Коллекционер

Очередная зимняя ночь казалась громче всех предыдущих, что за двадцать семь лет видел Леон. И нет, дело было совершенно не в шумных пробках, чужих разговорах и том факте, что уже пару часов он не заходил домой. Стоял на мосту Атуотер, оставив машину на обочине, и молча глядел на небо. Громче эту ночь делали его мысли, отныне навязчиво напоминающие о поцелуе в библиотеке. Он мог бы посмеяться над ситуацией. Забыть о ней, как о страшном сне, и даже прервать все контакты с Натаниэлем, что теперь в его глазах должен был казаться «неправильным». Однако Мартену мешал всего один, но сбивающий с ног факт. Он сам ответил. Его никто не заставлял, это не было сделано на спор. Он хотел этого, и именно это желание не позволяло вернуться в старую отцовскую квартиру. Туда, где его действие осуждали сами стены, мебель и фотография отца в гостиной. Он не хотел спать. Он больше не хотел есть. Не мог работать. Единственное, о чем инспектор мог думать, так это о том, в каком состоянии он оставил своего консультанта. В одиночестве, наедине с мыслями об умирающем отце и покойной подруге. Ненавидел ли он себя? Возможно. Но действовать по-другому ему не разрешал тот самый «генетический» код, что вложил в него родитель. Те самые единички и нолики, складывающиеся в слаженном механизме в слово «опасность» при одном воспоминании о библиотеке. И даже сейчас, когда загазованность и яркие огни ночного города делали звездное небо в сотни раз тусклее, он разглядывал единственную видимую полярную звезду. И теперь даже такая, казалось бы, обыденная вещь ассоциировалась с Андерсоном, который с интересом разглядывал ночное небо в доме его отца. Без красного шарфа было холодно. Ледяной ветер задувал под куртку и, что неудивительно, в самую душу. Ведь вместе с куском окрашенной шерсти он передал Натаниэлю последнюю часть себя и своей безопасности. Но если бы тот знал, насколько уязвимым был этот жест, вряд ли отпустил бы его так просто. Сунув руки в карманы, Леон глубоко вздохнул. Душу тянуло вниз, будто мертвым грузом, и у него не было ни единой мысли о том, чтобы вернуться в машину. И простоять так он мог, кажется, до восхода солнца. Однако из транса самобичевания его вырвало навязчивое жужжание устройства. «Да кому в такой час неймется?» Сжав телефон в руке, Мартен вытянул его наружу, едва не уронив с моста. Вглядевшись в тусклый экран телефона, что вот-вот истратит свои последние проценты заряда, он удивленно вскинул брови. «Софи». Он с легкой тревогой принял вызов и, поднося телефон к уху, уже чувствовал, что она звонит не для того, чтобы узнать «как дела». — Да, алло, — проговорил инспектор, прогоняя помутнение сознания. — Хорошие новости, Мартен. И не бурчи, что я так поздно, — излишне живо для полуночи проговорила Леруа. — Новости? Ты время видела? — Где-то недалеко предательски проехала машина, выдавая его местоположение целиком. На том конце раздался короткий смешок, уличивший подчиненного во вранье. — Ты все равно не спишь. Выслушай, а уже потом разглагольствуй о рабочем времени. — Я слушаю, — выдохнул он, опираясь локтями на металлическую ограду. — Коллекционера видели в Оттаве. В мотеле на окраине. Со стойки регистрации сообщили, что он расплатился картой на свое имя, — будто по слогам выговорила начальница. Хотя, возможно, Мартену так лишь показалось. Ведь в этот момент его будто ударили чем-то тяжелым по голове. В мысли сразу полезли воспоминания о подвале, выстреле и Натаниэле, привязанном к стулу, а после и вовсе теряющем жизненные силы у него на руках. Это был его шанс поймать Лорана. — Я выезжаю. Отправь адрес в сообщении, — выпалил он, со сбивчивыми мыслями желая повесить трубку, но женский голос в динамике восстановил его самообладание. — Ты не поедешь один. Хочешь опять упустить его? Сколько можно вести себя как ребенок, Мартен? — Софи выдохнула, будто разжевывая маленькому мальчику самую элементарную в мире вещь. — Крис восстановился после пулевого. Просил отправить его на дело. Поедешь с ним. Крис Кроули — на редкость не раздражающий его коллега. За пару дней до первой жертвы Коллекционера он поймал пулю в живот, останавливая ограбление с заложниками. Являлся сержантом, сделавшим решающий шаг, но трагично потерял много крови, выпадая из полицейской жизни на долгий месяц. Тяжело было назвать их отношения дружескими. Скорее, понимающими и приятельскими. Отдушина в обстановке, где каждый шел на должность копа лишь для пополнения кошелька и репутации. Пару раз они встречались в баре, часто сталкивались на общих делах и в целом изрядно поддерживали друг друга в рабочей пучине. Крис был единственным коллегой, протестовать против которого не хотелось совсем. — Отправь мне его адрес. Я сажусь в машину. — Леон двинулся к джипу, игнорируя ледяной ветер, бьющий прямо в лицо, и тот факт, что он до сих пор выглядел комично-глупо в отцовском костюме. И мысли его наконец сменили свой фокус на более привычный. Поймать того, кто навредил другим. Поймать того, кто едва не убил его близкого человека.

