Коллекционер

Утро встретило Леона полным непониманием, в какой момент он уснул. И непонимание это сопровождалось кошмарной головной болью и колоссальной сухостью во рту. Где-то неподалеку во всю глотку кричал будильник, выставленный на шесть утра каждого дня, отчего голова трещала в разы сильнее. Нужно было открыть глаза, однако веки поддавались с великим трудом. Вместо полноценного пробуждения Мартен попытался пошевелить рукой, дабы нащупать разрывающийся телефон. Но с величайшим удивлением осознал, что ладони его сжимают мягкую ткань, а голова уложена не на подушку, а на что-то твердое… или кого-то? Все же осилив подъем тяжелых век, он разлепил глаза, уставившись прямо перед собой. И, завидев, что его руки плотно сжимают в объятиях Натаниэля, а что-то твердое под щекой — это его плечо, в его голову вспышками пришли воспоминания прошлой ночи. Вилли, слушающий его бессвязную речь, а затем и Андерсон, сидящий перед ним на коленях, а после выслушивающий его нытье. Жгучий стыд накрыл его с головой от осознания, что всего пару часов назад он рыдал в плечо своему… кому? И все же стыд перекрыла очередная раздирающая волна всепоглощающей тоски. Софи убили, и, кажется, он будет помнить об этом всю оставшуюся жизнь. Горевать о ней до самой старости. По крайней мере, сейчас он думал именно так. От очередной волны стыда и горя он наконец смог пошевелиться, отнимая руки от тела, укутанного в тяжелое пальто, как в одеяло. Однако голос Натаниэля заставил замереть. — Доброе утро. — Но голос этот осекся на полуслове. Добрым его назвать было трудно. — Точнее, утро, Леон. По правде говоря, Андерсон проснулся задолго до звонка будильника. Тревожные, абстрактные сны вновь подступили из-за спины в самый неподходящий момент. Все это время он боялся пошевелиться, дабы не потревожить сон отчаявшегося инспектора. «Ему как никому другому требуется сон. И, если говорить начистоту, мне совершенно не хочется прерывать долгожданный момент, когда эмоциональные качели остановились на ноте, что меня более чем устраивает». Однако звон будильника заставил Натаниэля стиснуть челюсти. Вместе с сонной негой, что все еще не отпускала его, пришла невообразимая тревога. Сегодня ему предстоит перевозить вещи из морга, и после всего случившегося ему нужна будет помощь Леона. Не потому, что ему в тягость поднимать коробки. Его сил было вполне достаточно для этой задачи. А потому, что он просто не мог оставить его одного. — Утро… — неловко буркнул Мартен, потирая слипающиеся глаза. Уже некоторое время он располагался на другом конце дивана, чувствуя катастрофическую неловкость. Однако он все еще ощущал на себе тепло разогретого шерстяным пальто тела. И именно этот фактор заставлял воспоминания о прошлой ночи крутиться в голове подобно смерчу, сметающему все на своем пути. Не говоря ни слова, Мартен поднялся с насиженного места и, не обращая внимания на сухость во рту, быстрым шагом двинулся в комнату, параллельно отключая будильник. Сейчас ему совершенно не хотелось вести разговоров о прошедшей ночи. Возможно позже, но не сейчас. Причина подобной спешки была очевидна — сборы на работу в отныне ненавистный ему отдел. На самом деле, инспектор подумывал о переводе в другой. И все же прежде стоило завершить незаконченные дела, излишне потрепавшие его жизнь и душу. Натаниэль же успел лишь пару раз моргнуть, прежде чем Леон скрылся из его поля зрения. Им срочно нужно было поговорить. Обо всем. О том, что произошло в библиотеке. О том, что Мартен продолжал свою игру в горячо-холодно даже после того, как извинился. И, что было интереснее всего, о причине подобного отношения. Ведь Андерсон отчетливо заметил его налившиеся кровью уши. И как только инспектор вновь появился в гостиной, он, не говоря ни слова, поднялся с места, направляясь прямиком к проходу в коридор, блокируя ход к отступлению. — Ты обещал мне разговор, Леон, — мягко начал он. — Помнишь свои слова? «В другой раз». Я считаю, в данных нам обстоятельствах лучшего времени просто не найти. Мартен замер, чувствуя, как от одного взгляда серых глаз его уши вновь начинают гореть. Он замялся у прохода, бегая глазами между лицом Натаниэля и входной дверью, маячившей за его спиной. — Нат, у меня слишком много работы… Допрос Лорана, прочее… — Но договорить он не успел, ведь мягкий, но как прежде бархатистый голос перебил его на середине. — Хочешь снова сказать «в другой раз»? — Да. — Собрав всю оставшуюся уверенность, выдал инспектор. — Твое «в другой раз» значит никогда, — отрезал Натаниэль, опираясь плечом об арку, — меня это не устраивает. Леон нахмурился, чувствуя, как с каждой потраченной минутой степень смущения только возрастает. Он переживал горе, всю ночь сжимал в объятиях своего консультанта, однако сам не мог разобраться в том, что чувствует. Ведь в моменты вынужденной, и не только, близости ему явно было плевать на мнение отца. Но когда к нему возвращалась ясность ума, от одних его касаний по телу будто пускали сотни вольт, заставляя отпрянуть. Исключением стали те объятия в холле дома Андерсона. Тогда фактором его отрезвления стала лишь гибель Софи, о коей он узнал спустя десятки минут. Слишком уж сильно на него влияло присутствие бывшего судмедэксперта. И Мартен знал причину. Вот только говорить об этой причине вслух не хотелось совершенно. И все же он понимал мотивацию Андерсона. Между ними скопилось слишком много невысказанных слов. Слишком много напряжения, бросающего в пот при одном лишь присутствии друг друга. Но если была возможность отложить этот диалог на потом, Леон обязательно бы ей воспользовался. — Нет, Нат. В другой раз — это значит тогда, когда у меня станет меньше работы. — Он скрепя сердце протиснулся в оставшееся пространство между плечом своего консультанта и деревянной аркой. — Мне нужно бежать, и еще тебя подвозить. Мерфи опоздания прощать не будет. На этих словах кадык Мартена дрогнул. Софи прощала. Всегда прощала. И все же Натаниэль не поменялся в лице. Он лишь прошел по коридору вслед за инспектором, останавливаясь прямиком перед ним и наблюдая, как тот завязывает шнурки на своих берцах. — Отлично. Пусть будет так, как ты желаешь, — проговорил он абсолютно ровным голосом. — Тогда, раз уж с сегодняшнего дня у меня предостаточно свободного времени, я зайду к твоему другу. Вилли, кажется? — Чего? Нахера? — вдруг напрягся Леон, слишком туго затягивая шнурки на ботинках. — О, раз уж мне не с кем обсудить то, как ты всю ночь ютился на моем плече, сжимая меня в объятиях, я обращусь к тому, кому будет интересно узнать о подобных подробностях, — отчеканил Андерсон, спокойно поправляя пальто перед выходом. — Ты не посмеешь, — возмутился Мартен, живо разгибаясь. Только не Вилли. Только не тот, перед кем его образ старшего, сурового копа был сильнее всего. — Еще как посмею, — ухмыльнулся консультант, наблюдая, как на лице инспектора отражается самый настоящий шок. — Думаю, твой близкий друг будет рад услышать, что у такого… сурового копа все в порядке в личной… — Перестань, — перебил его Леон. — Это манипуляции? — Можешь считать так. — Натаниэль кивнул в сторону входной двери, не стирая с лица легкой ухмылки: — Ты уже опаздываешь, Леон. Нам следует поторопиться. Леон почувствовал, как эмоции заставляют его руки подрагивать. Это не была злость, которую он испытывал почти каждый день. По правде говоря, за все то время, что он сближался с Андерсоном, это его качество начало уступать пониманию чужих взглядов и трезвости ума. Однако это чувство можно было сравнить с ощущением загнанности в угол. Когда бежать некуда и все, что оставалось, — это сдаться в чужие руки и дать обещание, которое он больше не посмеет нарушить. — Блять, ладно, — процедил Мартен, открывая входную дверь. — Обсудим все, что хочешь. Но Вилли ни о чем не узнает, понял? — Прекрасный выбор, — протянул Натаниэль, направляясь следом. — Забери меня из морга в семь. Осуществим тот самый ужин, о котором ты говорил мне еще вчера. — Идет, — недовольно буркнул инспектор, закрывая дверь на ключ.

