерей важной инвестиции. Ровно так же, как для самого создателя — смерть собственной дочери. Натаниэль не был против подобного отношения. Он был рад, что тому воздалось в полной мере за деяния прошлого. Огорчало лишь одно: теперь на месте Микаэля все видят его самого. Словно тысяча хищников узрела новую добычу и теперь пытается угодить ему, дабы им перепал лакомый кусок. — Разумеется. В наше время надежное сотрудничество — на вес золота, — голос прозвучал твердо, но на удивление мелодично. Кампбел-старший кивнул, обхватывая сына за плечо, дабы увести, но Андерсон имел планы на их присутствие. — К слову о ценных сотрудниках и золоте… — начал он. — Вы наверняка знакомы с Джеймсом Уилсоном. Он был необычайно ценным человеком для нашей семьи. Его кончина — большая потеря для бизнеса. Теодор замер, словно его пронзило несколько сотен вольт, а Джозеф излишне напрягся, однако смог выдавить из себя: — Соболезную вашей утрате. — Благодарю, — ответил Натаниэль, плавно перекладывая бокал в правую руку, заметив, как кадык Теодора нервно дернулся. — Чтобы защитить наши интересы, я лично нанял частного детектива. И представляете, какая ирония… Буквально на днях он нашел весьма любопытную вещицу… Натаниэль сделал шаг ближе, понизив голос до доверительного полушепота, словно делясь сплетней. — Запонку. У нее оказалась весьма специфичная проба. Вы, Джозеф, человек с таким утонченным вкусом и обширными связями… Случайно не знаете ювелиров в Монреале, работающих с подобными материалами? В это время Леон уже пробирался сквозь толпу, не сводя взгляда с Кампбелов. Он заметил. Заметил, как его консультант исполнил обговоренный жест, и теперь прикладывал все силы, дабы оказаться ближе. — Нет… Таких связей у меня нет… — нервно произнес Джозеф, отдергивая сына, чья кожа стала бледной как лист бумаги. — Обратитесь к другим. Судмедэксперт приоткрыл губы, чтобы что-то сказать, однако двери в зал с грохотом распахнулись. Все присутствующие обернулись, и шумное пространство погрузилось в тишину. В дверях, в инвалидном кресле сидел Микаэль Андерсон, а вез его дворецкий Карл. — Добрый вечер, — прохрипел старик. Кожа его была покрыта пятнами. Еще более яркими, чем Натаниэль лицезрел в прошлый раз. Костюм висел на нем как мешок, а глаза судорожно бегали по залу в поисках сына. Десяток гостей сразу направились в его сторону, а Кампбелы, пользуясь возможностью, скрылись в толпе. Создатель тут же что-то шепнул на ухо дворецкому, и тот, взглянув на Андерсона-младшего, направил коляску прямиком к нему. Леон, поняв, что этот бледный старик — виновник торжества, в мгновение ока подобрался к своему консультанту, чья улыбка начала сползать с лица. Сейчас он больше всего боялся не семейства психопатов, что уже благополучно сбежало, а того, что может случиться с судмедэкспертом. Коляска остановилась прямо перед ними. Создатель поднял взгляд, долго изучая лицо сына. В его глазах читалось неприкрытое раздражение. — Натаниэль, — выплюнул имя тот, сжимая подлокотники кресла. — Да, отец, — покорно проговорил Андерсон-младший, склоняя голову. Былой улыбки не осталось. — Ты созвал мероприятие, похоронив меня раньше времени… и не соизволил подготовить место для меня. Сын промолчал, не осмеливаясь поднять взгляд. Как бы ему ни хотелось этого признавать, отец в кои-то веки был прав. Всё это мероприятие было лишь его личным интересом. Крайне эгоистичным. — Посмотри на себя, — вдруг рявкнул отец. — Выглядишь жалко. Твои руки дрожат, как у бывалого наркомана. — Он закашлялся в кулак, оставляя на платке капли крови. — Это всё из-за твоей передозировки? Или из-за той девчонки Брайт? Ее выходка… так банально и пошло… Только не смей устраивать из этого десятилетнюю драму, как с Сесилией. Не позорь мое имя. Кира. Сесилия. Жестокие слова умирающего отца. Всё смешалось в один плотный, колючий клубок, не давая сделать и вдоха. Это был край. Руки, которые и без того пробивал