***

Натаниэль не спал. Вернувшись в лофт, он не стал снимать верхнюю одежду, как сделал бы любой разумный человек, войдя в теплые стены своего дома. Не было сил, и стены эти теперь не казались такими уж и теплыми. Ему было холодно, страшно, тоскливо. И все эти чувства были лишь частью того, что он ощущал. Ведь у этого чувства не было названия. Потеря близкого человека всегда влекла за собой падение в пустоту, что трудно было назвать жизнью. Было плохо. Было больно. И этот поцелуй, что окончательно спутал их отношения с Леоном, делал только больнее. Обдумать все, что творилось в его голове, не представлялось возможным. Не было сил даже на то, чтобы открыть глаза и мало-мальски подняться с дивана, дабы дойти до спальни. Он просто ждал. Ждал, что все пройдет само. Ведь контроль позорно опустил руки перед столкновением с реальной жизнью, жестоко бьющей под дых. А вот руки судмедэксперта расслабиться не могли. Тремор, что совсем недавно казался побочным эффектом, должным пройти спустя время, только усиливался. Врачи обмолвились о том, что анализы в пределах нормы, списывая всё на последствия передозировки. Но их гарантия давно пропустила свой срок. Дрожь не унималась, а наоборот, усиливала свое действие. Будто его прошибло током. Сегодня, кажется, даже через помутненное трауром сознание он начинал осознавать — этот «побочный эффект» не пройдет. Натаниэлю не хотелось быть одному. Не сейчас. Нужно было зацепиться за что-то. За малейшую деталь, должную вытащить его со дна и дать вдохнуть кислорода, что был перекрыт в тот самый момент, когда Леон оставил его одного на чертовой парковке. Однако размышления сейчас не были его сильной стороной. Он знал, кто нужен был ему в этот момент. Знал единственного человека, что мог сделать ему лучше одним своим присутствием, и, преодолевая тремор и тотальное отсутствие сил, он потянулся к карману пальто, выуживая телефон. Пару автоматических щелчков по сенсору, и в тишине просторного лофта раздались длинные гудки, а на экране белым сияли четыре терзающие душу буквы: «Леон». И вот гудки резко оборвались. Над названием контакта появились цифры счета времени разговора. И все же, кроме тишины, Андерсон ничего не услышал. Только молчание, что уже царило в машине по пути домой. — Алло, Леон? — безжизненно молвил судмедэксперт, вновь закрывая глаза. Из динамиков доносился уличный шум. Мартен был вне дома. А по тому самому скрипу старого двигателя было твердо ясно, что он находился за рулем. — Да… Привет еще раз. Что-то срочное? — нервный голос отозвался на его слова. — Прошу, приезжай ко мне. Я… — Натаниэль сглотнул, чувствуя, как теряет остатки контроля над собой и окончательно открывает душу тому, кто так и не открыл ему свою. — Я не могу выносить это одиночество. Пожалуйста, побудь рядом. В трубке вновь повисло тяжелое молчание, длящееся, кажется, с десяток секунд. Он только что показал слабость перед человеком, что ранее был последним, кто должен был ее увидеть. Он надеялся. Надеялся, что Леон приедет. Хотел, чтобы он приехал. Мечтал об этом как о единственном, что в данный момент пробуждало его сознание из густого мрака. Однако спустя недолгое время прозвучал ответ, схожий с окончательным толчком вглубь: — Слушай… Софи сообщила, где прячется Лоран… — Голос Мартена звучал шатко и совершенно неуверенно. Будто очередная отговорка, что он придумывал уже второй раз. — Встретимся как-нибудь потом, идет? Дрожь в руках усилилась настолько, что Андерсон практически выронил телефон на диван. От него отказались. По крайней мере, сейчас это было единственным, о чем он мог думать. Единственное, что приходило в его голову после всего случившегося. Где-то на другом конце города умирает его отец, около недели назад умер последний близкий человек в его жизни, а тот, кто обещал быть его защитой и опорой, просто-напросто отвернулся от него в самый трудный момент. — Когда? — единственное, что сухо смог вымолвить судмедэксперт. — Не знаю, — выдохнул Мартен. — У меня много работы, и я не один. Позвоню, когда освобожусь. Держись там. Пока. Из динамиков донеслись короткие гудки. Он сбросил трубку. Так жестоко и так быстро, что судмедэксперт даже не успел среагировать. Это был конец. Конец всему, что он представлял себе уже пару недель. Эти прикосновения, имя сестры за семейным столом и тот поцелуй, на который инспектор ответил — ничего не значили. Все чувства сузились до одной жирной точки, а после взорвались, словно начало вселенной. Несколько слез брызнуло из глаз как последствие этого взрыва, и с каждой секундой эти последствия взрослели в геометрическом масштабе. Он слишком долго сдерживал себя от выплеска мало-мальских эмоций. Слишком долго пытался казаться идеальным и слишком долго испытывал на себе американские горки инспектора. Дыхание стало сбиваться, превращаясь в тихие всхлипы. Он открылся тому, кто не может разобраться в собственных чувствах. Он доверился тому, кто не заслуживал этого доверия. А теперь расхлебывает собственные ошибки в полной мере. Но больше он не допустит этих ошибок. Не подпустит его к себе еще раз. Не покажет никому собственной слабости. Больше в его жизни не будет этой тахикардии, что, как оказалось, называется «влюбленность».

***

— Это ты с кем так? — усмехнулся Крис, распластавшись на пассажирском сидении. Его темно-русые волосы, обычно туго завязанные в хвост, сейчас растекались по обивке, а темно-карие глаза изучали смурное лицо Леона, ведущего автомобиль. Его короткий пуховик был непринужденно расстегнут, а из-под него торчала полицейская униформа. Кроули был расслаблен и будто обрадован новым делом, на которое его отправили с приятелем. В отличие от Мартена, что пару секунд назад сбросил трубку, слыша, насколько плохо его дорогому человеку. Ему было стыдно. До чертиков стыдно. Он чувствовал себя предателем или даже главным злодеем из фильма, что весь хронометраж казался другом. Душу рвало на части от того, что было слышно сквозь прерывающуюся линию связи: дрожащий голос и эта искренняя мольба о самой простой вещи от человека, кажущегося ледяной скалой для окружающих. Но не для него. Однако инспектор не оправдал ожиданий. Не выполнил собственного обещания о защите и сбежал в самый важный для Натаниэля момент. Ведь он мог приехать. Как минимум взять его с собой. Но ему было страшно. И боялся он не Андерсона или его действий, а самого себя. — Забей, — бросил Леон, не отворачиваясь от дороги, хотя перед глазами видел только измученное лицо, что лицезрел пару часов назад. — Неужели подружкой обзавелся, пока я на койке отлеживался? — продолжал донимать его Крис. И вот уже в третий раз Натаниэля принимали за его суженую. И почему-то желания и сил отвергать эту догадку коллеги больше не оставалось. — Что-то вроде того, — выдохнул Леон, выезжая из города. — Хочешь, дам совет? — Кроули достал из подстаканника банку энергетика, с шумом открывая металлическую крышку. — Ты бы был с ней помягче. Она же тебе не от скуки так поздно звонит. Значит, ты ей важен. А ты… Ну, в общем, хоть поговорил бы с ней… И тут на Леона нахлынула очередная волна стыда. Ему хотелось бы отрицать наличие чувств к Натаниэлю, хотелось бы сказать, что этот поцелуй был лишь ошибкой, сделанной на скопившихся эмоциях самого консультанта. Но он знал, что это не так, и всё, что ему требовалось для того, чтобы убедиться в мотиве всех этих прикосновений и взглядов, — так это чужие оценочные высказывания, произнесенные с полным непониманием ситуации. «Ты ей важен». — Я знаю, Крис. Я просто… — Он попытался подобрать слова, но все они разбивались об очередные рамки собственного сознания, так что к горлу подступил ком. — В общем, неважно. Скажи лучше, как там сын? Выиграл соревнования? И все же ответ коллеги он уже не слушал. Собственная исповедь в его голове звучала в разы громче, чем окружающие звуки: «Я просто беспомощный идиот, барахтающийся во всем этом дерьме добровольно. Делаю вид, что всё осталось как прежде… но нет. Он нужен мне, и я привязан к нему. Не так, как к Вилли… по-другому. Просто так не должно быть. Я чувствую себя… не так, как должен чувствовать. Но всё это, сука, меркнет, когда ему становится плохо. Какой же я мудак…»

