Ничья

Пятничная вечеринка на этот раз была у какого-то чела из футбольной команды, чье имя Стив даже не запомнил. Он пришел потому, что оставаться одному в своем слишком тихом, слишком большом доме было невыносимо. Он был на нервах. Каждое мышечное волокно, каждый нерв будто бы натянуты до предела, и всё из-за одной, единственной мысли, которая крутилась в голове, как заезженная пластинка: Что за херня с этим Харгровым? Он пил. Целенаправленно, почти злостно. Пил дешевое виски из пластиковых стаканчиков, пиво, какую-то цветную гадость из чаши. Он пытался затопить в алкоголе это жгучее, унизительное недоумение, эту ярость, которая все чаще становилась липкой и двусмысленной. Окружающий гул голосов, грохот музыки, тела, сталкивающиеся с ним в танце — всё это было просто фоном, белым шумом. Он ловил на себе взгляды, улыбки, но они отскакивали от него, как от бронестекла. Где-то в другом конце дома, он знал, был Билли. Он чувствовал его присутствие, как чувствуют приближение грозы — по сгущающемуся воздуху, по напряжению в каждой молекуле вокруг. В конце концов, алкогольная волна накатила с такой силой, что мир поплыл. Звуки слились в неразборчивый рев, свет расплылся пятнами. Тошнота, липкая и тяжелая, подкатила к горлу. Ему нужно было протрезветь. Сейчас же. Он, пошатываясь, пробирался сквозь толпу, отталкиваясь от стен, нащупывая путь вглубь дома, подальше от людского месива. Он толкнул первую попавшуюся дверь и ввалился внутрь. Тишина. Относительная. Гул вечеринки доносился сюда приглушенно, как отдаленный прибой. Это была спальня. Полумрак, на кровати в беспорядке свалена чья-то одежда. Стив, едва переводя дыхание, подошел к окну, уперся ладонями в прохладный подоконник и припал лбом к стеклу. Ночной воздух с улицы казался ледяным и спасительным. Он делал глубокие, прерывистые вдохи, пытаясь загнать внутрь кислород, вытеснить тошноту и алкогольный туман. Просто надо протрезветь. Просто подышать. Дверь за его спиной снова открылась и закрылась. Быстро. Четко. Звук щелчка замка был таким же финальным, как удар гильотины. Стив не обернулся. Он знал. Знание это упало в желудок холодным свинцовым шаром. Вся алкогольная мгла в его голове рассеялась мгновенно, унесенная ледяным вихрем трезвого, животного осознания. Он протрезвел за долю секунды. — Сбежал, король? — голос Билли был тихим, но в тишине комнаты он прозвучал громче любого крика. В нем не было привычной насмешки. Был плоский, холодный металл. Стив медленно выпрямился, оторвался от окна, но не поворачивался. — Уйди. — Или что? — Шаги. Медленные, тяжелые. Билли приближался. — Опять будешь пальчиком тыкать? Или спросишь, трахаться я собрался или драться? Последние слова он произнес с ядовитой, нарочитой медлительностью. Стив резко развернулся. Билли стоял в центре комнацы. Он тоже был пьян — это читалось в чуть затуманенном взгляде, в не совсем устойчивой позе. Но пьян он был по-другому — собранно, опасно. Его рубашка была мятой, волосы выбились из хвоста, обрамляя лицо дикими прядями. И он тоже был зол. Не театрально-насмешливо, а по-настоящему. Ярость стояла в его глазах синим пламенем. — Чего тебе от меня надо, в конце концов? — выдохнул Стив, и его собственный голос прозвучал хрипло, срываясь. — Ты забрал всё, что хотел. Титул. Внимание. Место под солнцем в этой дыре. Чего ещё? Моей крови? Так возьми её, давай, закончим это! — Он сделал шаг навстречу. — Ты сам не знаешь, чего хочешь, — отрезал Билли, тоже шагая вперед. Расстояние между ними сокращалось. — Ты просто кукла, которую переодели. Сперва в короля, теперь в… в это. — Он презрительно махнул рукой в сторону Стива. — А ты? Ты что? Натуральный продукт? Гений? — зашипел Стив. — Ты просто мусор с хорошей оберткой. Говно, которое считает себя пупом земли! Билли резко пихнул его в плечо. Жест был грубым, откровенно агрессивным. Стив отшатнулся, ударившись спиной о подоконник, и тут же ответил — толкнул Билли обеими руками в грудь, изо всей силы. Билли отлетел на шаг, но не упал. Они стояли, тяжело дыша, как быки