***

В машине было тихо. На удивление, пробок на пути практически не встречалось. Леон, все еще переваривая информацию о предстоящем разговоре, не мог выдавить из себя ни слова, дабы начать мало-мальски содержательный диалог, разряжающий тишину, что казалась ему напряженной. И все же напряженной она казалась только ему. Ведь Натаниэль был излишне доволен собой. Он с упоением смотрел на то, как глаза Леона не блестели, словно стекло, а наоборот, судорожно бегали по проезжей части, видимо, гоняя в голове представления о предстоящей встрече. Но вдруг тишину все же нарушил тихий голос Мартена: — На тебе мой шарф. — констатировал факт он, заворачивая в тихий район, где был расположен морг. — Да, — спокойно ответил Андерсон, не отнимая взгляда от инспектора. — Когда ты вдруг пропал, я посчитал, что такой малый элемент твоего присутствия облегчит ту тревогу, которую я испытал. Затормозив на светофоре, Леон на секунду закрыл глаза. Чувство вины смешалось с горем и стыдом, что сопровождали его все утро. И снова он подвел его. Не брал трубки, напился встельку, наговорил, как ему казалось, лишнего… и все за один чертов день. — Ты это… прости, — выговорил он на тяжелом вздохе. — Есть другие вещи, за которые тебе стоит извиниться, Леон, — тихо молвил Андерсон, наконец разворачиваясь к окну, — однако об этом мы поговорим вечером. — Да… Поговорим, — выдохнул Мартен, въезжая на узкий подъезд к моргу. Остановив джип на обочине, инспектор разблокировал двери, выпуская своего консультанта наружу. В голове творилась полная неразбериха, заставляющая грудь сжиматься от боли. И все же вечер в том ресторане, о коем упоминал Натаниэль, случится с достоверной точностью. И он не знал, что ему нужно будет говорить. — Позвони, как закончишь, — тихо сказал он, наблюдая, как бывший судмедэксперт покидает автомобиль, дабы окончательно оставить свою должность. — Приезжай, как выдастся минута, — парировал Андерсон, с проницательностью заглядывая в голубые глаза. — Идет, — попытался улыбнуться Леон, но вышло с трудом. Дорога в участок сопровождалась всепоглощающей тревогой. Впереди у Мартена стоял допрос Лорана, наверняка уже ожидающего его за тонированным стеклом. Однако без Софи этот допрос казался лишь фарсом перед СМИ. Его вина была очевидна: как минимум за покушение на должностное лицо, как максимум — за попытку убийства гражданского. Однако делу нужно было его признание. И Леруа, что когда-то взвалила на себя столько работы по делу Коллекционера, не увидит того, кто доставил ей столько хлопот. И от этого понимания ком подступил к горлу. И вот дверь джипа захлопнулась прямиком на парковке перед участком. Леон на ватных ногах оказался внутри. Еще утром, перед сборами, он натянул черную толстовку, и каково же было его удивление, когда в коридоре он заметил десятки сотрудников, облаченных в траурный цвет. По Софи скорбели все. И, несмотря на недовольство халатным отношением к работе его коллег, губы инспектора тронула легкая улыбка. О ней помнили, и сейчас это было самым главным. На дрожащих ногах Мартен оказался прямиком перед знакомой дверью. Три стука и до жути раздирающий грудь мужской голос: — Входите. Он не знал, кто стоит за дверью. Софи всегда различала его шаги. Каждый раз. Дверь распахнулась с привычным скрипом, и все же картина перед глазами привычной не казалась. Запах табака и женских духов окончательно выветрился, а шторы на окнах впускали достаточно света для разрушения обычного полумрака. Инспектор тяжело вздохнул, проходя вглубь. — Здравствуйте, мистер Мерфи, — выговорил он, тупя глаза в пол. — О! Мартен. Даже не опоздал. — Брайан усмехнулся, поднимаясь со стула, принадлежавшего его заместительнице. — Твой… как его… Лоран — ждет в допросной. — Понял, — проговорил Леон, отступая на пару шагов и набираясь решимости для допроса. И все же, как только он развернулся, чтобы покинуть кабинет, внезапно ставший чужим, в спину врезались тяжелые слова: — Соболезную твоей потере. Софи не заслужила этого. — Да… Не заслужила… — тяжело процедил Леон, чувствуя, как тоска растет. Соболезнования лишь давили на больную рану, заставляя ее кровоточить в разы сильнее. Мерфи мог промолчать, мог сказать что-либо другое либо упомянуть Софи в нейтральном ключе. Но он выбрал то, что словно нож вонзилось в спину, мешая сосредоточенности на допросе.

***

Тяжелая металлическая дверь допросной захлопнулась за Леоном с глухим щелчком. Последние слова начальника все еще врезались в сердце, заставляя смотреть сквозь пространство, а горе вперемешку с полнейшей неразберихой касательно Натаниэля в голове мешало сосредоточиться. Однако ему нужно было нацепить суровый вид важного полицейского, дабы не упасть в грязь лицом перед тем, кто методично убирал по одному неугодному ему человеку. Прямо за столом, по центру серой комнаты, сидел Лоран. Его спина была идеально прямой, а вид — излишне расслабленным, словно впереди его ждал не проигранный с великой вероятностью суд, а поход в кафе с женой и детьми. Глаза его тут же ринулись к Мартену, а губы расплылись в самодовольной улыбке. — О, инспектор, я вновь ожидал вас с нетерпением, — излишне спокойно проговорил Коллекционер. Леон лишь поморщился. Ему было противно от осознания, что такая самодовольная улыбка касается губ человека, убившего четверых людей и покусившегося на пятого. У него явно была причина. Но какая? — Надеюсь, ждали вы недолго, — с нотой иронии произнес он, усаживаясь на допросный стул. — Хотите поговорить о моем комфорте? — ухмыльнулся Рено, неотрывно следуя взглядом за Мартеном. — Хочу поговорить о том, как вы грохнули четверых человек, а потом покусились на сотрудника полиции и судмедэксперта. Леон сомкнул руки в замок на столе, чувствуя боль, чья сила была явно меньше вследствие выпитых обезболивающих. Уверенность набирала обороты. Ведь теперь у него была единственная цель — наказать того, кто практически погубил его консультанта и ту, о ком Софи хлопотала больше всего. — Я с радостью поведаю вам о причине, — излишне спокойно вымолвил Лоран. — Дело в том, что двенадцать лет назад в одной галерее произошел пожар. И моя давняя подруга стала его свидетельницей. А наставник сгорел вместе с проклятым местом. И именно после этих слов в голове Мартена все окончательно встало на свои места. Он был прав. Все его догадки, все, что он нашел на непроверенных сайтах и в источниках, — кристально чистая правда. Сесилия — близкая подруга Коллекционера. А его убийства… — И вы мстили, так? — выпалил Леон, не дослушав. — Все верно, — выговорил Лоран, не пошевелив ни единой мышцей. — Уильям Келли сокрыл подробности пожара, Вэнш подделал подписи и печати, Такер решил, что жизни его семейки дороже, чем его собственная, а девчонка… лишняя свидетельница. Лицо Мартена оставалось непроницаемым, словно кремень, отточенный водой. И все же где-то внутри взорвался маленький салют, разжигая злость в совокупности с пониманием. Жестокая месть тем, кто сокрыл правду, о коей кричала Сесилия, и подробности смерти его наставника. Но убивать ради возмещения психологического ущерба — это повадки монстра или, как его прозвали в узких кругах, психопата. Однако инспектора излишне волновал другой пункт дела Коллекционера. Натаниэль, теряющий жизнь у него на руках. О нем Лоран умолчал. — А с судмедэкспертом что? — выпалил он, напирая корпусом вперед. — А это отдельная история, инспектор Мартен. — Рено выдохнул, и улыбка с его лица спала. — Он — братишка моей Сесилии и по совместительству — мой одногруппник. Долгое время мы поддерживали друг друга после горькой потери… Но позже выяснилось, что его папаша, как подлая крыса, заплатил таким, как вы, крупную сумму, чтобы смерть его дочери замяли и… — он показал кавычки пальцами, — «чтобы она не позорила честь семьи». Мое мнение об органах предельно ясно. Я ненавижу таких, как вы, инспектор Мартен. Ваши глаза закрыты банкнотами, и по-настоящему тяжелые дела вам не по зубам. — Он выдохнул, наконец отводя взгляд. — А что касается Натаниэля… он был моей главной, несбывшейся целью. Его сестру убили, а он… И тут Леон не выдержал, чувствуя, как от одного упоминания его консультанта в подобном ключе его пальцы плотнее сжимают ткань черных джинсов. — А он выбрал другой путь, Лоран, — перебил его Мартен, заглядывая прямиком в глаза. — Выбрал помогать людям честно, в отличие от бывших работников, что сгубили его сестру. И его путь вызывает уважение. А ваш — только презрение. И тут губы Рено вновь растянулись в самой настоящей самодовольной улыбке. Кажется, подобная реакция инспектора лишь позабавила его. — О, так вы осведомлены? — Он ухмыльнулся, вновь заглядывая прямиком в его глаза. — Так чего же не поймали меня раньше? А, инспектор Мартен? Коллекционер осознанно давил на больное. На то, что все это время тревожило Леона сильнее всего. Жертвы, коих он мог не допустить, оказавшись на шаг впереди. И, как ни иронично, только на жертве, что должна была стать последней, он смог оказаться рядом. И именно эта жертва была ему ближе каждого, кто ненароком попадал в его жизнь. — Неужели ваш… напарник не удосужился осведомить вас о моем присутствии в их с сестрой деле? — продолжал Рено. — Вопросы здесь задаю я, — выпалил Мартен, чувствуя, как с каждой секундой его плачевное состояние лишь усугубляется. — Откуда яды достали? — Все чересчур просто, — вздохнул Лоран, так и не получив прямой реакции на свои манипуляции. — О’Двонт скинул на меня всю работу с инвентаризацией. Долго же мне пришлось ему прислуживать, чтобы втереться в доверие… и вот одним замещением пары цифр отчеты попадали в пределы нормы, а я… — он провел языком по нижней губе, будто наслаждаясь собственной исповедью, — а я получал то, что требовалось. Рено откинулся на спинку стула, наконец окончательно расслабляясь, его последние слова сбивали с толку и вносили долю понимания в запутанное дело. — Но я рассчитывал на собственную поимку, — выдал Лоран. — Ведь главный виновник сиего происшествия — далеко не Андерсон. И мне стоило поведать вам об этом лишь после завершения мести. — Кто виновник? — отчеканил Мартен, чувствуя, как подбирается к цели. — В день пожара Сесилия ожидала меня у галереи, — стиснув зубы, процедил Коллекционер. — Я первый узнал о том, что она увидела, а уже потом ваши чертовы дружки, инспектор… — Он вновь опустил взгляд, по всей видимости, вспоминая почившую подругу. — И видела она виновника поджога… Она в подробностях описала мне его внешность, и я вспомнил, под чью навязчивую мелодию пребывал у наставника в тот день… Леон замер. Вот оно. Четкое подтверждение причастности Кампбелла к делу о гибели Сесилии. Ведь, как выяснилось ранее, именно он выступал в галерее в день поджога. Именно он с легкостью мог сунуть копам чемоданчик с купюрами, дабы дело замяли. — Кампбелл? — тихо поинтересовался Мартен, однако голос его звучал твердо, словно сталь. — Да вы, я вижу, продвинулись дальше, чем я думал, — протянул Рено, изучая напряженное лицо оппонента. — Да, инспектор Мартен, вы как никогда правы… вот только действовать не спешите… — Он наклонился вперед, и голос его опустился до громкого шепота: — Поймайте его. Докажите, что не все копы — продажные ублюдки. Леон смотрел на то, как был взбудоражен Коллекционер. Он не хотел ничего доказывать тому, кто лишил жизней четверых человек. И все же его слова подействовали на воспаленное сознание как укол. «Не спешите действовать». Та фраза, что появлялась в его сознании самостоятельно и разъедала душу подобно кислоте. И теперь, с данными ему подробностями, он был твердо уверен в поимке ублюдка, лишившего жизни Софи.