***

Глубокая и дремучая ночь сопровождала тревожный сон Натаниэля. Он всё же смог сменить верхнюю одежду на привычную черную майку и серые треники, прилагая к этому непосильный труд. Упав на кровать, его веки стали тяжелыми, но окончательно уснуть так и не получилось. Его мучили абстрактные кошмары и частые пробуждения, будто нарочно мешающие спать после всех пережитых обстоятельств. И вот, в очередной раз его тревожные грезы оборвались. Но не потому, что психика перестала выдерживать. А потому, что где-то на тумбочке телефон заливался громким рингтоном. Сонная пелена тут же рассеялась, будто ее сбросили рукой. Спустя секунду он уже держал устройство в руках, рассчитывая увидеть на экране имя «Леон» с последующими словами о том, что он стоит у его двери. Но нет. Вместо этого он разглядел другие четыре буквы, что только усилили его тревогу: «Мама». Проведя дрожащим пальцем по экрану, Андерсон поднес динамик к уху, стараясь придать голосу бодрости и отнять всю ту тревогу, что ныне поселилась у него в груди. Однако получилось плохо. — Алло, мама, что-то случилось? — Сынок… Папа, он… — из трубки раздались тихие рыдания, а затем дрожащий голос огласил добивающую информацию: — Он умер. И это стало последним толчком, опускающим Натаниэля в пучину тьмы, поглощающей его с головой. Он ждал этого дня с четырнадцати лет. Знал, что он настанет в ближайшее время. Но он не мог ожидать, что смерть создателя станет настолько сильным ударом. Слез больше не осталось, поэтому он просто уставился перед собой, слушая, как мама распинается о дате похорон, организации и прочих аспектах, шмыгая носом. Отец был кошмаром их семьи. Его, мамы и тем более Сесилии. Однако вместе с ним в Андерсоне умерло что-то юное. Что-то, что однажды взрастило в нем того, кем он является сейчас. В данную секунду он испытывал на себе крайне необычный спектр эмоций: свобода, страх и тягучая тоска, перемешивающаяся с тоской по Кире и сестре. — Сынок, ты тут? — вдруг проговорила мама, заметив, что ее ребенок не проронил ни слова. — Да… Да, мама, я тут. — Судмедэксперт потер переносицу, сдерживая дрожащее дыхание. — Когда я должен прийти на похороны? — Во вторник, мой хороший. Приезжай к девяти домой. Я тебя встречу, — безжизненно проговорила Кассандра, издав последний всхлип. — Я понял, — выдохнул Натаниэль и, помолчав еще пару секунд, вымолвил: — Постарайся поспать, мама. И звони в любое время, я отвечу при первой же возможности. Проговорив с родительницей еще некоторое время, Андерсон наконец смог отложить телефон и вновь упасть на подушки, крепко закрыв глаза. Он с трудом понимал мать. Человек, что уничтожал ее и ее детей изо дня в день на протяжении тридцати лет, наконец почил. В ней должно проснуться облегчение. Хотя бы успокоение замученной души. Но она приняла его смерть с великим трудом. И все же сам Натаниэль знал отца гораздо меньше, чем его знала мать, а чувства в его груди были излишне схожи с теми, что выражала Кассандра. Безусловно, гибель создателя была только частью того, что сейчас разрывало его на кусочки, но где-то в глубине всего этого морока он наконец смог выдохнуть, ведь отныне его жизнь ни от кого не зависела.

***

Трасса до Оттавы слилась для Леона в единое целое. Бесконечные желтые фонари и снег, что во тьме ночи казался черным, создавали за стеклом машины грязную картину. Полтора часа под непринужденные разговоры Криса и мелодичное пересчитывание патронов в глоке слегка отвлекали от предстоящего задержания. Он не мог арестовать преступника в другой провинции, но если бы под мотель нагрянули сирены с красно-синими мигалками, вряд ли бы им удалось достать ублюдка из номера живым, а уж тем более — не поднять шумихи. Поэтому Мартен должен был задержать Лорана до того, как приедет местная полиция. — Третий этаж, четвертое окно слева, — вдруг выпалил Крис. Леон забегал глазами по окружению. Впереди возвышался небольшой мотель, свет в окнах которого давно погас. Кроме одного. Именно там, куда указал Кроули, легко было разглядеть ярко-рыжий затылок, копошащийся где-то у окна. Инспектор тут же сбавил ход. Ведь Рено ездил в его джипе и наверняка помнил, как он выглядел. Нельзя было привлекать внимания. — Вижу. Останавливаемся здесь? Подальше? — проговорил Леон, заранее сворачивая на обочину. — Да. Нас ждут на стойке. Двери автомобиля хлопнули, и коллеги направились к зданию, стараясь выбирать бесснежную дорогу, дабы в тишине ночной трассы хруст их шагов не был слышен. Весь путь, что оба держали в тишине, Мартен не мог перестать думать о том, как едва не потерял Натаниэля из-за этого ублюдка. Они так и не поговорили о мотивах Коллекционера. Изначально оба были слишком заняты другим, а после… случилось то, что случилось. Но расследование было лишь частью его переживаний. Ведь остальное пространство его раздумий занимал гнев, скопившийся после того, как его консультант едва не умер у него на руках. И вместо страха и тревоги, с каждым шагом, приближающим его к мотелю, в инспекторе просыпалась железная решимость. Крис толкнул входную дверь, и та со скрипом отворилась. Леон вошел следом, наблюдая, как встревоженное лицо плотного мужчины на стойке регистрации вдруг расплывается в улыбке облегчения. — Инспектор Мартен и сержант Кроули. Полиция Монреаля. — Проговорил заученную фразу Леон, быстрым шагом подбираясь к стойке. — Назовите ваше имя и как узнали о том, что гость — Лоран Рено. — Здравствуйте, господа, — залепетал мужчина. — Я Артур. Видел репортаж о нем по телевидению. Запомнил как-то имя… и вот смотрю, парень в капюшоне приходит. Лицо ужасно знакомое. — Артур заикнулся, но продолжил: — Даю ему свободный номер, он расплачивается. Я посмотрел на имя в терминале, а там… — Мы поняли, — перебил его Крис. — Какой номер? Владелец вдруг нырнул под стойку, выдвигая ящик, и спустя мгновение уже протягивал Леону запасной ключ от триста девятого номера. — Пожалуйста. Он там. Третий этаж, по коридору налево. — Артур указал пальцем на лестницу в углу и сглотнул. — Могу я… остаться здесь? Инспектор проигнорировал вопрос и лишь двинулся в указанном направлении, не обращая внимания на колотящееся сердце и разболевшееся плечо, таблетки от которого благополучно оставил в машине. Преодолевая лестницу через ступеньку, он заранее расстегнул кобуру здоровой рукой, думая о том, что Лоран будет сопротивляться. Однако как только он ступил на ровный пол третьего этажа, позади появился Кроули. — Глок? Серьезно, Леон? — он усмехнулся, подстраиваясь под его шаг. — Будешь мстить за себя? — Не буду, — проговорил Леон, сурово гипнотизируя дверь триста девять, что уже маячила перед глазами. — Но ужасно хочу за кое-кого другого. Крис хотел было что-то сказать, но Леон резко остановился прямо перед дверью, выставляя руку перед собой и преграждая дорогу напарнику. — Тихо, — шепнул Мартен. — Слышишь? И тут из-за двери раздался до боли знакомый голос, кажущийся излишне спокойным для того, кто оказался в ловушке: — Здравствуйте, инспектор Мартен, — проговорил Лоран, не открывая дверь. — Я вас заждался. Проходите. Инспектор напрягся, словно на него обрушилась лавина. Всё не могло быть так просто. Ни с тем, кто водил за нос весь отдел, пока убирал по одному человеку раз в пару дней. И именно сейчас решимость сменилась подсознательным страхом неизвестного. Достав оружие из кобуры, Леон подошел к двери, положил ладонь на ручку и, дождавшись кивка напарника, толкнул дверь, направляя пистолет перед собой. Однако картина в номере заставила вскинуть брови: на старой односпальной кровати спокойно сидел Лоран Рено, сложив руки на коленях, и неотрывно смотрел на того, кому еще совсем недавно целился в голову. В номере было чисто, будто в нем никто не жил, а на комоде все еще стояли лебеди из полотенец. Рено действительно ждал их. — Как ваше плечо? — надменно спросил он, переводя взгляд прямо в дуло пистолета. — Заткнись, сукин сын, — рявкнул инспектор, приближаясь. — О, не стоит так аккуратничать. Я полностью обезоружен. — Он поднял руки над головой, доказывая правдивость своих слов. — Можете просто надеть на меня наручники, и вместе подождем ваших коллег из Оттавы. Но несмотря на его речи, Леон не стал опускать оружие. Подойдя вплотную и приставив глок к виску Коллекционера, он кивнул Кроули, что тут же оказался рядом и, заломав руки Лорана назад, нацепил на него металлические браслеты. Ничего не произошло. Ни моментального отравления от прикосновения, ни подкрепления и последующей перестрелки. Только излишне спокойное выражение лица Рено и слишком неоправданно-простое задержание того, кто еще неделю назад хотел добить свою последнюю цель. — Звони в участок, Крис. Пусть приезжают на задержание, — устало выдохнул Мартен. Тот в мгновение достал устройство и, набрав пару цифр, принялся ждать срочного ответа.

