Ничья

Работа в «Scoops Ahoy» по выходным была для Стива добровольной каторгой. Глупая матросская форма, дурацкая шляпа, вечный запах ванили и испорченного сладкого сиропа. Но это было необходимо. После падения с трона финансы семьи Харрингтон, точнее, его собственное финансовое положение, перестали казаться неисчерпаемыми. Отец стал говорить о «бюджете» и «ответственности». Эта работа была его униформой поражения, которую он носил каждую субботу и воскресенье. В это воскресенье ад начался с Эрики Синклер. Младшая сестра Лукаса, комок нервов и сарказма в миниатюре, умудрилась провести у его стойки двадцать минут, выбирая между «Клубничным взрывом» и «Шоколадным ураганом», задавая каверзные вопросы о составе, калориях и этичности производства какао-бобов. Она ушла, унося крошечный рожок, оставив после себя выжженную пустыню в его душе и желание никогда больше не слышать слово «вафля». Стив оперся о стойку, закрыв глаза, пытаясь отдышаться. Воздух, густой от холода и сладости, казался непроглядным. Он чувствовал, как сахар оседает у него в легких. Он мечтал только о тишине. Звонок над дверью прозвучал как набат. Стив поднял взгляд, и весь его мир сузился до двух фигур в дверном проеме. Билли Харгров и какая-то девушка. Рыжая, конечно, с яркой помадой и таким же пустым, восхищенным взглядом, как у всех его временных спутниц. Она хихикнула, вцепившись ему в бицепс. Билли вошел так, будто покупал не только мороженое, а все заведение целиком. Его взгляд скользнул по интерьеру, по другим посетителям, и наконец, медленно, тяжело, как ржавый якорь, опустился на Стива. На его дурацкую форму, на шляпу. Усы Билли задрожали от едва сдерживаемого смеха. Они подошли к витрине. Девушка тут же прилипла к стеклу, ахая. Билли же уперся руками в стойку, его расстёгнутая рубашка (опять эта чёртова рубашка!) позволяла видеть загар и рельеф груди. Он стоял так близко, что Стив снова почувствовал тот самый жар, тот же запах — сигареты, дешёвый одеколон, теперь с примесью девичьих духов. — Ну-ка, что тут у нас… — протянул Билли, его голос был медовым, игривым, адресованным девушке, но глаза, эти ледяные голубые лезвия, были прикованы к Стиву. Стив отключился. Он смотрел сквозь Билли, в точку на стене позади него. Видел не его насмешливую физиономию, а пятно от кетчупа, оставленное неделю назад. Слушал не его слова, а гул морозильных камер, жужжание мухи о стекло. Он стал пустым местом, автоматическим аппаратом по выдаче мороженого. Так было безопаснее. — …а этот, со вкусом «Ирландских сливок», можно попробовать? — услышал он обрывок фразы. Стив молча взял маленькую пластиковую ложечку, зачерпнул шарик, протянул её через стойку. Его движения были механическими, как у робота на сборочной линии. Билли взял ложечку. Но не попробовал сразу. Он повертел её в своих длинных, цепких пальцах, изучая, будто это археологическая находка. Потом медленно, с преувеличенным, почти театральным удовольствием, облизал её. Его взгляд при этом не отрывался от лица Стива. Он сделал это не как человек, пробующий мороженое. А как кто-то, демонстрирующий владение навыком. Грубым и интимным. — М-м-м… Сладко, — произнёс Билли, и в его голосе слышался скрытый смех. — Приторно. Прямо как некоторые… воспоминания. Девушка хихикнула, не понимая подтекста. Стив продолжал смотреть в пятно от кетчупа. — Стив, — позвал его напарница, Робин, из-за спины, с беспокойством в голосе. Она чувствовал напряжение, исходящее от стойки, как электрический разряд. Билли услышал. Его брови поползли вверх. — О, Стив! — воскликнул он с фальшивой радостью, будто только что заметил его. — Прости, не узнал в этой… э-э-э… морской форме. Думал, тут работают люди. А это ты. Стив медленно перевел взгляд. С пятна