тремор, задрожали в разы сильнее. Так, что жидкость в бокале практически выливалась за края. Он был на грани. Хотелось смеяться, плакать, кричать. Но ничего из этого он сделать не мог. Не перед публикой. Не перед отцом. Мартен сразу заметил эту перемену. Злость, которую он учился сдерживать, сейчас переливалась через край. Он сжал ножку своего бокала так, что тот чуть ли не треснул, издав тонкий звенящий звук. Он больше не мог ждать. Не мог смотреть, как побитого жизнью судмедэксперта втаптывают в грязь, не давая сделать ни единого спокойного вдоха. Он сорвался. — Зато вы выглядите сногсшибательно, — выпалил Леон. — Коляска, пятна, как у спидозного… да вы прямо само совершенство. — Он сделал шаг ближе, наклоняясь прямиком к ошарашенному морщинистому лицу. — Как же жаль, что ваш прекрасный лик скоро сгниет в гробу вместе с этим костюмом. Вас же в нем будут хоронить? — Он надрывисто усмехнулся, отстраняясь. — Еще раз я услышу, как ваш рот изрекает такую херню, я ускорю ваш конец. С этими словами он схватил Натаниэля за локоть, как безвольную куклу, и быстрым шагом направился прочь из этого проклятого места. Он ненавидел их всех. Создателя, дворецкого, толпу этих странных аристократов. Всех, кто сделал Нату больно. Ему хотелось рвать и метать. Толкнув дверь, он направился по коридору, продолжая тащить за собой подневольное тело своего консультанта. Не обращая внимания на больное плечо, он дернул ручку первой попавшейся двери и затащил его внутрь. Небольшое пространство, заставленное стеллажами с книгами, темно-зеленый диван у плотно зашторенного окна и пушистый ковер, практически сливающийся с полом. Библиотека. Оставив Андерсона у одного из стеллажей, Мартен принялся мерить шагами комнату. Ему нужно было куда-то деть всю накопившуюся злость, что так и норовила выплеснуться наружу. — Они все выблядки. Твой отец, Кампбелы, все эти ублюдки, что слоняются там с этими ебучими бокалами! — гаркнул он, сжимая здоровую руку в кулак. — Что он там сказал про Сесилию? Идиот! А Брайт? Это же Кира? Ты поэтому такой странный?! Натаниэль задрожал в разы сильнее. Дыхание сбивалось. Еще чуть-чуть, и он сорвется. Паническая атака подбиралась ближе с каждой секундой. Ему было больно и паршиво. Хотелось ударить инспектора по лицу, убежать, заставить замолчать. «Заткнись, заткнись, прошу, заткнись», — мантрой крутилось в голове. И он не выдержал. — Что с Кирой, Нат?! — последнее, что выпалил Леон, перед тем как Андерсон оказался слишком близко. Судмедэксперт рванул вперед, наплевав на всё, что останавливало его ранее. Схватив Мартена за лацканы пиджака, он притянул его к себе, впиваясь поцелуем в его губы. Ему было плевать. Плевать, что случится через мгновение. Плевать, что тот скажет. Ему хотелось, чтобы Леон замолчал. Ему хотелось его. Вторая рука легла на щеку инспектора, перекрывая доступ к сопротивлению, а язык вторгся в его рот. Леон застыл. Слишком близко. Слишком близко. То, чего он так боялся всё это время, и то, чего безумно хотел с того самого момента дома у отца. Ему хотелось оттолкнуть его. Чтобы остаться правильным. Чтобы сохранить маломальское уважение к самому себе. Доказать, что выдержка — его сильная сторона. Но он не смог. Губы приоткрылись, отвечая на напор. Здоровая рука неосознанно легла на талию, притягивая Андерсона ближе. Леон не думал. Не мог думать. Андерсон вздрогнул, когда получил ответ. Дважды просить не пришлось. Он углубил поцелуй, обхватывая щеку дрожащей рукой крепче. Горячая ладонь Леона грела тело под пиджаком, будто обогреватель. Этот поцелуй нельзя было назвать порывом страсти. Это было отчаяние. И последнее, что у него осталось — это присутствие грубого, но такого любимого копа. Из глаза брызнула одна-единственная слеза. И именно эта влага на щеке будто пробудила Леона от долгого сна. Болезненное осознание собственных действий накрыло его с головой. Он тут же отдернул руку от чужой талии, практически