***

Утро стало таким же тягостным, как и прошедшая ночь. Будильник неумолимо звенел уже пару часов, но Натаниэль просто не мог открыть глаза, дабы продолжать элементарную жизнедеятельность. Он остался один в мире, где каждый день подкидывал ему очередное препятствие, преодолеть которое в одиночку не представлялось возможным. Он не хотел вставать. Не хотел и не мог. Ведь именно сегодня жизнь либо обретет новый смысл, либо сведет его в могилу окончательно. Повторный полный осмотр и выявление тремора, что уже пару дней заставлял мистера Андерсона работать на износ. Подняв бренное тело с постели, пропитавшейся потом после тревожного сна, он тяжело пошаркал в ванную. В голове было пусто, а внутри будто не осталось ничего живого. Слишком много пережито. Слишком много упущено. Оказавшись в просторном кафельном помещении, Андерсон подошел к большому зеркалу, окруженному подсветкой. Взглянув на себя, легкая усмешка тронула его губы: бледная кожа стала почти белой, волосы, что еще вчера были идеально уложены, растрепались так, что местами превратились в небольшие колтуны, одежда промокла, а синяки под глазами стали настолько темными, что его общий вид стал напоминать не человека, взращенного в высшем обществе, а банального маргинала из бара друга Леона. О нет. Леон. «Я полный глупец, раз уж доверился его обещанию. Доверил свою жизнь человеку, что не изъявил желания оказаться рядом. Но что послужило причиной? Поцелуй? Я не хочу быть игрушкой в его руках. Не хочу, чтобы он вспоминал обо мне только по случаю собственного желания. Я лишь думал… это глупости». Смывая с себя следы тревожной ночи, Натаниэль не прекращал отгонять обсессивные мысли, так и норовящие пробраться в подкорку: «Ты никому не нужен», «Ты жалок», «Ты потерял контроль, как школьник», «Ты больше никогда не вернешься в судмедэкспертизу». Дыхание начало учащаться, а и без того дрожащие руки усилили свое движение так, что мочалка выскочила из них. Горячая вода перекрывала дыхание и учащала сердцебиение, а головокружение заставило ноги подкоситься. Он упал на кафель душевой, обхватив голову руками. Андерсон не хотел подобного исхода. Он ненавидел то, что сейчас происходит. Он ненавидел себя. Винил за то, что всё можно было исправить на корню. Винил, что не уберег Киру, Сесилию, потерял Леона, не сказал отцу последних слов. Пальцы сжали волосы, вырывая пару прядей с макушки, а слезы смешались со струей воды, продолжающей стекать по его телу. Нужно было что-то сделать. Очередная паническая атака, как и в тот день в отцовском доме. Ему так хотелось исчезнуть. Прекратить мучиться и просто кануть в небытие. Но он не был слаб и закрывать веки не собирался. Он должен был себе помочь, поэтому глаза стали цепляться за предметы в помещении, называя их вслух: — Раковина… Стеллаж… Ванна. Бритвенный станок. С каждым новым предметом паническая атака начинала отступать. Судмедэксперт продолжал изучать помещение, что видел тысячи раз. И наконец, когда дыхание восстановилось, он буквально вывалился из душевой кабины, с трудом поднимаясь на дрожащих коленях. Живо накинув халат, Натаниэль выскочил из ванной, не желая более оставаться в душном месте, где каждый уголок давил на его психику с невообразимой силой. Перед выходом он не смог найти в себе сил на идеальное облачение. Даже не высушил голову, вызывая такси. Надел первое, что попалось под руку, и выдвинулся из лофта, топя взгляд в пол. В такси он спал. Разбудил его учтивый водитель бизнес-класса, дожидающийся оплаты. Отдав мужчине пару купюр, Андерсон вышел из машины, чувствуя, как немеют уши от влаги волос и глубокого минуса на улице. В больнице было тихо и тепло. Только негромкие переговоры врачей, шуршание документов и запах спирта сопровождали его на пути к кабинету. Где-то внутри теплилась последняя надежда на положительный исход событий. Надежда на то, что ему выпишут сильные таблетки, отправят на реабилитацию и он сможет продолжать работать в штатном режиме. И эта надежда была последним, что заставляло его продолжать двигаться, пока он стучал в деревянную дверь. — Мистер Андерсон? — донесся приглушенный женский голос. — Входите. Судмедэксперт приоткрыл дверь, заходя внутрь на ватных ногах. Перед ним предстал небольшой кабинет в пастельных и древесных тонах: бежевые стены, стол из светлой древесины, стеллажи с медицинскими справочниками. А во главе всей этой картины сидела высокая женщина в белом халате, с белоснежной дружелюбной улыбкой и бейджиком: «Доктор Эклипс». — Добрый день, доктор Эклипс, — произнес Натаниэль, проходя вглубь помещения. — У меня назначен повторный осмотр после инсулинового отравления. — Я помню ваш случай, — тяжело выговорила та. — Проходите на кушетку. Обследование длилось недолго. Однако около часа его направляли из кабинета в кабинет для подробного сбора анализов. Всё это время он теплил тлеющую надежду на положительный исход обстоятельств. И всё же в кабинете у невролога глаза врача, устремленные прямо на его дрожащие руки, говорили больше, чем то молчание, с коим он отпустил его обратно к доктору Эклипс. И вот он сидит прямо перед женщиной, ожидая, что та должна сказать про его здоровье. Но уже несколько минут всё, что он слышал, так это тишину. — Анализы в норме, — выдохнула та. — Инсулин полностью выведен из крови. Вы огромный молодец, что так четко соблюдаете лечение. — А что касается… тремора? — с трудом произнес Натаниэль, немного поерзав на стуле. Доктор Эклипс замолчала, будто ребенок задал ей неудобный вопрос. Она еще раз пробежалась глазами по заключениям всех врачей и, будто нарочно, медленно произнесла: — Он не уйдет. Можно подобрать лечение… Но дальше Андерсон не слышал. Мир ушел из-под ног, оставляя его в прострации пустоты. Жизнь в мгновение потеряла оставшийся смысл. Отныне он безработен и больше никогда не возьмет в руки скальпель. Новость была сродни выстрелу и еще хуже передозировки инсулина. Сейчас он жалел, что тогда открыл глаза и не отправился в небытие перед тем, как пережить смерти, предательство и окончательное завершение карьеры. Карьеры, что он построил ради сестры. Карьеры, что когда-то бросила вызов его ненавистному отцу, что сейчас лежал на столе другого судмедэксперта. Натаниэль опустил взгляд на свои измученные дрожью и старыми ожогами ладони, наблюдая, как тремор с каждой секундой усиливается. Дальше он не помнил ничего. Помнил только то, что несколько раз прокручивал ключ в собственный лофт, ведь руки не давали сделать это с первого раза, и нес пакет с горой таблеток, должных успокаивать нервную систему, что, как оказалось, изрядно пострадала после передозировки.