***

В морге царила полная анархия. Коллеги Натаниэля, увидев, как тот выходит из кабинета начальника со словом «прощайте», тут же засыпали его вопросами, на которые тот отвечал дежурным: «Так сложились обстоятельства». Руки он продолжал прятать в карманах пальто. В кабинете любопытные медики так и не оставляли его одного. Молодая санитарка уговаривала его остаться, в упор не видя всей картины. Все это раздражало Андерсона. Ему как никогда раньше хотелось побыть в одиночестве перед приездом Леона. Однако долго его мучения не продлились. Ведь среди толпы вдруг появился мистер Блэксон, пробираясь вглубь своего кабинета. — Дорогие коллеги, нам с моим напарником стоит поговорить наедине, — вымолвил судмедэксперт, подходя к столу, в коем копошился Натаниэль. — Прошу, покиньте кабинет на время. И под негодующие, но понимающие возгласы народ расступился, оставляя их одних. Андерсон наконец смог выдохнуть. — Спасибо, мистер Блэксон. Вы как никогда добры, — проговорил он, перекладывая кружку в коробку. — Не стоит благодарностей, — улыбнулся тот. — По правде говоря, я здесь за обещанными объяснениями. Не подскажете мне причину вашего ухода? Натаниэль на пару мгновений закрыл глаза, чувствуя, как тремор усиливается с каждой секундой. Говорить о новом недуге не хотелось совсем. Ведь теперь его многолетняя цель была неосуществима. Цель помогать людям, цель когда-нибудь найти убийцу сестры. Все насмарку из-за того, от кого покушения он ожидал меньше всего. Однако человек, что отныне будет работать в одиночку до завершения поиска замены, обязан был знать о подробностях. Вытянув руку перед собой, он не опустил взгляд. Лишь с непроницаемой холодностью, с коей общался с окружающими, посмотрел на бывшего коллегу, демонстрируя истинную причину. — Это последствия инсулинового шока, — вымолвил он, убирая ладонь обратно в карман. — Нервная система пострадала сильнее прочих органов. Отныне у меня нет возможности продолжать свой род деятельности. Судмедэксперт молчал некоторое время, однако в его глазах ни на секунду не промелькнула жалость, которую ожидал сам Андерсон. Спустя некоторое время, наблюдая, как бывший коллега вновь принимается за сбор вещей, он все же произнес: — Жаль это слышать. Но это не дает вам права так просто прощаться с медициной. — О чем вы? — Натаниэль на секунду замер со стопкой книг в руках, которую прижимал подбородком, дабы эта стопка не разлетелась в стороны из-за тремора. — Вы не думали о том, чтобы преподавать? — Он подошел ближе, изымая книги из его рук и перекладывая в коробку. — У меня есть знакомый декан, что с великим удовольствием примет профессора с вашими знаниями. Проследив взглядом за тем, как его книги с уверенностью перемещаются в коробку, Андерсон замер. Слова, сказанные с такой легкостью, заставили шестеренки в его голове вновь заработать. Мистер Блэксон был изрядно старше, и комплимент его знаниям ощущался как высшая степень признания. И все же преподавать… Он никогда не задумывался о подобной роли в своей жизни. — Вы так считаете? — проговорил он, возвращаясь к шкафу за халатом. Последнее напоминание о долгих годах его работы. — Безусловно. Я замолвлю за вас словечко, если решитесь. — Судмедэксперт отошел на пару шагов, направляясь к двери. — Вам стоит лишь оповестить меня о вашем решении. И… раз уж мы отныне не коллеги… Удачных сборов, Натаниэль. И этот финал заставил Андерсона горько усмехнуться. «Не коллеги». Блэксон попал точно в яблочко его души, и все же расправил ему крылья. Теперь в его подсознании появилось новое зернышко, что еще не решалось прорасти. Как только он остался наедине, бывший судмедэксперт еще раз прошелся по своим прошлым владениям. На столе больше не стояло фото сестры в деревянной рамке, в ящике не лежала его книжка про всемирную философию, а пара кружек, что всегда скапливались в верхнем ящике, давно были упакованы в коробки. Но в груди стояло стойкое ощущение чего-то забытого. И это забытое напомнило о себе звонком в ту же секунду. «Мама». Андерсон вдруг вспомнил про похороны отца, которые он благополучно пропустил. Теперь пальцем, что дрожал в разы сильнее, он принял звонок, понимая, насколько тяжелым будет диалог с родительницей. — Да, мама. — Натаниэль, что-то случилось? — голосом, полным опустошения, произнесла Кассандра. — Ты не пришел проститься с отцом. — Нет… — выдохнул сын. — Я забыл упомянуть о важной детали. В трубке повисло напряженное молчание, а спустя короткое время раздался не менее напряженный голос: — О чем упомянуть? — встревоженно выговорила мать. И вот очередное признание в собственном недуге за последние пять минут. Чертов тремор усилился от осознания той тревоги, которую испытает мать. Но все же слова сами вырвались с уст беспрерывным потоком: — Мне диагностировали перманентный тремор, мама. Я подал заявление на увольнение по собственному желанию. Сейчас нахожусь в процессе сбора вещей. — И следующие слова он произнес на выдохе: — Прости, что не пришел. В трубке вновь повисло молчание, а затем дрожащий голос матери, пережившей смерть собственного мужа, раздался, словно окончательное потухание огонька жизни. — Сынок… почему ты не сказал… Я могла нанять лучших врачей, мы бы вылечили… — Его нельзя вылечить, — перебил ее сын. — Как я уже сказал — это навсегда. Я извиняюсь за недомолвки, мама. Остаток диалога он продолжал извиняться и оправдываться перед родительницей, будто ему снова исполнялось пятнадцать. Мать срывалась на слезы, следом на раздражение. По ее эмоциональному состоянию было ясно, что она находится на грани. — Мама, мне следует продолжить сборы, — проговорил Андерсон-младший, — прошу, держись. Я навещу тебя в течение пары дней. Обещаю. — Я тебя поняла, сынок. — вымолвила Кассандра, и, упомянув еще пару пунктов о наблюдении у врачей и новой работе, она сбросила трубку, наконец оставляя сына наедине с собой. Однако он чувствовал, как ее опустошение передалось ему самому.

***

В кабинете с табличкой «инспектор Мартен» царил полный хаос. Стопки с бумагами были перевернуты, а в компьютере открыто сразу несколько дел предыдущих жертв Коллекционера и Кампбелла. Скрепя сердце, он открыл и дело Софи. Он знал, что все жертвы связаны… но при чем здесь его начальница? Если с юристом догадки о вскрытии старого дела сами всплывали в голове, то с Софи… он искренне не понимал посыла душителя. И вот он в очередной раз лезет в дело о поджоге двенадцатилетней давности. Неисправная проводка… «Молодцы, суки. Все продумали». Однако впервые его глаз зацепился за имена сотрудников, участвующих в деле о поджоге. Пролистав в самый низ, Мартен заметил очень подозрительную строчку: «Жак Лемье — отстранен от дела за превышение полномочий». Жак Лемье. По правде говоря, инспектор впервые слышал это имя, но приписка чересчур заинтересовала его. Отстранен от дела? Но за что? Вбив в базу данных это имя, он принялся бегать глазами по выданной информации. «Жак Лемье. 1973 год рождения. Город Монреаль. Уволен за грубое нарушение  субординации без сохранения пенсии. Последнее дело — поджог галереи». Не теряя ни секунды, Леон принялся искать контакты бывшего копа. Ему срочно нужен был хотя бы намек для выхода с ним на связь. И он нашел его. В одном из древних дел о поножовщине у бара. Он оставлял его одной из потерпевших. И телефон, который Мартен давно забыл на столе, тут же оказался в руках, а следом и разразился гудками. — Слушаю, — раздался грубый голос из динамиков. — Жак Лемье? Инспектор Мартен, полиция Монреаля. — отчеканил Леон, давая знать о серьезности звонка. — Звоню по делу о поджоге двенадцатилетней давности. Художественная галерея, припоминаете? На телефонной линии повисла тяжелая тишина, а затем раздался голос, отрезающий, кажется, все шансы на выявление нужной информации: — Я уже давно не коп, инспектор Мартен. А все, что я хотел сказать об этом дерьме, я сказал двенадцать лет назад. — Вы смотрите новости? — неожиданно для самого себя поинтересовался Мартен. — Думаю, имя Лорана Рено говорит вам о чем-то. Наш отдел выяснил, что он мстил тем, кто был причастен к поджогу и сокрытию дела. Мстил за подругу, увидевшую поджигателя, и наставника. — Инспектор выдохнул, чувствуя, как в силу вступает последний шанс, чтобы уговорить бывшего коллегу. — Мне нужна правда, Лемье. Мою… наставницу убили, и я догадываюсь, кто это сделал. За что вас отстранили? Из динамиков послышался тяжелый вздох, будто бывший полицейский ждал этого вопроса всю жизнь: — За то, что нашел поджигателя, Мартен. Я нашел его на вторые сутки. И это был не несчастный случай. — Он тихо усмехнулся, по всей видимости, вспоминая о своем последнем деле. — В подсобке галереи развлекалась компания малолеток под веществами. Один из них, перебрав с дозой, решил поиграть зажигалкой. Я выслушал ту девушку. Она стояла у окна, пока ублюдок поджигал штору. Леон вздрогнул, когда истинная причина всплыла так просто. Пальцы до хруста сжали телефон, когда он процедил сквозь зубы: — Кто это был? — Я помню это, будто все произошло вчера, — усмехнулся тот. — Нашел одну уцелевшую камеру. — Он понизил голос до баритона и будто по слогам произнес: — И в ней отчетливо видно, как щенок из влиятельной семьи заходит в подсобку со своими дружками. — Что за щенок? — выпалил инспектор, до боли сжимая травмированную руку. — Теодор Кампбелл. Бренчал на гитаре в тот день. — Он замолчал, видимо, вспоминая подробности, но затем высказал все, что, видимо, копилось у него на душе много лет: — Приехал на задержание, заломал ублюдка… а следом заломали меня. Продажные псы. — И следующие его слова ударили по Леону с силой боксерского хука. Ведь в них он слышал Софи. — Вы лезете в петлю, инспектор. Расследуйте на свой страх и риск. После этой фразы связь оборвалась, оставляя Мартена одного наедине с одним тошнотворным осознанием: Он знал личность убийцы Сесилии, юриста, Софи и десятка посетителей галереи, но доказательств, несущих вес, не имел.