перед схваткой. Груди вздымались, ноздри раздувались. Воздух в комнате стал невыносимо густым, спертым. И тут, сквозь запах пыли, старой мебели и собственного перегара, до Стива наконец донесся, оформился, ударил в нос тот самый, неизменный запах Билли Харгрова. Пот. Резкий, соленый, мужской. Сладковатая, дешевая волна духов, въевшихся в кожу. Кожаный ремень, кожа куртки — горьковатый шлейф. И под всем этим — что-то еще. Что-то темное, пряное, животное. Запах мужчины. И запах секса. Свежего, едва уловимого, будто принесенного сюда с вечеринки, с той самой толпы. Этот чертов Билли всегда, всегда пах так. Пах жизнью, грубой, неприличной, ненасытной. И, возможно, именно этот запах, этот окончательный, физический, доказательство его натуры, стал последней каплей. Или спусковым крючком. — Ты просто жалок, — проскрежетал Стив, но в его голосе уже не было прежней убежденности. Был только выжженный, хриплый звук. Билли что-то сказал в ответ. Какое-то ругательство, обвинение. Стив уже не различал слов. Он видел только его губы. Эти губы, которые всегда были искажены усмешкой, а сейчас были сжаты в тонкую, белую от злости полоску. И тогда Билли двинулся. Не для удара. Он просто закрыл оставшееся расстояние за один стремительный шаг, его руки взметнулись, вцепились в волосы на затылке Стива, и он притянул его лицо к своему, приложив всю силу своих мощных рук. Их губы столкнулись. Это не было поцелуем. Это было нападение. Насилие. Актом агрессии, чистым и простым. Губы Билли были жесткими, горячими, они вдавились в губы Стива с такой силой, что тот почувствовал вкус крови — то ли своей, то ли Билли. Стив замер на долю секунды в абсолютном, парализующем шоке. Его мир сузился до этого жгучего, болезненного контакта, до этого запаха, заполнившего все его легкие, до грубых пальцев, впившихся в его кожу. Потом инстинкт выживания, тот самый, что заставлял его отбиваться на баскетбольной площадке, сработал снова. Он взревел — глухой, бессловесный звук, застрявший где-то между их ртами — и начал отталкивать. Он упирался ладонями в грудь Билли, пытаясь разорвать эту смычку. Но Билли не отпускал. Наоборот, его хватка стала еще жестче, поцелуй — еще безжалостнее. Он не целовал. Он забирал. Забирал воздух, забирал пространство, забирал саму возможность сопротивления. Его язык грубо врезался в сомкнутые зубы Стива, требуя, настаивая. И где-то в этой точке, в этом кипящем котле из шока, ярости, боли и дикого, неконтролируемого возбуждения, что-то переломилось. В Стиве. Его сопротивление не ослабло. Оно сменило форму. Он перестал отталкивать. Он начал отвечать. Его собственные руки взметнулись, вцепились в спутанные волосы Билли, дергая их, пытаясь контролировать, оттянуть эту наглую голову. Их губы и зубы снова скользнули, столкнулись, притихли на мгновение, и тут уже Стив впился в нижнюю губу Билли, не целуя, а кусая, заставляя того глухо вскрикнуть от боли и, кажется, от какого-то извращенного восторга. Это был уже не поцелуй одной стороны. Это была война. Горбатая, уродливая, жестокая. Они давили друг на друга челюстями, их зубы стучали, носы сплющивались, дыхание вырывалось хриплыми, прерывистыми струями, смешиваясь в один угарный коктейль. Никакой нежности. Никакого намека на ласку. Только напор и боль. Только борьба за доминирование в этом немыслимом, отвратительном, пограничном акте. Стив отвечал на каждый захват — захватом, на каждый укус — укусом. Его тело, все еще прижатое к подоконнику, направилось навстречу, не для того чтобы принять, а для того чтобы атаковать самому. В этом не было ничего от желания. Было только мрачное, яростное принятие вызова. Хочешь войну? Получи войну. Они бились ртами, как два раненых зверя, пока у них не кончился воздух, и они, почти синхронно, с хрипом оторвались друг от друга, чтобы глотнуть его. Они стояли, все еще вцепившись друг в друга, их лбы почти соприкасались, глаза, расширенные до предела, смотрели друг другу в лицо, выискивая следы поражения, слабости. На губах у обоих была кровь. Дыхание