***

Всё утро Леон провозился с задержанием Лорана. Спустя пару часов в мотель приехал наряд правоохранителей Оттавы, что активно возмущался и пытался привлечь к ответственности Леона за незаконное полицейское вторжение в другую провинцию, но Крис лишь показал согласие Софи, и те живо умолкли, увидев подпись вышестоящего лица. Лорана увезли, дабы транспортировать в участок, и отправили коллег домой. Мартен долго пытался разговорить Коллекционера на выведение мотива действий, но тот лишь молвил о том, что все всё узнают на допросе, и продолжал молчать. Однако инспектор знал, что допрос — это его прерогатива, что заставляло переживание отступать на второй план. И вот напарники едут обратно в Монреаль. Вымотанные, но чрезмерно счастливые завершением целой кровавой эпопеи одного из ублюдков, возомнивших себя богом. Крис включил какую-то радиоволну с глупой, но веселой попсой и в голос подпевал. Леон изредка смеялся над поведением приятеля, отбивая навязчивый ритм по рулю здоровой рукой. Но вот в кармане Кроули зазвонил телефон, перебивая звук из старой магнитолы. Леон выкрутил звук на минимум, продолжая вести машину. — Алло, дорогая, привет! — воскликнул Крис. — Представляешь, поймали ублюдка! Я скоро буду дома, Мартен подвезет. Инспектор старался не вслушиваться в личный диалог, но слышал прекрасно. В голову невольно полезли мысли о Натаниэле: что он сейчас делает? Как он вообще? Почему больше не звонит и не пишет? Чувство вины вновь окутало его со всех сторон, заставляя терять бдительность и проваливаться колесами в ямы на дороге. — Эй, Леон, ты звонил Софи? — вдруг поинтересовался Крис. — Жена спрашивает. — Нет… Еще нет, — будто опомнившись, ответил Мартен, наконец обретая фокус внимания на дороге. — Так позвони. Обрадуем женщину. Она нам премию выпишет. Но тебе-то уж точно. Не медля ни секунды, Леон затормозил на обочине. Крис продолжал о чем-то болтать с супругой, а сам инспектор хлопнул дверью машины, выходя наружу. В здоровой руке он держал телефон, на котором вскоре появилось имя «Софи» и послышались длинные гудки. Один гудок, два, пять, восемь. Короткие. Вторая попытка. То же самое. «Может, занята? Хер ее знает, что у нее там опять за работа».  Однако, несмотря на все эти мысли, изнутри его начинала сжирать тревога, что плотно ложилась на чувство вины касательно его консультанта. И вот он уже собирался садиться обратно за руль, но, взглянув на Криса, вспомнил его недавнюю фразу: «Ты бы был с ней помягче. Она же тебе не от скуки так поздно звонит. Значит, ты ей важен. А ты… Ну, в общем, хоть поговорил бы с ней…» Он больше не мог ждать в раздумьях о том, как он себя чувствует. Ему нужно было знать. Ему нужно было быть рядом. Схватив телефон крепче, он с твердой уверенностью нашел контакт «Нат» и нажал на кнопку вызова. Гудок, второй, третий… Из динамика раздался безжизненный голос: — Алло. — Нат, привет. Прикинь, поймали мы этого Лорана! Сейчас еду в участок, потом к тебе, идет? — на одном дыхании выпалил Леон. — Я рад, — всё с той же интонацией произнес Андерсон. — Но не стоит меня навещать. Обстоятельства больше этого не требуют. Леон нахмурился, а голос его сорвался на легкий смешок: — Это как? Не будешь рад меня видеть? — Наши отношения отныне вновь сугубо деловые, инспектор Мартен. — Голос прозвучал как удар, прямой и обезоруживающий. — А деловые отношения не предполагают личных встреч, вам так не кажется? И это заставило его ноги потерять опору. Как? После всего, что случилось? Зачем? Неужели он настолько провинился? Гнев, что только подстрекала тревога за Софи, вдруг вырвался наружу: — Так, значит… Прекрасно, блять. Ну и сиди один, как собака на привязи. Я, блять, и не вспомню про тебя! — воскликнул Леон, чувствуя, как сильнее начинает колотиться сердце. Ему хотелось вывести Андерсона на эмоции. Хотелось, чтобы тот накричал на него в ответ, отвел от него свою злость или же, наоборот, направил. Но получил он вместо этого совершенно спокойное: — Договорились. До свидания, инспектор Мартен. — С этими словами связь оборвалась, оставляя тяжело дышащего Леона наедине с утренней зимней тишиной. Спустя пару мгновений Леон оказался внутри автомобиля, с силой хлопнул дверью и в ту же секунду вжал педаль газа, сжимая руль обеими руками. Он злился. Но это не была злость на Натаниэля. Это была злость на себя, пусть ему и хотелось думать иначе. Мартен не смотрел на спидометр. Просто разогнал машину до максимальной скорости, тормозя лишь на поворотах. И, безусловно, это вызвало у Криса уйму вопросов: — Ты чего, мужик? Софи чего сказала? — Кроули с широко раскрытыми глазами вжался в сидение и лишний раз проверил ремень безопасности. — Завали, пожалуйста. Не говори ничего. Молчи, — прорычал на одном дыхании инспектор, до боли сжимая руль травмированной рукой. И напарник замолчал вплоть до приезда в участок.