на кетчупе — прямо в глаза Билли. Он ничего не сказал. Просто смотрел. Его лицо было каменной маской, за которой бушевала лава. Он видел каждую деталь: капельку мороженого на усике, серьгу, блестящую под неоновым светом, самодовольный блеск в глазах. — Ну так что, морячок, — Билли швырнул использованную пластиковую ложку на стойку. Она приземлилась прямо перед Стивом, липкая, осквернённая. — Давай нам два больших рожка. «Ирландские сливки». Со всеми посыпками, которые есть. Чтобы аж зубы сводило от сладости. Девушка радостно всплеснула руками. Стив, не отрывая взгляда от Билли, взял ту самую, только что облизанную ложку. Он взял ее не за черпачок, а за самый кончик ручки, будто она была заразной. Затем, плавным, четким движением, он повернулся и швырнул ее в мусорное ведро под стойкой. Попал точно, с тихим стуком пластика о пластик. Он сделал это нарочито, демонстративно, чтобы Билли видел каждый миллиметр этого жеста. Не просто выбросил. Ликвидировал. В воздухе на секунду повисла ледяная тишина. Даже девушка замолчала. Билли перестал улыбаться. Его глаза сузились, в них промелькнуло что-то опасное, предсказуемое, как удар грома после вспышки молнии. Не говоря ни слова, Стив развернулся к морозильным ларям. Его движения были резкими, точными, наполненными холодной яростью. Он работал молча, сжав челюсти. Зачерпнул шарики, воткнул в них вафельные рожки, с силой, от которой хрустел вафельный стаканчик, щедро, до оскомины, засыпал сверху цветной сахарной посыпкой, маршмеллоу, полил карамелью. Он делал не мороженое. Он создавал оружие из сахара и жира. Памятник своему презрению. Он поставил оба перегруженных, капающих рожка на стойку. Они походили на клоунские парики. — Два доллара пятьдесят центов, — выдавил Стив голосом, лишенным всякой интонации. Билли вытащил из кармана смятые купюры, не сводя с него взгляда. Он швырнул деньги на стойку. Потом взял оба рожка, один сунул девушке, и, не отводя глаз от Стива, слизнул стекающую карамель с бока своего. — Спасибо за… обслуживание, — произнес он. И в этом слове — «обслуживание» — было столько грязного намёка, что Стиву стало физически плохо. Билли развернулся и пошел к столику, ведя за собой хихикающую девушку . Стив собрал деньги, пробил чек, сунул его в кассу. Руки дрожали. Он снова посмотрел на пятно от кетчупа. Оно вдруг показалось ему самым чистым и честным предметом во всей этой дурацкой лавке. Оно просто было. Не дразнило. Не унижало. Не облизывало ложки и не смотрело на тебя так, будто видит тебя насквозь, до самого позора, который клокотал где-то глубоко внутри, под толщей ненависти. Он украдкой взглянул на их столик. Билли откусил от рожка, закинув ногу на колено, развалясь на стуле. Он что-то говорил девушке, и та заливалась смехом. А потом его взгляд, будто почувствовав внимание, снова медленно пополз в сторону стойки. И снова встретился со взглядом Стива. На этот раз в нем не было насмешки. Был холодный, аналитический интерес. Как у хирурга, рассматривающего разрез. Или у сапёра, изучающего взрывное устройство. Он смотрел на Стива, будто видел не ненависть, а что-то иное. Что-то, что можно использовать. Стив резко отвернулся, к морозильной камере, делая вид, что проверяет запасы. Его сердце бешено колотилось. Он снова почувствовал то же, что и в душе: не просто злость. Готовность. К чему — он сам не знал. Но эта паутина из взглядов, жестов, облизаннных ложек и молчаливых вызовов затягивала его. Вторник в Хокинсской школе выдался душным и бесконечным. Воздух в коридорах был спёртым, пропитанным запахом старой краски, дешёвой еды из столовой и подростковых амбиций. Стив шёл к своему шкафчику, механически вращая комбинацию замка. В голове стучала формула с урока химии, смешанная