***

Натаниэль в последний раз сидел за собственным столом, рассматривая, как опустел кабинет без его вещей. Остались лишь многолетние пожитки мистера Блэксона, что придерживался минимализма. И вот, когда он был полностью готов отпустить старый кабинет, его телефон в кармане пальто разразился вибрацией, отдающей в бедро. Достав устройство, он взглянул на название контакта: «Леон» С замиранием сердца ответив на звонок, Натаниэль собрал в кучу всю оставшуюся уверенность, дабы голос звучал ровно: — Алло, Леон? — Привет. — выдохнул Мартен, и сквозь старый микрофон его телефона был отчетливо слышен звук скрипящего двигателя. — Я подъезжаю, будь готов. Андерсон взглянул на наручные часы, усомнившись во времени окончания рабочего дня инспектора. Четыре. Слишком рано для его привычного отправления домой. — А как же работа? — поинтересовался он, поднимаясь из-за стола. — Отпросился. — сухо, напряженно бросил инспектор, и звук двигателя заглох. — Сейчас буду, готовь вещи. Из динамиков послышались короткие гудки, а спустя непродолжительное время где-то в холле раздался голос охранницы, неизменно сидящей на своем посту. Леон был на месте. Натаниэль тут же поднял одну коробку, подходя к двери. Однако к терзаниям, что уже давно поселились в его душе, добавилось очередное переживание. Ведь Мартен никогда не уезжал из участка так рано по собственному желанию. Дверь в кабинет распахнулась, и в проеме появился до чертиков сосредоточенный Леон. Плечи его были напряжены, а брови поневоле сходились на переносице. И его вид только лишь подстегивал все те переживания, что отныне зияли внутри Андерсона. Мартен прошел вглубь помещения, не сказав ни слова, и схватил сразу пару коробок, выставляя их друг на друга. Боль в плече, что уже давно была притуплена обезболивающими, давала о себе знать. Но он терпел. Ведь чем быстрее они закончат с перевозом вещей, тем быстрее он сможет рассказать своему консультанту об опасности. Предостеречь и уберечь. — Твое плечо не предполагает подъема таких тяжестей, — обеспокоенно вымолвил Андерсон, направляясь следом. — Плевать, — отрезал инспектор, толкая ногой приоткрытую дверь. — У меня есть информация. Быстрее закончим — быстрее обсудим. «Информация». Что-то внутри Натаниэля перевернулось словно глыба льда, павшая внутрь организма, замораживая внутренности. Тон Леона, его потемневший, почти неживой вид и эта спешность заставляли думать, что информация эта далеко не из приятных. О, как же давно он не слышал подобных обеспокоенных слов. Вот только раньше они подогревали интерес к расследованию, а сейчас же только воспаляли страх, что разливался внутри подобно цунами. Натаниэль успел перенести в багажник джипа только две коробки. Все остальные вещи тащил на себе Мартен. Периодически он хрипел, чувствуя, как боль в плече только растет, но был слишком упрям, чтобы уступить своему консультанту, что продолжал уговаривать его оставить большинство тяжестей на него. И вот, когда вещи были полностью погружены в машину, оба опустились на сиденья. Теперь инспектор смог выдохнуть. Но выдох этот был вызван не долей облегчения от завершения работы, а количеством информации, которую ему следует преподнести Натаниэлю. Остаток дороги прошел в тишине. Из магнитолы не играло музыки, что ранее только раздражала Андерсона, не было заведено будничных разговоров, которые предполагала изначальная цель их визита в ресторан, а сам Леон гнал на грани превышения скорости, сжимая ободок руля до побеления костяшек.

***

Внутри выбранного Натаниэлем ресторана было темно и тихо. Вокруг бегали официанты в единой форме, держа в руках подносы. За столиками сидели люди в дорогих костюмах и платьях из последних коллекций. И только Мартен не вписывался в сию картину, будучи облаченным в черное худи и такие же потрепанные джинсы. По правде говоря, он не вписывался и в общество Андерсона, вечно одетого словно с обложки журнала «Форбс». Однако сейчас косые взгляды — последнее, что его волновало. Наконец, когда они оказались за столиком, к ним подошел официант. Молодой парень, держащий в руках записную книжку и два экземпляра меню. Как только прейскурант оказался прямиком перед Мартеном, он, не открывая ни единой страницы, процедил: — Виски. Самый дешевый. Бутылку. Натаниэль, чувствуя, как шокированные взгляды остальных гостей в секунду направляются на них, будто их пребывание в ресторане походило на цирковое представление, обратился к официанту, тихо поправив своего спутника: — «Краун Роял» высокой выдержки, пожалуйста, — устало произнес Андерсон, окинув инспектора встревоженным взглядом. — И американо с дополнительным шотом. Официант кивнул, сливаясь с толпой прочих рабочих в зале, оставляя их наедине. Натаниэль сложил руки на столе, изучая напряженное лицо человека напротив. От былого стыда Леона не осталось и следа. Сейчас перед ним сидел отчаявшийся и загнанный в угол коп. — Интересный выбор… — начал Андерсон, опуская глаза на то, как пальцы Мартена сжимают край столешницы. — О чем ты хотел рассказать? В это мгновение на стол опустилась угловатая бутылка со сглаженными краями, наполненная коричневой жидкостью. Инспектор успел только взглянуть на спутника, прежде чем официант вскрыл напиток и под углом сорок пять градусов стал наливать содержимое в рюмку. — У меня нет такой суммы, Нат, — вымолвил он, бегая глазами между ним и официантом. — Не стоит переживать. Я покрою счет, — произнес Натаниэль, прежде чем перед ним опустилась кружка с кофе. — Лучше скажи о том, что тебя тревожит. Леон последний раз взглянул на своего консультанта глазами, полными благодарности, прежде чем рюмка с виски оказалась прямо перед ним. Он схватил стекло и залпом влил в себя его содержимое, не поморщившись. Разговор предстоит тяжелый. — Я поднял дело о поджоге галереи, — выпалил он, заметив, как Андерсон поменялся в лице. Взгляд его стал более сосредоточенным, а дрожащая рука на чашке с кофе дернулась так, что темная жидкость прошла рябью. — Лоран мстил за твою сестру. Убил всех, кто замешан в сокрытии истинной причины пожара. Но был еще один «тяжелый случай»… — Он поднял бутылку, наливая очередную порцию алкоголя в рюмку, дабы заглушить противное ощущение того, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди. — В галерее в тот день выступал Кампбелл со своей шайкой друзей. — Ты хочешь сказать…? — начал Андерсон, но закончить не успел. — Не перебивай, Нат. — Он вздохнул и опустошил очередную порцию. — В том деле о поджоге я нашел имя единственного копа, отстраненного от дел. — Он усмехнулся и развел руками, чувствуя, как от выпитого начинают неметь конечности. — Ну и я позвонил ему. Спросил, что и как. А он подтвердил слова твоей сестры. Сказал, что разговаривал с ней. И тут в Натаниэле что-то перемкнуло. Пусть он и решил оставить прошлое в стороне, упоминание старых ран в подобном ключе продолжало отражаться в груди тянущей болью. Вот он — ключ к разгадке его многолетней трагедии. Он вдруг вспомнил последние слова покойного отца, сказанные лично ему: «Только не смей устраивать из этого десятилетнюю драму, как с Сесилией. Не позорь мое имя». И ему стало тошно. Ведь столько лет он хотел лишь одного. Найти ее убийцу, наказать и посмотреть ему в глаза. И теперь он был как никогда близок к разгадке. Вот только цена этой разгадки оказалась крайне высока. Ведь на кону стояла не только справедливость, а жизнь человека, сидящего напротив, что стал ему так близок. — У тебя есть доказательства его причастности? — тихо поинтересовался Андерсон, чувствуя, как сердце учащает свой ритм с каждой секундой. Но Мартен лишь покачал головой, уткнувшись взглядом в пустую рюмку. Это был неосознанный удар ниже пояса. То, что терзало его сильнее всего. — Нет. Только его слова, запонка, за которую нас обоих прикроют, и логика… — Инспектор вновь потянулся к бутылке, обновляя виски в стекле. — Перед тем как скинуть трубку, тот коп сказал, что это дело — добровольная виселица. И ты не полезешь в него, слышишь? Последние слова он произнес с надрывом. Это была далеко не просьба. Это был приказ к действию, а если быть точнее — к бездействию. Однако Натаниэль не дрогнул, как только слова повисли в воздухе. Он всегда помнил речь родителя, что эхом отражалась в его голове долгие годы. «Не позорь мое имя. Будь выше собственных эмоций и чувств». И столько лет он продолжал придерживаться этого простого правила. Но вот отец умер. Оставил его жизнь и жизнь его матери. И теперь, когда перед ним сидит пропитанный отчаянием и виски инспектор, до дрожи цепляющийся за малейший шанс защитить его, как обещал, рвущийся раскрыть старое дело, что волновало его уже двенадцать лет, рискующий собственной жизнью ради его безопасности, Андерсон понял: он во что бы то ни стало останется рядом. Даже если от этого будет зависеть его судьба. — Ты не имеешь права мне приказывать, Леон, — отрезал он, напирая грудью на стол, совершенно позабыв про отточенные манеры. — Это дело являлось причиной начала моей карьеры. Я двенадцать лет ждал его исхода. И я не оставлю тебя одного, смотря, как тебя уничтожают заживо. — Ты поехавший, Нат, — громким шепотом воскликнул инспектор. — Они убили Софи, они убили того юриста, убили твою сестру… Думаешь, им сложно добраться и до тебя? Так, как это сделал Лоран. — Нет, — парировал Андерсон, опираясь дрожащими руками на край стола. — Я думаю, что ты снова строишь стену, чтобы огородиться от меня. И в очередной раз играешь со мной в «горячо — холодно». А я не хочу этого, Леон. — Он бросил взгляд прямо в голубые глаза, что сейчас смотрели на него с мольбой об отступлении. И все же, несмотря на давящее чувство в груди, он продолжил: — Я катастрофически устал терять тебя каждый раз, когда тебе вздумается убежать. Мартен слушал, не имея возможности вставить ничего, что бы оправдало его. Натаниэль был прав. Он действительно давал ему шансы, а следом отнимал, совершенно не замечая, как это влияет на его консультанта. Но впутывать его в это дело он не мог. Слишком опасно. Инспектор не хотел потерять его снова. Он думал съехать с темы, думал промолчать. Но дорогой виски сработал слишком плавно, не давая понять того, в какой момент его язык вновь развязался выше допустимых норм: — Да я всю жизнь строю вокруг себя эти стены, — проговорил Леон, чувствуя, как ладони поневоле сжимаются в кулаки. — Мой отец так делал, и я как идиот скопировал его поведение. И вдруг в голове вспыхнули недавние слова Тремблея, что были произнесены в тот вечер в его квартире: «Твоему отцу, блять, почти полтинник. Бабка твоя из Союза, и именно она его воспитывала», а следом и: «Что ты считаешь неправильным? Свои чувства и желания, находящиеся в рамках закона? Тогда ты реально еблан». И снова кто-то другой казался ему правым. Но не он. Не он, что продолжал слушать родителя, неся свою голову на плечах. Ведь это была его жизнь, его чувства… — Я смотрел, как ты угасаешь у меня на руках, Нат, — сказал он, опустошая четвертую порцию виски. — И я просто не могу допустить этого еще раз. Не могу потерять тебя снова… и если мне нужно продолжить быть мудаком, чтобы не допустить твоей смерти — я продолжу. Сердце Андерсона дрогнуло вместе с собственными руками. Кофе уже давно потеряло приемлемую температуру, но, по правде говоря, напиток его мало волновал. Его волновало лишь то, что было сказано инспектором. Это не было признанием в чувствах. Нет. Это было признанием в собственной уязвимости перед потерей кого-то важного в очередной раз. И этим «кем-то» был он сам. — И ты думаешь, что, разыгрывая это представление с безразличием, убережешь меня от опасности? — подняв одну бровь, жестко выпалил Натаниэль. — Вспомни, что было прошлой ночью. Стесняться собственных чувств — это высшая мера глупости, Леон. И наконец Мартен окончательно сдался. Он понял слова Вилли, он понял, что тревожило его все это время. Он знал, кто именно ввел его в состояние оцепенения перед проявлением собственной привязанности. — Я не стесняюсь, — отрезал он, опрокидывая очередную рюмку. — Я боюсь, блять. Боюсь потому, что цепляюсь за мнение отца, как за единственный правильный путь, сука. И я не умею жить по-другому, Нат. — Он выдохнул, наконец отводя взгляд куда-то в пустое стекло. — Но если с тобой снова что-то случится — я себе этого не прощу. Натаниэль выдохнул. Вот она — истинная причина отторжения Леона. Отец, с коим он был знаком и не понаслышке знал о его манерах. И, конечно, такой человек хотел бы видеть рядом с сыном тихую девушку, что родит ему наследников. Типичные взгляды старого поколения. А Леон держался за эти взгляды словно за край обрыва, в который падал каждый раз, как они оставались наедине. Однако, глядя на него, Андерсон понимал, что конструктивного диалога ждать не стоит. Мартен был пьян и, по всей видимости, не собирался останавливаться в распитии. «Алкоголизм не заставит себя долго ждать…» Найдя глазами официанта, Натаниэль дождался кивка, обозначающего, что вскоре им принесут счет. — Ты пьян, Леон, — выдохнул он, отставляя кружку с недопитым кофе в сторону. — Вещи перевезем завтра, ведь сейчас я вызову такси до твоего дома и прослежу за твоим состоянием. — Ты серьезно? — начал Мартен, наблюдая, как тот возится в телефоне, видимо, ища машину. — Я только что рассказал тебе… — И я ценю твою исповедь, — вымолвил Андерсон, перекладывая пару крупных купюр в счет, что принес ему официант. — Однако твое состояние не позволяет нам разговаривать о чувствах всерьез. А я вполне серьезен в этом отношении. Инспектор снова не нашел ответа. Он вновь напился, вновь подвел его, а Натаниэль продолжал быть рядом даже тогда, когда любой на его месте бы давно сбежал, послав его ко всем чертям. Чувство вины и чего-то необъяснимо теплого разлилось по всему телу, заставляя ком подкатить к горлу. И все же возражать он не стал. Дождался, пока официант унесет счет, и поднялся из-за стола, ощущая, как сильно начинает кружиться голова. Натаниэль, заметив, как его спутника шатает из стороны в сторону, подхватил его под локоть и медленным шагом направился к выходу, ведя за собой одурманенного алкоголем Мартената. — Пойдем. И, прошу, аккуратнее.