сбито. В комнате стоял звук их совместной, тяжелой одышки. Никто не сказал ни слова. Слова здесь были бы смешны. Говорили их тела, их окровавленные рты, их дикие, полные ненависти и чего-то невыразимо иного глаза. Билли первый разжал пальцы, выпустив его волосы. Он облизнул губы, смазав кровь по ним, и в его взгляде не было ни победы, ни поражения. Было лишь знание. Знание того, что игра, наконец, вышла на тот уровень, где правила пишутся кровью и слюной. Он шагнул назад, все так же не сводя с него глаз, развернулся и вышел из комнаты, оставив дверь открытой. Гул вечеринки хлынул внутрь, но он уже не мог заглушить гул в собственной голове Стива. Стив остался стоять у окна, дрожа, касаясь окровавленных, распухших губ кончиками пальцев. Он дышал, и каждый вдох приносил с собой все тот же запах. Теперь он был и на нем. Он был частью этого. Война была объявлена. И первая битва только что закончилась. Неясно, кто в ней победил. Суббота в «Scoops Ahoy» была адом, выточенным из сахара и льда. Каждый звонок над дверью заставлял Стива вздрагивать, каждый смех — оборачиваться, ожидая увидеть насмешливую ухмылку и серьгу, блестящую под неоновым светом. Но Билли не появился. Его отсутствие было почти хуже присутствия. Оно давило, как незаконченная угроза, витающая в липком воздухе. Робин Бакли, его напарница, с первого же взгляда уловила неладное. Робин была острой, как лезвие бритвы, и не терпела никакой ерунды. Она наблюдала, как Стив, обычно хоть и понурый, но выполняющий свою работу автоматически, сегодня двигался как робот с поврежденным сервоприводом — резко, угловато, разбив по дороге две вафельные рожка. Его губы. Они были главной уликой. Распухшие, с четким темным следом от укуса в центре нижней, с трещинкой в углу. Он пытался не обращать на них внимания, но они горели, будто к ним была приложена раскаленная марка с инициалами Б.Х. Во время редкой передышки, когда в зале не было клиентов, Робин, скрестив руки на груди, прислонилась к морозильной камере. — Окей, Харрингтон. Спокойно на себя посмотри. — Ее голос был сухим, без эмоций. — Ты выглядишь так, будто проиграл драку медведю гризли. И пахнешь дешевым виски и яростью. И твои губы… — Она сделала выразительную паузу, подняв бровь. — Это что, новый тренд по уходу за собой? Самобичевание? Или все-таки решил поделиться? Стив замер, тряпка для протирки стойки застыла в его руке. Он чувствовал, как по спине пробегает холодная волна. «Поделиться». Слово было таким невинным, таким обыденным. Оно предполагало доверие, интимность, какую-то… нормальность. Все, что было диаметрально противоположно тому, что произошло. — Не лезь не в свое дело, Бакли, — проскрежетал он, отворачиваясь и с яростью принимаясь тереть уже сияющую чистотой столешницу. — Мое дело — это наша смена. А ты на ней — ходячая катастрофа. Я просто пытаюсь понять масштабы бедствия. — Она не отставала. — Так что, появилась кто-то? Девушка с… энтузиазмом? Или ты наконец решил выяснить отношения со своим кофе-машиной в прямом смысле слова? «Девушка». От этого слова его чуть не вырвало прямо здесь, на глянцевый пол. Женское начало, мягкость, нежность — все, что было абсолютным антиподом тому грубому, жестокому, мужскому насилию, что врезалось в него прошлой ночью. — Я сказал, отстань. — Он швырнул тряпку в раковину с таким звоном, что даже Робин вздрогнула. — Губы? Сам искусал. От злости. Сам. Он посмотрел на нее, и в его взгляде было что-то дикое, почти животное. Робин замерла, изучая его. Она видела не просто злость. Она видела глубокую, растерзанную ярость, смешанную с чем-то, что смахивало на стыд. Но не на обычный стыд. На какой-то первобытный, ядовитый. — Ладно, — наконец сказала она, отводя взгляд. — Сам искусал. Ясно. Просто в следующий раз, когда будешь «злиться», попробуй подушку. Меньше разрушений. Она отошла, оставив его одного с его демонами. И демоны эти заговорили в полный голос. Весь оставшийся день его пожирала холодная, сконцентрированная злоба. Она была острее и опаснее вчерашнего пьяного бешенства. Она