с обрывками язвительных комментариев Билли в душе и в кафе-мороженом. Он услышал громкий, развязный смех, который врезался в общий гул коридора, как нож в масло. Группа парней из спортивной команды, парочка чирлидерш — и в центре, конечно, он. Билли. Он стоял, прислонившись к стене рядом с питьевым фонтанчиком, загораживая его, будто это был его личный трон. Он рассказывал что-то, жестикулируя, и его слушатели визжали от смеха. Одной рукой он обнимал за плечи какую-то новую рыженькую, другой — держал сигарету, зажатую между большим и указательным пальцем, хотя курить в коридоре было строжайше запрещено. Но правила, казалось, обтекали Билли, как вода вокруг скалы. Стив потянулся к своему шкафчику, стараясь не смотреть в ту сторону. Он достал учебник по истории. И тут услышал свой собственный голос, произнесённый кем-то другим — гнусаво и издевательски. «…ну он и влетел тогда, прямо в лужу, а Харрингтон стоит, такой весь в белом, и нюнит, мол, мои новые кроссовки…» Это был голос Крисса, одного из прихвостней Билли. Он пародировал старую историю, случившуюся год назад, когда Стив ещё был на вершине. История была глупой, но теперь, рассказанная таким тоном, она звучала как приговор его бывшему величию. Стив медленно закрыл дверцу шкафчика. Щелчок замка прозвучал громко и чётко. Он обернулся. Вся группа смотрела на него. На некоторых лицах застыли ухмылки, на других — любопытство. Билли просто курил, его глаза, полуприкрытые дымом, изучали Стива с ленивым интересом, как зритель изучает экспонат в музее. Стив не стал кричать. Не стал лезть в драку. Вместо этого он сделал два шага вперёд, в сторону группы. Его лицо было спокойным, почти бесстрастным. — Крис, — сказал Стив, и его голос был ровным, холодным, как сталь. — Если твоя память так же коротка, как и твои шутки, то напомню: те самые кроссовки стоили больше, чем твой отец зарабатывает за месяц на заправке. А лужа, в которую ты тогда угодил, пытаясь украсть мяч, была не водой, а тем, во что обычно превращается твоё понимание тактики на поле. Засохло уже, кстати? Крис покраснел, его ухмылка сползла с лица. Кто-то из парней сдержанно фыркнул. Стив перевёл взгляд на Билли. Тот всё так же стоял, прислонившись к стене, но сигарета в его руке замерла. Дым клубился в неподвижном воздухе. — А тебе, Харгров, — продолжил Стив, не повышая тона, — вероятно, стоит больше сосредоточиться на грамматике, а не на тренировках по баскетболу. Слышал, твоё последнее сочинение по английскому мисс Клэппер вернула с пометкой «стилистически близко к наскальной живописи». Хотя, что я говорю? Наскальную живопись хотя бы изучают. Твои же потуги в риторике изучает только школьный психолог. Для кейса. Тишина, наступившая после его слов, была оглушительной. Рыженькая девица перестала хихикать. Билли не двигался. Он просто смотрел. Дым от сигареты поднимался тонкой струйкой к потолку. Потом он медленно, очень медленно, оттолкнулся от стены. Он сделал шаг вперёд, затем ещё один, сокращая расстояние между ними. Он шёл неспешно, но в его движении была угроза, как в поступи большого хищника. Он остановился так близко, что Стив снова почувствовал его тепло, запах табака, кожи и чего-то острого, животного. — Что-то ты много сегодня знаешь, Харрингтон, — тихо проговорил Билли. Его голос был низким, без прежней насмешливой ноты. В нём было только холодное любопытство. — Следишь за мной? Записываешь в свой дневничок, принц? Они стояли нос к носу. Глаза Билли, такие голубые и бездонные, бурили его насквозь. Стив чувствовал на себе взгляды всей группы, всего коридора. Но в этот момент они были в своём личном вакууме, в пузыре из взаимной ненависти. И тогда Стив поднял руку. Он поднял её не для удара. Не