***

Окна в автомобиле мгновенно запотели, когда двери захлопнулись, а машина выехала с парковки ресторана. Натаниэль ввел адрес, отправленный Вилли, в строку, указав все детали, вплоть до номера входной двери. Недовольный запахом алкоголя водитель что-то тихо бурчал себе под нос, но все его слова были проигнорированы пассажирами на заднем сиденье. Сев на пассажирское место, Леон моментально прижался к двери, буквально вдавливая себя в пластик. Это был его последний шанс, чтобы не сорваться. Последний шанс обрубить пьяные мысли, навязчиво посещающие голову в присутствии его консультанта. Однако долго строить из себя ледяную скалу он не смог. Ведь головокружение, что усиливалось при каждом движении, снизошло до тошноты. В автомобиле пахло бюджетным ароматизатором и недавно заправленным баком бензина. Ему срочно требовался воздух, дабы усмирить рвотные позывы, что начинали давать о себе знать. Натаниэль по обыкновению разглядывал пейзаж за окном. Рождество, что вот-вот вступит в силу, отражалось на городе во всей красе. И все же он не любовался яркими огнями. Он отчетливо ощущал, как слева от него распахнулось окно, впуская морозный воздух. И он знал причину — самочувствие пьяного человека при обострении непривычных организму запахов. Но, несмотря на то, что, как он успел заметить, Мартен вновь выстроил между ними барьер, он чувствовал на себе взгляд. И знал, что это не таксист, неотрывно разглядывающий запотевающее лобовое стекло. Нет. Он знал, кому он принадлежит. Повернув голову к человеку на соседнем сиденье, Андерсон не заметил ничего сверхъестественного. Инспектор, высунув голову в окно, жадно глотал воздух. И все же, как только его взгляд попытался устремиться обратно, в глаза бросилась занимательная картина в зеркале заднего вида. Ведь сквозь эту вещицу Леон неотрывно смотрел на него, словно прячась под прозрачным куполом в отчаянной последней попытке обезопасить себя от чувств, а его — от нависающих Кампбеллов. Мгновенно отвернувшись, Натаниэль уставился на свои руки, покоившиеся на коленях. Дрожь усилилась в разы, словно он делал это нарочно. Недовольный вздох слетел с его губ, пока он уводил взгляд к окну. Слишком уж сильно на него влиял тот, кто априори не должен был так сильно трепать его душу. Тот, чьи поступки множество раз делали больно. Тот, кто не мог разобраться в собственных чувствах. Однако спустя мгновение Андерсон замер, ощущая, как его дрожащую ладонь перекрывает что-то теплое, а затем и утягивает за собой. Мартен не смог сдержать себя, когда в зеркале заднего вида так отчетливо было заметно лицо Натаниэля. Ведь даже сейчас, сквозь помутненное алкоголем сознание, он отчетливо видел его черты лица, дорисовывая части по памяти. Он был чертовски красив, и не признать это вновь было бы самой крупной ложью самому себе. И, как только его любование прервалось на встрече взглядов, он смог развернуться, дабы посмотреть на него вблизи. Первым делом в глаза бросились дрожащие руки. Тремор усиливался с каждой секундой и именно сейчас начинал выглядеть жутко. Вместо вопросов о самочувствии инспектор лишь потянулся к его руке и, перехватив ее, притянул к себе, прижимая к своему колену. Его горячая ладонь плотно накрыла ладонь Андерсона, буквально физически гася крупную дрожь в одной из его рук. Сейчас Леон совершенно не думал о последствиях. Ведь голова его была занята всего одним самым простым желанием: быть рядом как минимум до тех пор, пока физическая опасность не даст о себе знать. Натаниэль вздрогнул, но руки не отдернул. Очередная инициатива Мартена ощущалась как маленькая победа над вечной войной, приносящей только изнеможение. Он наконец смог расслабиться, ощущая, как тремор на второй руке ослабевает. — Спасибо, — прошептал он в тишину салона, получив в ответ лишь легкий кивок. Машина остановилась у обшарпанного кирпичного дома с выбитыми стеклами в одной из квартир на первом этаже. Леон дремал, откинув голову на заднее сиденье, однако руку не отпустил. Продолжал с силой прижимать ее к своему колену, используя инстинкты копа, выработанные годами. И их назначение в этот раз превышало полицейские полномочия. Как только водитель ударил по тормозам, тело шатнуло вперед и дрема рассеялась словно туман над рекой. Он не отдернул руку, лишь плавно поднес ее к лицу, потирая слипающиеся глаза. Как только его зрение сумело сфокусироваться, Мартен наконец обратил внимание на то, как Натаниэль в очередной раз выкладывает некоторую сумму денег из своего кармана. Это действие как никогда задело его эго. Он не мог позволить ему платить за себя весь чертов день, точно за ребенка в парке аттракционов. Рука тут же ринулась в собственный карман, доставая бумажник. Без счета вытянув оттуда пару купюр, вряд ли покрывающих всю сумму поездки в такси премиум-класса, он протянул их водителю, пролепетав сонное: — Не берите у него деньги. Натаниэль успел только закатить глаза, сдерживая подступающую к устам улыбку. Он не стал останавливать инспектора. «Стоит позволить ему думать, что его лепта важна. Иначе его одурманенный мозг воспримет все в штыки». Он лишь кивнул водителю и тихо, чтобы его спутник не услышал, проговорил: — Возьмите. Это чаевые.