была как лезвие, заточенное на камне унижения. Он мыл посуду, вытирал столы, обслуживал клиентов, а в голове у него крутилась одна и та же карусель, с каждым оборотом становясь все четче, все неумолимее. Вот как, значит, Билли. Вот как. Это не было случайностью. Не было минутной слабостью под алкоголем. Это был ход. Расчетливый, наглый ход. Билли первый полез. Он всегда лез первым. На площадке, в душе, в кафе, на вечеринке. Он всегда атаковал, захватывал пространство, диктовал правила этой их больной игры. И вчера он поставил самую большую ставку. Он перешел черту, о которой Стив даже думать боялся. Он его хочет. Фраза пронеслась в сознании, простая и ужасающая в своей простоте. Не как человека. Не как друга или врага. А как объект. Как территорию. Как трофей. Как последнее, что можно отнять у бывшего короля. Это было желание в его самой грубой, самой примитивной форме — желание захватить, подчинить, обладать. Иметь. Выставить на полку рядом с другими своими победами. Стив представлял, как Билли где-то сейчас, наверное, ухмыляется, облизывая свои, наверняка, тоже пострадавшие губы, чувствуя вкус его крови и своей власти. Жаркая волна отвращения подкатила к горлу. Но следом, как ледяная лава, пришло другое чувство. Не страх. Не желание спрятаться. А яростное, неистовое несогласие. Не получит, гад. Слова прозвучали в его голове с абсолютной, кристальной ясностью. Это был обет. Клятва самому себе. Билли думает, что пишет правила? Что он ведущий в этой порочной пляске? Он ошибается. Грубо ошибается. Стив вытер последний столик, движение его руки было резким, точным. Его мысли, наконец, выстроились в стройный, жестокий ряд. Хорошо. Билли хочет войны на этом поле? Хочет свести все к животному началу, к грубой силе, к владению? Прекрасно. Но он не получит того, чего хочет. Не получит пассивной жертвы, которая в конечном итоге сломается и сдастся. Нет. Если он хочет обладать — пусть попробует удержать. Если он хочет захватить — пусть узнает, каково это, когда захватывают тебя самого. Если он хочет выйти победителем — пусть попробует выстоять в борьбе, где каждый шаг будет стоить крови и боли. Стив не собирался уступать. Он собирался контратаковать. На тех же грязных, безжалостных условиях. Он не будет убегать от этого… этого желания, от этой грубой страсти. Он повернет ее против самого Билли. Он заставит его хотеть еще сильнее, будет дразнить, провоцировать, подпускать близко — только чтобы отшвырнуть, укусить, унизить. Он превратит эту охоту в ад для самого охотника. Он станет не добычей, а миной-ловушкой. Он напишет свои правила. Первое: Билли Харгров не получит ничего легко. Второе: за каждый шаг, каждое прикосновение, каждый поцелуй, он заплатит. Дорого. Болью, унижением, потерей контроля. Третье: в этой игре будет только один победитель. И это будет Стив Харрингтон. Он вернет себе корону. Но не школьную. Другую. Корону над этим темным, извращенным миром, который они теперь вдвоем создали. Когда смена закончилась, и он снимал дурацкую матросскую форму, его отражение в зеркале раздевалки показалось ему чужим. Глаза горели холодным огнем. Распухшие губы казались теперь не следствием поражения, а первой боевой нашивкой. Шрамом, который говорит о том, что ты выжил в первой схватке и готов к следующим. Он вышел на парковку. Вечерний воздух был прохладным. Он глубоко вдохнул, чувствуя, как ледяная решимость наполняет каждую клетку. Игра была в открытую. Больше никаких полутонов, никаких недосказанностей. Билли сделал свой ход. Теперь очередь за ним. И Стив знал, что его ответ будет безжалостным. Он не будет искать Билли. Он заставит Билли искать его. И когда тот найдет… Стив будет готов. Не с кулаками. С чем-то более острым. С пониманием. С готовностью опуститься на тот же уровень. И победить там. Он сел в свою машину, и тихий, беззвучный смешок вырвался из его искусанных губ. Ну что ж, Билли. Понедельник и вторник Стив провёл в новой, незнакомой для всех роли. Он не был тенью, не был загнанным зверем. Он был… расслаблен. Надменно