***

Серые стены, запах табачного дыма и сырости вновь встретили их в стенах уже родного отдела. Леон оставил Криса в машине, дабы отчитаться перед Софи о завершении дела лично. А если называть вещи своими именами — только чтобы удостовериться, что с ней всё в порядке. Он мчал по коридору, не обращая внимания на столпотворение посреди холла и кучу косых взглядов. И вот дверь. Тяжелая и знакомая уже столько лет. Три стука и тишина. Мартен напрягся в разы сильнее, однако следом из кабинета послышался мужской голос, что заставил сердце инспектора биться в разы чаще: — Войдите. Тут же толкнув дверь, он опешил. Ведь в кабинете не было Софи. Был только Брайан Мерфи. Непосредственный начальник, что последние годы выкладывал на Леруа все свои обязанности, заставляя работать за двоих, и совершенно не появлялся в участке. Черные волосы зачесаны назад, густые брови и пронзительные янтарные глаза, грозящие испепелить собеседника. Верхние пуговицы его синей рубашки были расстегнуты, а в руках он вертел дорогие часы, будто снимая стресс. Все шторы на окнах в кабинете были распахнуты, а в воздухе больше не пахло дорогим табаком. Он проветрил. — Мистер Мерфи? Где Софи? — выпалил Леон, оглядывая впервые за несколько лет светлое помещение. — Я думал, ты мне скажешь, — вздохнул тот. — Мне позвонил патрульный. Сказал, что ее нет на рабочем месте. Пришлось, блять, подскочить. — Она не берет трубки, — встревоженно продолжил Мартен, проходя вглубь помещения. — Я знаю. Пытался до нее дозвониться. — Мерфи встал с законного места Софи, проходя к подчиненному. — Мне успели доложить, куда вы с Кроули ездили. Удачно? Инспектор стушевался. Как можно говорить о деле, когда Леруа не вышла на работу? Она не берет трубки, никогда не пропускала ни единого рабочего дня. И тут просто не пришла… Что-то случилось, но все упорно игнорируют этот факт. Однако перечить начальнику так, как изредка перечил Софи, он не мог. — Да, — буркнул Леон. — Завтра привезут в Монреаль. Я проведу допрос, и дело закрыто. Мерфи широко улыбнулся, видимо, представляя, какие заголовки будут в СМИ. — Молодец, инспектор. — Он отошел обратно к столу, копошась в ящике с документами и, видимо, проклиная Леруа за нарушение его порядков. — Черт… да где же…? Нашел. — В его руках появился белый плотный конверт без марок и опознавательных знаков. Вернувшись обратно на насиженное годами Софи место, он протянул конверт Мартену. — Держи. Награда за поимку и исправление заголовка, что ты создал неделю назад. — Сейчас? Но Софи… — начал инспектор, но был тут же перебит. — Мне некогда этим заниматься, Мартен. Надеюсь, она выйдет на связь и меня не будет здесь еще столько же, — проворчал Брайан. — Бери деньги и проваливай отсыпаться. Если придет что-то о твоих… — Он показал пальцами знак кавычек и прошептал: — «Наркоманах» — я наберу. Леон хотел сказать что-то еще. Хотел кричать, что Софи нет. Хотел, чтобы Мерфи выдвинул поисковую группу, но не мог осуществить свои желания. Не тогда, когда разгневанный сварливый начальник смотрел на него исподлобья. Поэтому выдохнув, он взял в руки конверт и, коротко поблагодарив Мерфи, вышел из кабинета. Довезя Кроули до дома, Мартен вновь остался в одиночестве, наблюдая, как напарника с объятиями встречают жена и маленький сын. Он вновь вспомнил Натаниэля. Вспомнил, как весь вчерашний день дрожали его руки, вспомнил, как он смотрел на него перед их разлукой, вспомнил дрожащий голос в динамике телефона. И ему стало дурно. Неужели от него так просто отказались? Неужели именно тогда, когда он начал осознавать, как много для него значит его консультант? Грудь сдавило, и на этот раз не от злости, а от всепоглощающей тоски по человеку, привязанность к которому зиждилась не на прожитых годах, а на том, что тот просто есть в его жизни. Теперь ему до одури захотелось обнять Андерсона и сказать, что он никогда не уходил. Сказать, что всегда был рядом, и признаться в том, какой он идиот. И, несмотря на все тяжелые слова и старое обращение его консультанта, он был твердо настроен на визит. Однако приходить с пустыми руками Леон не хотел. В памяти вспыхнуло воспоминание об обстановке квартиры Натаниэля. Огромный виниловый проигрыватель возле плазменного телевизора, коему он не придал особого значения. Это была идея.