***

Путь на третий этаж оказался тяжелее, чем Андерсон представлял себе всю дорогу. С трудом удерживаясь за перила, Леон тащил собственное тело вверх, запрещая себе помогать. Слишком самостоятельный. Слишком гордый. И все же Натаниэль понимал его как никто другой, ведь сам был таковым. Он плелся позади, страхуя его от падения, но понимал, что если тот сорвется, они кубарем полетят вниз, оказавшись в одной палате травматологии. Впрочем, добраться до ветхой деревянной двери они сумели. Пусть не за считаные пару минут, что предполагал третий этаж, а за, кажется, десяток. Мартен полез в карман, выуживая металлическую связку ключей. Но, как только он попытался поднести их к скважине, Натаниэль выхватил их у него из рук. — Отойди, Леон. Мы пытаемся добраться до твоей квартиры слишком долго, и мое терпение подходит к концу, — отчеканил он, за пару мгновений открыв дверь и впуская их внутрь. В ответ он получил тихое, почти бессвязное бормотание, в котором слышались его собственные слова. И либо инспектор снизошел до передразнивания, либо повторно диктовал себе услышанное, дабы вникнуть в его речь. Не говоря ни слова, Андерсон первым вошел в помещение, наконец сумев разглядеть коридор: старые обои, пожелтевшие от возраста, заставленные барахлом стеллажи, узкие проходы, покрытые пыльными коврами, и одна-единственная желтая лампочка на потолке. Натаниэль поморщился, ступая в непривычную ему зону, однако следом ощутил толчок. Леон врезался в его спину, споткнувшись о порог. В глазах плыло, но он продолжал плестись, будто танк, не видящий преград. — Ой, блять… извини, — вздохнул он, останавливаясь на шатающихся ногах. — Пить два дня подряд — это чересчур даже для тебя, — буркнул консультант и стянул с себя пальто, найдя глазами настенную вешалку. Мартен потупил взгляд в пол, чувствуя, как его накрывает стыд, будто его отчитывал строгий учитель за проваленную работу. — Так сложились обстоятельства, — проворчал он, с трудом расстегивая молнию на куртке. Эти барахтанья в собственной одежде не скрылись от глаз Натаниэля. С глубоким вздохом, должным успокоить его легкое раздражение, он подошел ближе. Руки легли на молнию, стягивая ее вниз, однако они тут же слетели с ткани чужой куртки, ведь инспектор стремительно сделал шаг назад. Его движения стали резкими, но все еще неточными от количества выпитого. — Я сам, — выпалил он, практически вырывая молнию из кожи своего бомбера. — А тебе нельзя здесь оставаться. Я пьян, не ведаю, что творю, и Кампбеллам легко достать мой адрес. Натаниэль замер, чувствуя, как впервые за столь долгое время изнутри его съедает не тоска, а самая настоящая злость. Он устал терпеть. Устал в очередной раз принимать на себя удары холодности Леона, вслед за которыми обязательно настанет прилив тепла. Андерсон не хотел быть игрушкой, и, пусть Мартен пьян, но прежде чем уйти, он обязательно выскажет ему все. — Ты сейчас серьезно? — тихо, почти шокированно молвил он. — У тебя действительно короткая память, Леон, раз уж ты не помнишь, как держал меня за руку менее получаса назад. Мартен нахмурился, ощущая, как эта доля непонимания между ними только возрастает. Он злился, но злость эта была направлена на самого себя. Он винил себя за то, что так просто поддался влиянию стресса, винил за то, что напился и наплевал на нависающую угрозу, взял его за руку, привязался еще сильнее тогда, когда должен был оттолкнуть. И именно за последнее он винил себя сильнее всего. — Я уже сказал, что слишком пьян для того, чтобы что-то понимать, — выпалил Мартен, кидая верхнюю одежду на пол. — Я помню, блять. Я не отдавал себе отчет. Думал, что опасность далеко, и делал то, что хотел, а не то, что должен. Кампбеллы… — Тебе плевать на Кампбеллов, — перебил его Натаниэль, подступая ближе. — И меня крайне интересует настоящая причина. Твой страх последствий? Страх того, что тебе скажет отец? — Он усмехнулся, заглядывая прямиком в стеклянные голубые глаза и осознавая, что, вероятно, видит их в последний раз. — Ведь папа будет недоволен, если узнает, что ты держишь за руку не прелестную девушку, а мужчину. Я прав, Леон? — Прекрати, — процедил Мартен, отступая на шаг. — Отец здесь ни при чем. — Неужели? Но я все же помню твои слова. — Он сделал еще шаг ближе, постепенно обрубая инспектору ходы к отступлению. — Твой страх того, что ты боишься меня потерять. И что теперь? Забираешь слова назад? — Нет! — воскликнул инспектор, наконец делая шаг навстречу, а не отступая. — Блять, да я из кожи вон лезу, чтобы с тобой ничего не случилось! С того момента, как узнал про твою сестру! Пекся о том, чтобы ты руки на себя не наложил! И ты правда думаешь, что я врал?! — Да! — наконец повысил голос Натаниэль. — Потому что я не вижу другой причины твоего поведения! Каждый день я просыпаюсь и гадаю, какой человек встретит меня сегодня: тот, кто обещает защищать меня, держит меня за руку и отдает свой шарф, или тот, кто сбегает в самый тяжелый момент и избегает моих касаний. Я устал, Леон! И в этот момент Мартена словно окатили ледяной водой. В разум тут же была внесена трезвость, вызывающая неконтролируемый гнев на все, что происходило сейчас. На себя, на Андерсона, на отца, на все недопонимания, что их окружали. Ему хотелось кричать, махать кулаками, чтобы выплеснуть из себя всю накопившуюся спесь. Но вместо этого он сделал еще один шаг ближе, чувствуя, как слова буквально срываются с его уст: — Так ты думаешь, что я делаю это специально? — он коротко усмехнулся, на мгновение отведя взгляд. — Тогда ты реально настоящий циник. — Инспектор в очередной раз шагнул вперед, полностью стирая все пространство, остающееся между ними. — Лезешь на рожон, не слушая никого, ты педантичный, холодный, колючий…! Он осекся, понимая, насколько близко оказался. Смотрел ему прямо в глаза, осознавая, что лицо его консультанта оказалось в опасной близости — в десятке сантиметров. Видел, как тяжело вздымается его грудь, как щеки наливаются румянцем, вызванным гневом, видел, как серость ледяных глаз смотрит на него с отчаянием, злостью и всеми теми эмоциями, которые он никогда и не ждал увидеть от бывшего судмедэксперта. Его почти прозрачная кожа блестела в свете желтой лампы, а верхняя губа подрагивала от накопившегося внутри. Мартен тяжело сглотнул. Ведь вся злость и весь этот жалкий список причин, чтобы быть порознь, меркли по сравнению с одним единственным осознанием. И он выговорил еще тише, но хрипло, полушепотом, метаясь взглядом между его губами и глазами, в которые по логике вещей должен был сыпать ругательствами: — И ты пиздец какой привлекательный… у меня от тебя, блять, дух захватывает. Натаниэль стойко слушал весь шквал оскорблений, что рушился на него с невообразимой скоростью. В голову начинали прокрадываться мысли о конце. Конце их отношений, которые со стороны с натяжкой можно было назвать хотя бы дружбой. Это должно было послужить концом всему, что он чувствовал долгие недели… Однако следом прозвучали эти тихие слова, сказанные прямо в глаза: «пиздец какой привлекательный». И теплого чувства, которое ранее вызывал в нем инспектор, эти слова не повлекли. Вместо этого что-то внутри опустилось, перехватывая дыхание. С его губ сорвался прерывистый, судорожный вздох. Эти слова не должны были звучать сейчас. Не на пьяную голову, не в порыве ярости и не в старой квартире самого Мартена. И все же фраза прозвучала. И именно она дала Андерсону понять — Леон обезоружен. Он ничего не сможет сделать, пока они стоят так близко. И от одного этого понимания самодовольная, почти истерическая улыбка коснулась его губ. — Еще раз так улыбнешься… — начал Мартен, все дольше задерживая свое внимание на его губах. — И что тогда? — прошептал Натаниэль, и уголки рта растянулись еще сильнее. Он брал его на слабо. Хотел посмотреть, как далеко они смогут зайти. И его метод сработал. Ведь спустя секунду взгляд инспектора окончательно опустился на его губы, а следом расстояние было полностью стерто. Леон до конца не понимал, в какой момент его губы коснулись губ его консультанта, но сейчас это волновало его в последнюю очередь. Он не стал ждать ответа или проявлять излишнюю аккуратность. Ведь сейчас им впервые управлял не разум, логика или старые семейные правила, а чувства, от которых захватывало дух. Он отчаянно хватался за его губы, не дожидаясь ответа. Действие не было обдуманным планом или логически объясненной стратегией. Это был импульс, поддаться на который оказалось слишком легко. И как только инспектор получил не менее напористый ответ, его помутненное сознание развязало ему руки. Буквально. Ведь, не ожидая ни секунды, он обхватил его талию, прижимая к себе, словно видел в последний раз. Сейчас его не волновала боль в руке, не волновало алкогольное опьянение или то, что около минуты назад они рычали друг на друга словно оголодавшие псы. Ведь именно сейчас рубильник в его голове сработал под наплывом этой близости. А вместе с этим рубильником рухнули оставшиеся стены, что стойко держались в его голове все былые годы. От них оставался лишь прах воспоминаний о «правильности», которую Леон осознанно зачеркнул жирным крестом. Нельзя было сказать, что Натаниэль не ожидал наступления этого момента. Он был готов к нему еще на этапе признания Леона. Был готов, но и без того шаткая почва под ногами окончательно испарилась, заставляя замереть. Он почувствовал, как падает в бездну. Безвозвратно и глубоко. Однако бездна эта не была воплощением тьмы, как в случае с каждой новой потерей в его жизни. Это было жерло вулкана, где его тело превращалось в пепел под этими грубыми прикосновениями. И этот поцелуй нельзя было сравнить с тем, что произошел в библиотеке. Ведь тогда волю чувствам дал лишь он сам, оставляя инспектора в неведении о своих действиях. Сейчас же они поменялись местами, и Андерсон к собственному удивлению был совершенно не против. Его дрожащая ладонь легла на щеку Мартена в тщетной попытке удержать. Однако тот, словно поймав его на провале, запустил руки под рубашку, касаясь горячей кожей его холодной, и столкнул их тела, прижимаясь своей грудью к его. Вкус дорогого виски и невыветрившегося табака ранее был ненавистен Натаниэлю. И все же сейчас этот вкус был самым желанным и необходимым после долгой засухи в виде нескончаемых ссор и холода. Ощутив, как его консультант не уступает ему в напоре, Леон углубил поцелуй, проникая языком в его рот. И, чего и следовало ожидать, ответ не заставил себя долго ждать. Натаниэль обернул вторую руку вокруг его шеи, зная, что в этот раз Мартен не сбежит. Он не позволит. Языки столкнулись, словно врезаясь друг в друга на пути к последней грани сближения. Вторая рука Андерсона опустилась ниже, сжимая его спину, боясь отпустить. Ведь, наученный опытом, он опасался, что этот момент исчезнет, боялся, что если инспектор струсит в очередной раз, наступит финал всего, что так долго выстраивалось между ними. Но он не струсил. Не желал, не мог, не разрешал себе убежать. Леон потерял счет времени, стоя в тесном коридоре и прижимая своего консультанта