отскакивая на пару шагов и разрывая поцелуй. — Ты зачем это сделал? — ошарашенно прошептал он, стирая невидимый след с губ рукавом. Натаниэль не сразу открыл глаза. Боль, терзавшая его до поцелуя, нахлынула с новой силой. Прямого ответа на вопрос не нашлось. — Не знаю… А зачем ты ответил? — Не знаю… Молчание. Никто не осмеливался заговорить. То, что чувствовал Андерсон, нельзя было описать словами. Опустошение, горечь, безнадежность. Улыбка, что практически неделю украшала его лицо, померкла, оставляя после себя лишь пепел былой живости. Ему хотелось исчезнуть. — Кира умерла, — вдруг выдохнул судмедэксперт. — Я уже понял… — горестно отозвался инспектор. И снова молчание. Леон не знал, что сказать. Сделать вид, что ничего не произошло? Бред. Они оба знали, что случилось. И, что самое главное, он знал, что хотел этого. Знал, что чувствовал. И ненавидел себя за это. Однако, подняв глаза на консультанта, он ужаснулся. До чертиков трясущиеся руки, пустой взгляд и мокрая щека. Та самая, на которой всегда зияла ямочка. Он не мог на это смотреть. — Поехали домой. — Леон устало потер глаза. — Тебе нужен отдых и здоровый сон. Инспектор не стал дожидаться ответа. Молча выйдя из библиотеки, он придержал дверь для своего напарника, что безвольно вышел следом.

***

В «Ягуаре» было холодно, так же как и в душе Натаниэля. Он сидел на пассажирском сиденье своего автомобиля рядом с человеком, так упрямо делавшим вид, что между ними не было этого поцелуя. Его руки продолжали дрожать, а из глаз периодически капали слезы. Кажется, это был самый премерзкий день после смерти сестры, однако он продолжал существовать, жалея о собственном решении «жить одним днем». Леон завел двигатель. В его голове творилась каша из чувств и отрицаний. Так хотелось забыть о произошедшем, как о страшном сне, но он до сих пор чувствовал губы Андерсона на своих, словно призрачный отпечаток, который больше никогда его не покинет. Всю дорогу они провели в звенящей тишине. Когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, автомобиль въехал на подземную парковку в высотке Плато-Мон-Руаяль. Никто не стал задерживаться внутри. Мартен аккуратно закрыл дверь, выходя наружу. Ему следовало попрощаться. Но как? Андерсон не помнил дороги. Он молча стоял, гипнотизируя тонированное стекло своего автомобиля, будто видел сквозь него. И всё же, когда инспектор подошел ближе, он словно вынырнул из забвения. — Пока, Нат, — проговорил Леон, неловко протягивая здоровую руку для рукопожатия. — Стой, — выпалил тот, не смея обхватывать его ладонь. — Нам следует кое-что обсудить. Зайди ко мне, прошу. Инспектор замялся, отдергивая руку, как от огня. Нет. Только не очередное упоминание этого поцелуя. Только не признание того, что на самом деле ему безумно хотелось продолжить начатое. Ему было страшно и стыдно. Перед собой и перед собственной совестью за то, что он так нагло врал себе. — Слушай… У меня работы много… — выдохнул он, придумывая самую трусливую отмазку. — Давай в другой раз, идет? И всё же он не мог уйти просто так. Сняв с шеи красный вязаный шарф, Леон, не сделав ни единого шага ближе, вложил его в дрожащие руки Ната. Инспектор чувствовал, как отрывает часть собственной души, но ему не было жаль. Это было меньшее из того, что он сейчас мог сделать. — Я же говорил, что куплю тебе утеплитель, — нервно усмехнулся он. — Считай это подарком. И не мерзни, док. С этими словами он сделал пару шагов назад, не отрывая взгляда от опустошенного лица человека, сжимающего красный шарф — вещь, которую вязала покойная мать Леона, которую столько лет носил его отец. То, чем он дорожил, словно музейным экспонатом. Не имея возможности более лицезреть эту душераздирающую картину, Леон отвернулся и быстрым шагом направился прочь, оставляя судмедэксперта одного наедине со всеми терзаниями. Однако всю дорогу инспектора мучила одна-единственная мысль: «Что бы было, если бы я остался?»