***

Дорога до музыкального магазина не заняла много времени. Он с легкостью нашел ближайший в районе Плато-Мон-Руаяль. Внутри он долго задавал вопросы консультанту, что явно был удивлен выбору классической музыки таким человеком, как коп с кобурой на бедре. Однако он подсказал: Моцарт, Бетховен, Бах и кучу прочих именитых исполнителей, о которых Мартен слышал впервые. Набрал он, кажется, больше десяти, за что на кассе пришлось расплачиваться половиной наличных из того самого белого конверта. Но жалел ли он? Абсолютно нет. Положив купленное в крафтовый пакет, он прыгнул в машину, чувствуя, как сердце начинает колотиться все быстрее. Это была другая тревога. И подобное чувство он не испытывал, кажется, никогда. Оказавшись прямо перед знакомой высоткой, он толкнул тяжелую стеклянную дверь и наткнулся на статную пожилую женщину, что решала, пропускать гостей к своим жильцам или нет. Пролепетав какую-то песню про умирающую родственницу, Мартен сумел пройти и без зазрения совести направился к тому самому новенькому лифту, в коем уже был однажды. Кнопка с цифрой пятнадцать, дернувшаяся кабина, и вот он уже поднимается вверх, чувствуя, как потеют ладони, в которых он сжимал пакет с пластинками. Но всё же выйти ему пришлось, ведь спустя десяток секунд двери лифта распахнулись. Инспектор на ватных ногах вышел в коридор и поплелся к уже знакомому лофту в левой стороне, стараясь придать шагам уверенности. Но чувствовал он себя словно школьник перед выпускным балом, идущий к спутнице с цветами. Три стука, а затем кнопка звонка и ожидание. Натаниэль уже несколько часов неподвижно восседал на диване, разглядывая то, как сильно трясутся его руки, и в голове его крутилась только одна фраза доктора Эклипс: «Он не уйдет». И, что иронично, тремор был единственным, кто не ушел из его жизни. И единственным, кто проводит его на смертном одре. От этой информации хотелось кричать, как и от той, что Леон больше не появится в его жизни, ведь оба добровольно оттолкнули друг друга. И вдруг стук. Затем звонок. «Соседи? Их присутствие совершенно некстати…» Однако Андерсон поднялся с места, чувствуя, как ломит кости от долгой неподвижности. Медленным шагом преодолев расстояние до входной двери, он дернул за ручку, совершенно позабыв про детское правило «всегда смотреть в глазок». Толкнув плечом дверь, он ожидал увидеть соседей с просьбой о соли или почтальона, должного привезти приглашение на похороны. Но увидел… Его. Мартена, стоящего прямо перед его дверью и смотрящего на него с какой-то виновато-грустной улыбкой. Злость вскипела где-то внутри. Как он мог его бросить, затем послать к чертям, а теперь как ни в чем не бывало появиться на его пороге? Верхняя губа дернулась. — Уходите, инспектор Мартен. И забудьте дорогу в этот дом. — Он плотно закрыл дверь, провернув замок, но… уйти не смог. Прислонился спиной к двери и закрыл глаза, проклиная себя за эту слабость. Леон успел только моргнуть, когда бледное лицо Натаниэля мелькнуло перед его глазами. Неужели он настолько провинился? Хотя он и без того об этом знал, за что ненавидел себя наравне со всеми преступниками, что встречались ему на пути. Ведь закон он не нарушал. Нарушил он доверие близкого человека, заслужить которое оказалось тяжелее, чем приходилось думать. — Нат… Ты это… прости… — проговорил он, подходя ближе к двери. Он слышал прерывистое дыхание. Он всё еще тут. И всё же вместо ответа Мартен услышал только молчание. — Я с подарком. Открывай. И снова тишина. Глубокий вздох сорвался с его губ, когда ответа не последовало. — Ладно… — молвил инспектор, ставя пакет на пол и опираясь плечом о деревянную поверхность двери. — Тогда я скажу всё, что хотел, и уйду. А ты сам решай: верить мне или нет. Он набрал в легкие больше воздуха, прислоняясь макушкой к древесине и закрывая глаза: — Я круглый идиот, Нат, — начал он, чувствуя, как голос начинает подрагивать. — Обещал быть защитой, а оказался главным предателем, и я об этом знаю. Бросил тебя вчера, бросил сегодня… защитник херов… — Он усмехнулся, проводя пальцами по поверхности двери, где по логике вещей должна была быть его рука. — Но знаешь, почему именно я идиот? Не только потому, что не выполнил обещание. А потому, что так просто отказался от тебя. Ты важен мне. Пиздец как важен, Нат. — Он сделал паузу, унимая дрожь в голосе, что с каждой секундой только усиливалась. — И если бы полгода назад мне сказали, что я буду стоять у твоей двери и умолять тебя простить меня… я бы послал этого человека ко всем чертям и обсыпал бы матом… но вот я здесь. Не потому, что меня мучает совесть, а потому, что я осознал, что ты не просто мой консультант. Ты ближе. Гораздо. И пожалуйста, когда я уйду, возьми пакет под дверью. — Он наконец с трудом отлип от двери, гипнотизируя не дрогнувшую ручку. — Я пошел. Пока, Нат… Береги себя… Натаниэль слышал всё. И с каждым словом его сердце сжималось так, будто к нему подносили паяльник. Оно горело. Это не было признанием в любви. Это не было очередным обещанием. Но это было то, что он хотел услышать. «Ты важен мне. Пиздец как важен, Нат», «потому, что я осознал, что ты не просто мой консультант. Ты ближе. Гораздо». И вдруг вся злость на Леона испарилась и канула в Лету. Осталось только то самое чувство, что он испытывал все эти дни, вперемешку с облегчением и осознанием — он больше не один. Тут же распахнув дверь, он уставился на кудрявый затылок. Слова не собирались в единые предложения, поэтому он просто глотал ртом воздух, стараясь переступить через гордость. Но слова его прозвучали жестче, чем ему хотелось бы из себя изречь: — Ты правда считаешь, что твои извинения затмят всё то, что творилось со мной всё это время? Леон обернулся, услышав голос Андерсона, что звучал гораздо мягче, нежели пару минут назад. Однако выказывать радость было не время. Он натянул серьезную мину и, обернувшись на звук, оперся спиной о стену коридора. — Нет. Я знаю, что поступил как последний мудак, и не пытаюсь выпросить твоего прощения… я просто сказал. Так, как посчитал нужным. Натаниэль оперся плечом о дверной косяк, кидая суровый взгляд на Мартена. Ему хотелось кричать и наконец рассказать всё, что лежало на душе. Но чертова гордость не давала и повода высказать всё то, что хотелось сердцу. — Ты обещал защитить. Обещал быть рядом. А что в итоге? Убегаешь, как только… что-то идет не по плану? — Он не осмелился упомянуть поцелуй, излишне повлиявший на них обоих. — Послушай, Нат… — выдохнул инспектор. — Я знаю, какой я мудак, я просто… И тут двери лифта распахнулись, а изнутри донесся досадливый мужской голос: — Почему этот сраный лифт постоянно останавливается не на нашем этаже? Из-за металлических дверей вышел парень с растрепанными волосами, одетый в короткий пуховик, кажется, совершенно ему не по размеру. Он хотел было двинуться к лестнице, но застыл, увидев сложившуюся картину: двое взрослых мужчин стоят практически вплотную, смотря друг на друга глазами, полными неописанных чувств и терзаний. Оба вскинули взгляд на нового присутствующего, пока тот с неловкой ошарашенностью бегал глазами между обоими. — Нахера ты вышел? — раздался второй мужской голос, и вслед за ним появился еще один парень, издалека как две капли воды схожий с первым. Было несколько