все ближе. Ближе, насколько это возможно. Однако в этом безвременье он поймал себя на том, что дыхание его участилось, становясь тяжелым и местами прерывистым. Поцелуи превращались в укусы, а руки плотнее сжимались на голой коже. Он не испытывал этого очень давно. Слишком давно для того, чтобы не вздрогнуть от осознания, что джинсы начинают казаться тесными. Касания стали тверже, грубее, и от осознания причины легион мурашек пробежал по спине Натаниэля, сдавая его полностью. Ладонь, покоившаяся на спине Леона, вцепилась в кожу через плотную ткань толстовки, сжимая мышцы, кажется, вплоть до синяков. Пространства между ними не оставалось, и от ощущения, как в его пах упирается чужое бедро, дыхание вновь перехватило. И все же Андерсон не уступал. Сам вжимался в него, создавая мало-мальское трение, от которого и без того тяжелое дыхание стало прерываться и срываться на дробь. Мартен пытался выдержать давно забытое ощущение возбуждения. Думал о том, чтобы разорвать поцелуй и оставить все так, как есть. На ноте, ставящей все на свои места. Не хотел быть поторопленным своими желаниями, которые день назад казались ахинеей и неполадкой в голове. Но он не смог. И как только неровное дыхание его консультанта смешалось с собственными тихими вздохами ему в губы, он не выдержал. Вслепую, держа Андерсона одной рукой, он сделал пару шагов вглубь дома, не разрывая поцелуя. Ему нужна была горизонтальная поверхность. Неважно какая. И первым, что пришло в голову, стала спальня. Его старая, скрипучая кровать, на которой еще в детстве он прятался под одеялом, читая комиксы, данные ему его лучшим другом. Но все эти воспоминания сейчас не имели никакого веса. Ведь спустя пару мгновений он уже толкал тонкую дверь. Та даже не успела поскрипеть. Влетела в стену, ударяясь ручкой о бетон. Андерсон не сразу понял, куда направляется Мартен, но как только дверь распахнулась, он тут же ощутил, как его ноги подкашиваются под ударом о что-то мягкое. Кровать. Ведь как только он приземлился на матрас, доски под ним скрипнули, словно откликаясь на его вес. Руки соскользнули со спины инспектора, но тот не прервался. Наоборот. Всего на мгновение разорвав поцелуй, он едва ощутимо толкнул его корпус, откидывая на кровать поперек площади. Леон тут же навис над ним, обхватывая его бедра коленями и опираясь на здоровый локоть у его лица. Не говоря ни слова, он вновь накрыл его губы своими, запуская свободную руку в волосы и сжимая пару прядей. Чувство дрожащих ладоней, скользящих под ткань толстовки и проводящих по его спине вверх, побудили очередной вздох вырваться прямо в губы Натаниэлю. Не медля ни секунды, он вновь прижался своим пахом к его, наконец сменяя их вздохи на первые, сдавленные стоны, заглушенные очередным громким скрипом кровати. Мартен принялся имитировать толчки, прикусывая его губы. И то, что испытывал Андерсон, нельзя было сравнить с былой близостью его предыдущих партнеров. Ведь каждый новый человек, коего он пускал в свое интимное пространство, был лишь объектом обоюдной похоти и желания, на которых он часто играл в студенческие годы. Эти люди легко поддавались на его напор и были так же быстро забыты, как и в свое время найдены. С Леоном все было по-другому. Он был тем человеком, с кем Натаниэль не чувствовал себя лишь объектом взаимовыгоды. Тем человеком, желание к которому строилось не только на физическом влечении, но и на той эмоциональной близости, выстроенной с великим трудом посредством потерь и сострадания. Его возбуждение достигло предела. И случилось это не потому, что ему слишком давно хотелось близости с кем-то. Нет. Ему хотелось близости с ним. И не только физической. Скорее, вечной и душевной. И, словно распознавая то, что сухие, короткие стоны стали громче, Мартен спустил поцелуи к подбородку, затем к уху и, наконец, к шее, оставляя влажные следы. Он прикусывал кожу, сильнее сжимал его волосы, проводил языком. Его сознание было на пределе. Ему нужен был этот контакт. Ладонь выпустила черные пряди, скользя к груди Андерсона и ложась на пуговицы. Одна за другой расстегивались с невообразимой скоростью. Казалось, что Леон вырывал их с корнем, но сейчас обоим было плевать на дороговизну чистого шелка, в который был облачен консультант. Как только ткань наконец оставила его грудь, Мартен завел руку за спину Натаниэля, стягивая рубашку и откидывая ее прочь, куда-то на подушки. Поцелуи спустились ниже, касаясь тонкой кожи ключиц, а следом и ребер. А Андерсон перестал сдерживать свой голос и откинул голову назад, тяжело дыша от прикосновений губ и языка инспектора. На удивление, они разнились с тем, что он смог почувствовать в своем сне. Ведь тот Леон был груб и резок. Настоящий же касался его с трепетом, несмотря на градус, разливающийся в крови. Вероятно, трезвость настигла его еще в тот момент, когда он признался ему, указав на уязвимость. И именно этот трепет пробивал его тело дрожью, сливаясь в единую картину с руками. Но все же дрожащие ладони под худи спустились ниже, хватая ее за край. Ему было мало трения. Ему нужно было чувствовать его кожу своей. Он хотел… нет, он требовал его. Грубо дернув за ткань, Натаниэль потянул ее вверх, обнажая живот, но дрожащие пальцы предательски выпустили ее из своего хвата. Он попытался стянуть с него одежду второй раз, но Мартен оказался быстрее. Он выскочил из одежды, скидывая ее на пол, и прильнул к его груди, сильнее вдавливая его в матрас собственным весом. И снова толчок, сопровождаемый касанием двух тел, кожей о кожу, а затем  более голодный поцелуй. Андерсон переплел их ноги, вжимаясь в его пах самостоятельно, и действие его сопровождал очередной стон. Брюки стали мешать. Казалось, что шов, сдерживающий две части одежды, вот-вот лопнет под напором того, насколько затвердел его член. Однако Леон не спешил действовать. Продолжал покрывать поцелуями его шею, грудь, спускаясь и поднимаясь. Он сам изнемогал от желания. Хотелось наконец высвободиться от последних оков ткани. Но в голову вдруг пришло одно пугающее осознание. Он буквально не знал, что делать с кем-то, кто не являлся девушкой. И, по правде говоря, он настолько давно не испытывал подобного, что и в случае с девушкой вряд ли бы сделал все правильно. И вдруг эти мысли стали окутывать его сознание подобно густому, непроглядному смогу. Нужно было прерваться. Срочно. Так скоро, как только возможно. И Мартен отпрянул, отползая к подушкам и пряча взгляд куда-то на свои руки, что только что касались кожи Натаниэля, будто проклиная себя за очередную неосознанно выстроенную стену. Он просто не знал, что делать. — Что-то случилось? — поинтересовался запыхавшийся консультант, едва заметно проводя языком по припухлым губам. — Нет… — буркнул Леон, вжимаясь спиной в подушку. — Это… Не то, что ты подумал. Натаниэль окончательно сел на кровати, тяжело выдохнув. И снова сложности, которые инспектор придумал себе самостоятельно. — И что, по-твоему, я подумал? — устало выговорил он. — Что я опять отдаляюсь. — Мартен наконец взглянул на Андерсона, и глаза его больше не были стеклянными. В них наконец читалась осознанность и полное понимание отчета собственным действиям. — Я просто… блять. Я не знаю, как к тебе подступиться, понимаешь? У меня опыта как у табуретки в балете. Я… — Я не глуп, Леон, — парировал Натаниэль, не спеша подбираясь ближе. — И я знаю о твоей… неподготовленности. И, если быть до конца честным, это не несет для меня важной роли. Он медленно подобрался ближе, останавливаясь у груди, его дрожащая ладонь легла на щеку инспектора, и прежде чем вновь возобновить поцелуй, он прошептал: — Единственное, что от тебя требуется, — это довериться мне. И следом их губы вновь встретились. Но на этот раз поцелуй не был голодным, не сопровождался укусами или тяжелым дыханием. Он ощущался как легкое прикосновение, словно миф, разрушить который мог каждый. И все же долго это легкое касание не продлилось. Ведь следом рука Натаниэля легла на его пресс, проводя кончиками пальцев вниз. Леон вздрогнул, набрав воздух через зубы. И, завидев подобную реакцию, консультант разрешил себе действовать дальше. Поцелуи спустились к шее, отмечая каждый уголок, затем к груди, а после к ребрам. Он не останавливался, в отличие от самого Мартена. Он продолжал спускаться ниже и ниже. И, когда его губы остановились на пупке, а дрожащие ладони легли на пряжку ремня, дергая за металлический ободок, инспектор живо приподнялся на локтях. — Нат…! Стой. Ты не должен… Но окончательно возразить он не успел, ведь спустя мгновение Андерсон дернул расстегнутые джинсы на себя, срывая вместе с плотной тканью легкую ткань белья и обнажая затвердевший член. Не медля ни секунды, он обхватил его рукой, заставляя Мартена замолчать в сдавленном стоне. Губы коснулись головки в легком поцелуе, словно очерчивая линию старта, а затем и рука начала медленные, ритмичные движения. Теперь уже он провел языком по тонкой коже, вытягивая судорожный вздох, заставляющий Леона наконец откинуться на подушки. Головокружение. То, что первым делом почувствовал инспектор, когда Натаниэль не послушал его просьбу. Ведь то долгожданное высвобождение, о коем он мечтал минутами ранее, случилось не так, как он привык. Все прошлые разы его близости с девушками он первым начинал процесс, но никогда не принуждал к активным действиям. Считал это неправильным и несправедливым по отношению к тем, кто доверяет ему свое тело. Но с его консультантом все было иначе во всех смыслах. Это был другой род чувств, другая степень желания. Словно вся кровь из его организма прилила к одной точке, которой касались его губы. Мартен чувствовал, как о его обнаженные бедра опираются дрожащие руки. И прежде чем он успел подготовиться, Андерсон обхватил его член губами, оставляя руку у основания. Стон, что он издал в этот момент, больше не был сдавленным и не напоминал обыденный вздох. Он был протяжным и полным мольбы не останавливаться, будто белый флаг, обозначающий собственное поражение. И он не успел опомниться, как ко всем скопившимся ощущениям, сводящим все органы вниз, добавился язык, ласкающий всю длину. Натаниэль был опытен. Он знал, как делать правильно. В отличие от самого инспектора, глотающего спертый воздух и крепко сжимающего помятое покрывало. Натаниэль крепко держал выпирающие кости на его бедрах со всей той силой, что оставалась в его руках, поглощенных тремором. Он слышал стоны, чувствовал, как пульсируют вены Леона под его языком. И сам изнемогал от желания, медленно растягивающего ткань его брюк. Он ускорил движения, поднимая взгляд вверх, дабы прочитать на лице Мартена то, что он чувствовал. И то, что он увидел, потянуло живот вниз с новой катастрофической силой. Ведь губы его были приоткрыты, взгляд, направленный прямо в его глаза, затуманен далеко не выпитым алкоголем, а щеки раскраснелись до степени контраста с кожей. Оторвав губы от члена инспектора, Натаниэль стал прокладывать дорожку из поцелуев вверх, однако был прерван сильным хватом за руку. Спустя мгновение он уже лежал под его