агрессивно. Спокойно, почти методично. Он сложил указательный и средний палец вместе, вытянув их, а остальные слегка согнул. И он прислонил кончики этих двух пальцев к голой коже Билли — прямо в центр грудины, там, где расстёгнутая рубашка расходилась, обнажая твёрдую, загорелую плоскость грудной клетки. Прикосновение было лёгким, но оно прозвучало громче крика. Билли замер. Его глаза на секунду метнулись вниз, к этим пальцам, прижатым к его телу, а потом снова впились в лицо Стива. В его взгляде промелькнуло неподдельное изумление, быстро сменившееся опасным, тлеющим огнём. Стив не отталкивал его с силой. Он просто начал мягко, но неуклонно давить. Направлять. Заставляя Билли делать маленькие шаги назад. — Я не слежу, — сказал Стив, его голос был тихим, но каждое слово было отчеканено из льда. Он продолжал двигать рукой вперёд, заставляя Билли отступать. — Я наблюдаю. Есть разница. Ты — предсказуем. Как дешёвый голливудский боевик. Все твои ходы — из учебника для начинающих заносчивых придурков. Твои шутки — уровень детского сада. Твоя… харизма, — он выговорил это слово с ледяным презрением, — это дешёвый лак, которым ты пытаешься скрыть полное отсутствие содержания. Ты не король, Харгров. Ты шут в блестящих побрякушках. Билли отступал. Шаг за шагом. Его спина почти уперлась в стену противоположного ряда шкафчиков. Он не сопротивлялся этому легчайшему давлению. Он просто шёл, подчиняясь ему, и его взгляд был прикован к лицу Стива с такой интенсивностью, что, казалось, мог прожечь дыру. В его глазах не было злости. Было что-то более сложное: шок, оскорблённое самолюбие и… жгучий, ненасытный интерес. — Ты думаешь, ты можешь вот так просто… — начал Билли, его голос звучал сдавленно, не от давления пальцев, а от нахлынувших эмоций. — Я не думаю, — перебил его Стив, останавливаясь. Они оказались в нише между шкафчиками, в относительной изоляции от любопытных взглядов. Пальцы Стива всё ещё лежали на его груди. Он чувствовал под подушечками твёрдую кость, тёплую кожу и бешеный, учащённый стук сердца. — Я констатирую. И знаешь что самое забавное? Он наклонился чуть ближе, его губы оказались в сантиметрах от уха Билли. Он мог видеть мелкие золотистые волоски на его виске, мочку уха с той самой серьгой. — Тебе это нравится, — прошептал Стив, и в его шёпоте была ледяная, безжалостная убеждённость. — Тебе нравится, когда я тебя ненавижу. Потому что это единственное, что делает тебя хоть сколько-нибудь интересным в этой дыре. Без меня ты просто очередной кретин с хорошими бицепсами и пустой головой. Он убрал руку. Резко. Будто отдернул от огня. Билли аж качнулся вперед, лишённый того лёгкого сопротивления. Он стоял, прислонившись к шкафчикам, его грудь вздымалась. На его лице не было ни тени прежней насмешки. Было голое, сырое потрясение. И гнев. Но гнев особого рода — сконцентрированный, острый, направленный. — Ты не имеешь ни малейшего понятия, кто я, — выдохнул Билли. Его голос дрожал от сдерживаемой ярости. — И не хочу иметь, — холодно парировал Стив, отступая на шаг. Он чувствовал, как дрожат его собственные пальцы, прикоснувшиеся к тому, чего он касаться не должен был никогда. Ощущение той кожи, того пульса жгло его, как клеймо. — Продолжай развлекать толпу, клоун. Моё представление на сегодня закончено. Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Он чувствовал на спине его взгляд. Горячий, тяжёлый, словно прицельный луч. Весь коридор выл вокруг, но в ушах у Стива стояла оглушительная тишина, нарушаемая только эхом его собственного бешеного сердца и памятью о том, каково это — прикоснуться к живому, дышащему костру собственной ненависти. И понять, что тебе самому обожгло пальцы. Пятница.