отличий: карие глаза, аккуратная прическа и строгое пальто вместо широкого пуховика. Парень вышел вслед за спутником и, оглядев сложившуюся картину, лишь закатил глаза. А вот инспектор, чувствуя, как нервозность всё крепче сжимает его в свои оковы, не мог отмалчиваться. Скрестив руки на груди, он придал виду максимальной серьезности и, понизив голос до баритона, кивнул на младших парней, стоящих в дверях лифта: — Что надо? Парень в пальто тут же двинулся обратно, но, завидев, как его спутник продолжает неловко стоять на месте, схватил его за запястье и утянул за собой в кабину. — Пошли. На пары опоздаешь, — недовольно буркнул тот, таща за собой безвольное тело. Как только металлические двери захлопнулись, Леон выдохнул, возвращаясь в прежнее русло. Ему было больно. Не из жалости к себе или Натаниэлю, а от того, как выглядел его консультант. Как дрожали его руки, как побелело и без того бледное лицо, и как на вечно идеальной коже залегли глубокие синяки. Ему захотелось обнять его. Непреодолимо сильно. И он сделал шаг вперед. — Расскажешь мне то, что хотел? Пожалуйста, — изнеможенно после бессонной ночи вымолвил Мартен. Натаниэль различил это движение. Этот шаг, сокращающий и без того малое расстояние. И сердце его пропустило удар, а затем екнуло, будто замещая этот пробел. Конечности онемели, но гордость не позволяла броситься в объятия инспектора. — О, я расскажу. У меня умер последний близкий человек. Я не мог существовать в привычном понимании этого слова. Я не мог спать, есть. Всё, чего я хотел, так это увидеть тебя. Но ты предал меня, Леон, ты… — Но он не закончил. Ведь спустя мгновение Леон сделал последний шаг, а руки его обвились вокруг ребер Андерсона, прижимая его к себе. Он вдруг ощутил, как переломанный нос утыкается в его шею, а поврежденная рука подрагивает от боли. Леон был здесь. Рядом. Признал, что не прав, и обнимал его, будто в последний раз. Гордость растаяла вместе с ним самим. Дрожащие ладони неуверенно обхватили его плечи, а щека прижалась к макушке Мартена, словно исполняя единственное желание, маячившее у него в голове с момента в юридической фирме. Горячее тело инспектора в очередной раз обогревало его, но на этот раз не от физического холода, а от того, что поселился в его душе. Как только Леон ощутил на себе это неуверенное прикосновение дрожащих рук, он смог выдохнуть. Сейчас он окончательно наплевал на все слова отца о правильности, на собственные установки и то, как сильно колотились сердца их обоих. Всё, что ему хотелось, так это знать, что с его консультантом всё в порядке. Знать, что он смог помочь, знать, что рядом с ним есть кто-то. И, к счастью, этим кем-то был он сам. — Отец умер, — выдохнул Андерсон ему в макушку. — Сегодня ночью… А утром… — Он крепче сжал инспектора в объятиях, чувствуя, как голос начинает подрагивать. — Я узнал, что тремор перманентный. Я больше не возьму в руки скальпель, Леон… И Мартен не стал отвечать. Не смог. Он чувствовал эту дрожь на своей спине и теперь знал, что она не уйдет. Понимал, что для Натаниэля, строившего карьеру как смысл жизни — это конец эпохи. Тяжелый и резкий. Как ядерный взрыв, опустошающий его сознание. Вместо лишних слов он лишь крепче сжал его в объятиях, наплевав на боль в плече и все те блоки, что были плотно установлены в его голове. — Тише… — прошептал он, проводя ладонью по его позвоночнику. Он не мог говорить слов утешения. Их просто не нашлось. Единственное, на что он сейчас был способен, так это на то, чтобы просто быть рядом. — Во вторник похороны, а завтра… я заберу вещи из морга и подам официальное заявление на увольнение. — Андерсон судорожно выдохнул, зарываясь носом в светлые пряди. — Я не хочу, понимаешь? Не хочу быть на этих похоронах. Не хочу, чтобы моя карьера… так глупо заканчивалась… — бесконечный поток сбивчивых слов не прекращал выливаться из его уст, будто вода, сильным напором вырывающаяся из прорванной плотины. — Не иди. Завтра я помогу тебе собрать вещи, и мы… — Он замялся, понимая, как могут звучать его следующие слова. Однако отныне ему было плевать. Он просто хотел быть рядом. — И мы сходим куда-нибудь, отвлечем тебя. Вместо похорон. Хочешь? Натаниэль тихо рассмеялся, открывая влажные глаза: — Хочу. — Он провел большим пальцем по больной лопатке, чувствуя, как напрягаются израненные мышцы под его прикосновением. — И всё же вещи я соберу самостоятельно… Мне нужно побыть там в полном одиночестве. — Он сделал глубокий вдох, чувствуя, как от Леона пахнет морозом и табаком, который ранее вызывал в нем только ненависть, но сейчас… — А затем сходим в хороший ресторан. Я давно не пил у них кофе. Мартен поймал волну тоскливого веселья и издал звук, нечто среднее между выдохом и смешком: — Как скажешь. — И в этот момент он неосознанно опустил голову к его плечу и прислонился губами куда-то подле шеи. Не целуя. Пока нет. — Просто знай, что я больше не уйду, как еблан. Я рядом, Нат, слышишь? — Слышу, — тихо выдохнул тот, чувствуя, как по телу разливается волна мурашек от этого невесомого прикосновения. Он рядом. И вдруг, словно в самых банальных сценариях, из кожаного бомбера Леона раздалась навязчивая мелодия рингтона, разрушая сложившийся момент вдребезги. Мартен не отпрянул. Лишь опустил одну руку со спины Натаниэля в карман и, достав телефон, вгляделся в экран. «Брайан Мерфи». И вдруг тревога подкатила к горлу с новой силой. Он напоследок провел ладонью по спине своего консультанта и, мягко отпрянув, провел большим пальцем по экрану, принимая звонок: — Да? — раздраженно бросил Мартен, ненавидя сейчас всё и всех. — У меня новости, инспектор, — проговорил начальник, по всей видимости, явно не довольствуясь информацией. — У твоих «наркоманов» новая жертва. Адрес отправил. У тебя двадцать минут. Леон устало потер переносицу, наконец отступая от Андерсона на шаг. — Понял… — прохрипел он. — Буду. — С этими словами он сбросил трубку, переводя взгляд на своего консультанта. — Работа? — Натаниэль шмыгнул носом, а на губах его расплылась легкая, усталая улыбка. — Работа, — ответил Мартен на тяжелом вздохе. — Поспи пока. И набери, как проснешься, идет? — Договорились.

***

Дорога не заняла много времени. Адресом послужила набережная, что уже однажды присутствовала в деле Лорана. Однако на этот раз это был другой ее конец. Леон оказался там быстрее срока, данного ему Мерфи, и теперь пробирался к месту преступления, обходя зевак и репортеров. И снова желтая лента, предъявление удостоверения и быстрая проходка к месту преступления. Сил на злость почти не оставалось, его клонило в сон, словно после конской дозы снотворного, ведь не спал он больше суток. Шаги были тяжелыми и медленными, однако на душе сияло тепло после того разговора, что произошел между ним и Натаниэлем. Он медленно подбирался к зоне, окруженной полицейскими, и, вглядевшись в жертву, побледнел. Ноги подкосились, и он потерял равновесие, едва не упав на колени. — Нет… — неосознанно прошептал он себе под нос. — Сука, нет… Руки задрожали, а дыхание участилось, словно он только что пробежал марафон. Его вдруг пробила острая боль осознания и ненависть ко всем тем, кто ранее проявлял такое показное равнодушие.  Ведь вместо незнакомого ему человека на месте преступления лежал труп задушенной Софи.