боком, смотря, как зрачки Леона бегают по его лицу, словно пытаясь понять, что двигало им в этот момент. Осознать, насколько тот серьезен в собственных действиях. Понять, что значило для него это проявление близости. Он долго бродил глазами по чертам, прижимая Андерсона к себе здоровой рукой. И вскоре его взгляд остановился на его губах, вынося для себя окончательное решение. Мартен вновь прильнул к его губам, и вторая рука, игнорируя ноющую боль, без раздумий метнулась к ремню на брюках Натаниэля. В этот раз поцелуй был пропитан всеми невысказанными словами и неисполненными когда-то желаниями. Он был глубок, нежен и полон чувств, которые ещё в коридоре наконец перелились через край. Пальцы умело расстегнули все застежки, проникая под ткань белья. Леон обхватил его член, проводя большим пальцем по головке, проверяя реакцию. И реакцией этой послужила прокусанная до металлического привкуса губа, а следом и мычащий стон прямо ему в рот. На секунду освободив ладонь, Мартен окончательно стянул с Андерсона остатки одежды и, отбросив их куда-то к прочим вещам, вновь сжал его член, осуществляя мучительные, тянущие движения, которые ускорились вслед за тихими стонами в его губы. Он доводил его до грани, ускоряясь и останавливаясь в нужные моменты. И Натаниэль изнемогал от желания большей близости. Его руки сжимали тело инспектора, и, по правде говоря, он не понимал, за что именно цепляется: плечи, ребра, шея… все ощущения слились в одно чересчур сильное чувство, отнимающее возможность осязать конечности. Он хотел быть ближе. Еще ближе. Настолько, насколько это было физически возможно. — У тебя есть лубрикант…? — прошептал он, сдавливая очередной стон. И в этот момент Леон застыл, словно его пронзили стрелой. В голове моментально начали сопоставляться сложные для его понимания слова и логика ситуации. У него был лубрикант. В тумбочке у кровати, стоящий на пару с салфетками в самом дальнем углу, но признаться в этом ощущалось сродни самому постыдному секрету. — Есть, — неловко проговорил он, отрываясь от своего консультанта и со спешностью поднимаясь с кровати, дабы достать то, о чем его попросили. Он не был так глуп и понимал, к чему приведет этот вопрос. Знал об этом и хотел не меньше самого Андерсона. Вот только осознание собственной неопытности смущало его гораздо сильнее своего нагого тела в этот момент.  В руках оказался маленький, полупрозрачный тюбик, на коем было написано услышанное «умное» слово. Он пялился на него пару мгновений и затем протянул его Натаниэлю, без излишней уверенности возвращаясь обратно на кровать. — Ты уверен? — молвил Мартен, с нервозностью смотря, как легко открывается пластиковая крышка. — Я ничего не знаю, Нат. Я не хочу сделать тебе больно. — Я хороший учитель, — последнее, что произнес Андерсон, прежде чем перехватил его правую руку и выдавил на нее густую, прозрачную массу. Он обхватил спину инспектора, притягивая его к себе так, что тот вновь нависал над ним. Рука обхватила его запястье, на пальцах которого покоилась смазка, и потянула вниз, между своих бедер. В Натаниэле зияла стойкая уверенность в правильности этих действий подобно нерушимой скале. И потому, как минутами ранее Леон разглядывал его лицо, он ясно вынес для себя следующий факт: Он больше не уйдет. Как только влажные пальцы коснулись тугого кольца мышц, Леон замер, заглядывая в серые глаза и ища в них хотя бы долю нерешительности. Но Натаниэль лишь плотнее надавил на его кисть, заставляя указательный палец войти вглубь на фалангу. Оба вздрогнули, не смея больше пошевелиться, но оцепенение это прервал сам Андерсон, погружая его палец глубже. — Тебе… не больно? — тихо поинтересовался Мартен, уже самостоятельно входя в него по костяшку. — Я могу остановиться. Только скажи. — Если что-то пойдет не так, я скажу, — выдохнул консультант, скорее для того, чтобы успокоить встревоженную душу инспектора. Боль, граничащая с наслаждением, пронзила всю нижнюю часть тела Натаниэля. Он плотно закрыл глаза, чувствуя, как легкий звон в ушах заставляет головокружение едва заметно усиливаться. Чтобы не сойти с ума, он перехватил вторую руку инспектора и вместе с собственной обхватил свой член, создавая плавные движения. В голове творилась каша из ощущений и чувств, которую можно было назвать страстью. Желанием слиться в единое целое как физически, так и душевно, и остаться так навсегда. Леон быстро сообразил, что от него требуется, подстраиваясь под ритм, заданный Андерсоном. Обе руки поймали единую периодичность, что спустя время начала доводить его консультанта до исступления. В тишине комнаты вновь зазвучали стоны, которые с каждой минутой увеличивали свою интенсивность. И Мартен чувствовал, как сам находится на грани. Он не мог оторвать взгляда от раскрасневшегося консультанта, жмурящего глаза и хватающего покрывало словно последнее, за что он мог удержаться. Удержаться в том урагане, что сносил их обоих с ног. И, поняв, что с каждым новым движением Андерсон подходит ближе к краю, инспектор без предупреждения ввел второй палец, заставляя его жадно вдохнуть воздух до боли в груди. Вторая ладонь снизила темп, вновь создавая сладкую муку. Но в той муке нуждались они оба. — Третий… — вздохнул Натаниэль, ощущая, как находится близко к допустимой границе. Ведь это ощущение начинало подбираться к краю чаши, готовясь вот-вот выбраться наружу. И Леон его услышал. Вошел третьим пальцем целиком, не отрывая взгляда. Андерсон чувствовал на себе его взгляд, и прятаться от него не хотелось. Бедра подстроились под движения рук Мартена, создавая единый механизм, сводящий его с ума. И наконец, он поднял руки, которые продолжала пробивать крупная дрожь, хватая инспектора за плечи и притягивая к себе. Он больше не мог держаться и смотреть, как тот мучается, так же сдерживая себя от близости. Натаниэль не глядя накрыл его губы поцелуем, слегка съехав на щеку, и Леон подхватил его, жадно, голодно впиваясь в губы своего консультанта. Он не знал причины остановки. Хотел продолжать смотреть на то, как вечно холодный и высокомерный с окружающими Андерсон изгибается в его руках. Как только дрожащая рука вновь легла на его член, направляя к своим бедрам, он все понял. Облокотившись на локти вокруг головы Натаниэля и перенося вес на здоровую руку, он разорвал поцелуй лишь для того, чтобы в последний раз упомянуть о единственном, что волновало его в эту секунду: — Пожалуйста, останови меня, если станет больно. — прошептал Леон.  — Остановлю. Только перестань медлить, — нетерпеливо буркнул Андерсон. И дважды просить не пришлось. Мартен поднес головку к твердому кольцу мышц, слегка надавливая на слизистую. Чувствительная кожа тут же оказалась внутри, чувствуя, как узкие стенки, пропитанные холодной смазкой, сжимают член. Глубокий стон сорвался с губ инспектора, и он опустил голову на плечо Натаниэля. Следом он вошел глубже, почти наполовину, извлекая из своего консультанта тихий вздох предвкушения. И, как только оба осознали, что только что произошло, его член вошел до основания. Инспектор не стал в очередной раз спрашивать о самочувствии. У него никогда не было подобного опыта, в отличие от Андерсона, ведущего весь процесс и, по всей видимости, чувствовавшего себя прекрасно. Поэтому следом произошел первый толчок, заставляющий кровать скрипеть, а все чувства сводиться к единой точке в паху. Движения не были грубыми. Скорее, осторожными и трепетными. Леон оторвал свою голову от плеча Андерсона, вновь находя его губы. Та рука, на которую было перенесено меньше веса, коснулась его волос, убирая упавшую на лоб черную прядь, а затем и окончательно впуталась в них, поглаживая большим пальцем затылок. Сейчас Натаниэль был всем, что ему нужно, и одного этого знания стало достаточно для окончательного высвобождения сознания из оков. Ласки, которые чувствовал Андерсон, лишь подогревали его возбуждение. Он отвечал на поцелуй с не меньшим голодом, понимая, что они дошли до финала необъяснимой тяги, что была между ними все это время. Случилось то, что должно было случиться, кажется, еще давно. Ведь если бы не эта глупая ненависть… Если бы не гордость обоих… сейчас бы все было по-другому. Однако Натаниэля вполне устраивал исход текущих событий. Ведь, несмотря на то, что Мартен был пьян, его слова не говорили о пошлости или простой потребности. Его взгляд не говорил о похоти, а руки не цеплялись за него как за вещь. Это был самый нежный и чувственный половой акт, что происходил за его емкий опыт. И только этот факт говорил о том, что инспектор чувствовал то же самое. О том, что он больше не уйдет. Вскоре широкая, теплая ладонь выскользнула из его волос, оказавшись прямиком на члене. Двойная стимуляция   тисками вытащила из него громкий стон, который он не смог подавить или сделать тише. Толчки ускорили свой темп, вдавливая Андерсона в скрипучую кровать. И это было последним, что он почувствовал перед тем, как все тело напряглось и мелко задрожало, извергая семя на руку Леона. И как только Натаниэль подошел к завершению, инспектор ненадолго разорвал поцелуй, прикусив губу, тем самым вновь ощущая металлический вкус во рту — видимо, раздирая прошлую, незажившую ранку. Едва заметно ускорив темп, он выпрямился, обхватив его бедра руками, дабы подвести себя к окончанию. И этой легкой спешки вполне хватило для того, чтобы тело его окаменело от напряжения. Мгновенно вытащив член, он вновь припал к губам своего консультанта, помогая себе рукой и закончив на его живот. Тяжело дыша, Леон упал на подушку рядом, потянувшись к тумбочке за салфетками. Взяв сразу целую упаковку, он принялся вытирать живот Андерсона, который наблюдал за всеми его действиями от и до. — Чувствую себя идиотом, — буркнул Мартен, медленно собирая салфеткой семя с его живота. — Как слепой котенок, блять. Однако Натаниэль лишь улыбнулся, следя глазами за его рукой. — Не стоит переживать, Леон. Для первого раза, ты справился не плохо, — бархатистым и до дрожи узнаваемым голосом проговорил он. Откинув мусор в сторону, Леон наконец позволил себе упасть на подушки, утыкаясь носом во влажное плечо своего некогда консультанта, который отныне мог зваться иначе. Но захочет ли этого он сам? Захочет ли принять его после всего, что он натворил? Все эти вопросы хотелось оставить до завтра. И, закинув руку на талию Натаниэля, Мартен достал из-под одной из подушек свернутый плед, укутывая их по самый подбородок. — Ноги укрыты? — всерьез поинтересовался он, наблюдая, как глаза Натаниэля начинают слипаться. — Укрыты, — пролепетал тот, постепенно проваливаясь в сон. И чувствовал он при этом не тревогу, тоску или горе, а приятное опустошение и горячую руку дорогого ему человека на своей талии. Несмотря на непривычную обстановку, под старым пледом и с Леоном под боком было уютно и тепло. Но еще теплее ему было на душе. Ведь отныне в их взаимоотношениях что-то безвозвратно переломилось, создавая что-то новое и ужасно трепещущее душу. — Сладких снов, Нат, — наконец прошептал Мартен, поправляя на нем одеяло и утыкаясь носом в его шею.