Вечеринка у Томми Хэгана должна была стать возвращением Стива в лоно социальной жизни, но ощущалась как изощренная пытка. Музыка была слишком громкой, свет — слишком тусклым и мерцающим, а воздух — густым от смеси дешевого пива, духов и пота. Стив стоял у стены в длинном коридоре, держа в руке теплую банку пива, которую он уже двадцать минут не отпивал. Рядом с ним кокетничали пара девушек из младших классов — не бывшие подруги из его «королевской свиты», а просто те, кто все еще видел в нем симпатичного парня, а не политического банкрота. Их смешки и прикосновения казались ему далекими, как радиопередача с помехами. Он знал, что Билли здесь. Чувствовал это кожей, еще до того, как увидел. И вот, в дальнем конце того же самого коридора, возле двери в гараже, возникло то самое магнитное поле хаоса. Там тоже стояла кучка людей, и в центре, конечно же, был он. Билли Харгров. Он был чем-то вроде местной достопримечательности, черной дырой, которая притягивала всеобщее внимание и тут же его уничтожала своей циничной гравитацией. Две девушки, явно не из их школы, постарше, с вульгарно накрашенными губами, висели у него на плечах. Он что-то говорил, низко и неразборчиво, и они закатывали глаза, покатываясь со смеху. Стив не смотрел прямо. Он позволял тому взгляду сверлить себя в затылок, в бок, в грудь. Он чувствовал его, как физическое давление. Но сам не отвечал. Он изучал этикетку на пивной банке, делал вид, что слушает болтовню девушек рядом. Он был крепостью, которая отказывалась капитулировать под осадой. Часы текли, превращаясь в вязкую, опьяняющую массу. Музыка стала громче, толпа — беспорядочнее, а в голове у Стива зазвучал глухой, пульсирующий гул. Он выпил еще. И еще. Теплая жидкость не приносила облегчения, только размывала границы, делая ненависть более объемной, а желание убежать — более острым. Он был пьян. И знал, что Билли, судя по его громкому хохоту и размашистым движениям, пьян не меньше. Около полуночи Стиву потребовалась передышка. Ему нужно было больше выпивки или просто тишины — он уже не понимал. Он пробирался сквозь толпу танцующих тел на импровизированной танцплощадке в гостиной, чувствуя, как его собственная рубашка — темно-синяя, с коротким рукавом, с двумя расстегнутыми сверху пуговицами — прилипла к спине и груди. Он вспотел, и ткань неприятно холодила кожу. Он протиснулся на кухню. Здесь было немногим тише, но пустыннее. На столе и полу громоздились ящики с пивом, бутылки со спиртным, пакеты со льдом. Стив потянулся за очередной банкой, когда почувствовал, что дверной проем позади него заполнился. Он обернулся. Билли стоял в дверях, прислонившись к косяку, загораживая выход. И вид у него был… сногсшибательным в своей наглой театральности. Он был без рубашки и теперь на его мокром от пота, идеально очерченном торсе была только одна вещь: черная кожаная байкерская куртка. Она была расстегнута, обнажая всю его грудь и пресс, блестящие от испарины. На руках — черные же кожаные перчатки без пальцев. Длинные волосы были растрепаны, лицо раскраснелось от алкоголя, а глаза горели темным, нездоровым блеском. Он выглядел как голливудская пародия на опасного мачо, но пародия была настолько убедительной, настолько физически реальной, что от нее перехватывало дыхание. Стив быстро, одним взглядом, сканирует его с ног до головы. Кожа, обтягивающая мощные плечи. Перчатки на крупных, сильных руках. Мокрая кожа на груди, сливающаяся с мокрой кожей куртки. Он заставляет себя поднять взгляд обратно на лицо, но картина уже врезалась в мозг. Билли видел этот беглый осмотр. Уголок его рта дрогнул. Он шагнул внутрь, и дверь, казалось, сама закрылась за ним, отсекая шум вечеринки. Теперь они были одни в тускло освещенной кухне, среди бутылок и пакетов с тающим льдом. — Ищешь чего покрепче, Харрингтон? — прошептал Билли. Его голос был хриплым от крика и выпивки, но шепот он сделал нарочито тихим, интимным. — Пиво для тебя уже слабовато, да? Нужно что-то… огненнее. — Я ищу способ, как отсюда свалить, не вступая в контакт с местной достопримечательностью, — холодно парировал Стив, но его собственный голос звучал приглушенно. Он не отступал, упершись спиной в край стола. Билли рассмеялся беззвучно, только плечи вздрогнули. Он подошел ближе. Запах от него был теперь сложным: кожа, пот, алкоголь, духи тех девиц и что-то неуловимо металлическое, опасное. — Местная достопримечательность, — повторил он, облизывая губы. — Мне нравится. Лучше, чем «король». Короли свергаются. А достопримечательности… — он сделал еще шаг, сокращая расстояние до минимума, — их посещают. Снова и снова. Прикасаются. Он стоял так близко, что Стив чувствовал исходящий от его тела жар. Куртка почти касалась его прилипшей рубашки. Стив мог видеть каждую каплю пота на его ключицах, каждую ниточку на черных кожаных перчатках. — Отвали, Билли, — прошипел Стив, но в его голосе не было прежней ледяной силы. Был только усталый, пьяный вызов. — А что если не хочу? — Билли склонил голову набок. Его взгляд скользнул по мокрой ткани на груди Стива, по открытому горлу, остановился на его губах. — Что если я тут именно то, что искал? Тихое местечко. Интересную компанию. — Твоя «интересная компания» трясет грудью в гараже, — бросил Стив, пытаясь отстраниться, но стол был позади. — Иди к ним. — Уже надоели, — просто сказал Билли. Его голос потерял всю игривость. В нем осталась только плоская, пьяная уверенность. — Они… предсказуемы. Как и все. А ты… ты нет. Ты злишься. И это… — он медленно, будто нехотя, поднял руку в перчатке. Он не прикоснулся, просто провел кончиком кожаного пальца в воздухе, в сантиметре от мокрой ткани на груди Стива, — …интересно. Стив почувствовал, как по его спине пробежала судорога. Не от страха. От чего-то абсолютно иного. От этого наглого, пьяного внимания. От близости этого тела, отягощенного кожей и похотью. — Я тебя ненавижу, — выдохнул Стив, и в этих словах не было уже прежней чистоты. Была усталость. И что-то еще. — Знаю, — кивнул Билли, и его губы растянулись в медленной, понимающей улыбке. Он снова посмотрел прямо в глаза Стиву. Его собственные глаза были темными, почти черными зрачками, расширенными от алкоголя и чего-то еще. — Это и есть самое интересное. Он наклонился еще чуть ближе. Его шепот стал таким тихим, что Стиву пришлось замереть, чтобы расслышать. — Я всегда получаю то, чего хочу, Стив. Всегда. Учительницы, матери лучших друзей, трофеи, титулы… — каждое слово было горячим дыханием в его щеке. — Это не бравада. Это факт. И знаешь, что я хочу прямо сейчас? Он сделал паузу. Воздух между ними стал густым, как сироп. Стив не дышал. Он смотрел в эти расширенные зрачки, в этот бездонный колодец самодовольства и жажды. — Я хочу видеть, как эта ненависть в твоих глазах… меняется. Хочу знать, на что это будет похоже. Когда ты перестанешь притворяться, что тебе все равно. Он отступил. Резко. Как будто перерезал невидимую нить. Он повернулся, кожаная куртка шуршала, и пошел к выходу. У двери он обернулся. — До скорого, Харрингтон. Уверен, ты найдешь что покрепче. И он исчез, растворившись в шумной тьме вечеринки. Стив остался стоять, прислонившись к столу, дрожа. Он сжал банку с пивом так, что алюминий прогнулся. В ушах гудело. Внутри все горело. И самое ужасное было то, что среди пепла его ненависти, сквозь хмельной туман, пробивался отчетливый, леденящий душу вопрос: а на что, черт возьми, это будет похоже? И еще более леденящая догадка: он боится, что очень скоро узнает. И что Билли, как всегда, окажется прав.