спокоен. Его харизма, та самая, что когда-то делала его королем, вернулась, но преображённой, отточенной в огне последних недель. В ней появились острые, опасные грани. Он шутил, но шутки были сухими, колючими. Он улыбался, но в уголках губ читалось холодное пренебрежение ко всему происходящему. Он напоминал Билли в том, как уверенно занимал пространство, но это была его собственная, уникальная версия — менее показная, более хищная. Он не бросал вызов, он просто существовал на своей территории, как будто всем было очевидно, что она принадлежит ему. Билли видел это. Он сверлил его взглядом на переменах, в коридорах, в столовой. Его глаза, обычно насмешливые или презрительные, стали пристальными, аналитическими, почти недоумевающими. Его план — а это, несомненно, был план — дал трещину. Он ожидал увидеть Стива сломленным, запуганным, ненавидящим себя. Вместо этого перед ним был кто-то, кто словно напился из того же источника силы, что и он сам, но смешал его с чем-то горьким и холодным. Стив не избегал его, но и не искал взгляда. Когда их глаза встречались, Стив просто смотрел сквозь него, будто Билли был прозрачным, незначительным препятствием на пути его зрения. Это сводило с ума больше любой драки. И вот среда. Физкультура. Баскетбол. Билли снова вышел без майки, выставив напоказ свой загорелый, влажный от предвкушения торс. Он был настроен агрессивно, почти лихорадочно. Как только мяч оказался в игре, он прицепился к Стиву, как репейник. Он прессовал его сзади, втирался в него грудью и животом, дышал ему в шею, пытался спровоцировать грубым словом или толчком. Но Стив… не реагировал. Вернее, реагировал только на саму игру. Если Билли мешал ему получить пас, Стив просто отходил на другую позицию, холодно и расчетливо. Если тот блокировал его, Стив делал передачу, не пытаясь пробиться через эту стену из плоти. Он не огрызался, не отталкивал его с яростью. Его игнорирование было абсолютным, леденящим. Это не была податливость жертвы. Это было высокомерное, раздражающе спокойное небрежение. Словно Билли был назойливой мухой, на которую не стоит тратить силы, но чье жужжание вызывает лишь легкую скуку. Каждым своим движением, каждым взглядом, устремленным куда угодно, но только не на него, Стив кричал без слов: Мне насрать на твое существование, Харгров. Ты — ноль. Такое игнорирование было хуже любой ненависти. Оно лишало Билли его главного оружия — способности вызывать реакцию, управлять эмоциями, доминировать через конфликт. Он метался вокруг Стива, как разъяренный бык вокруг недвижимого тореадора, и с каждым минутой его ярость становилась все более беспомощной, а значит — более опасной. Душ после игры снова стал их личной ареной. Вода лилась, пар клубился. Они были одни. Напряжение висело в воздухе, густое, как смог. Стив стоял под своей струей, спокойно намыливая волосы. Он чувствовал взгляд на своей спине, жгучий, как раскаленный уголь. Шаги. Мокрые, тяжелые. Билли остановился в сантиметре за его спиной. Стив не обернулся. — Что, слова кончились, принц? — голос Билли звучал хрипло, сдавленно. В нем булькала ярость, смешанная с чем-то вроде растерянности. — Или просто боишься посмотреть в глаза? Стив медленно, с театральной неспешностью, сполоснул голову. Потом, наконец, повернулся. Вода стекала по его лицу, но глаза были сухими и холодными, как озерный лед в январе. Он смерил Билли взглядом с головы до ног — медленно, оценивающе, так же, как когда-то это делал Билли. Взгляд задержался на его лице, на сжатых челюстях, на глазах, полыхавших темным огнем. — Я просто экономлю силы, — равнодушно произнес Стив. — На что-то более стоящее, чем болтовня с пустозвоном. Это было последней каплей. Билли двинулся. Но на этот раз его движение было не стремительным броском, а скорее яростным, контролируемым шагом вперед. Он впился пальцами в мокрые волосы Стива и притянул его к себе. Их губы снова столкнулись. Но если прошлый поцелуй был нападением Билли, то этот сразу стал полем битвы с непредсказуемым исходом. Стив не замер в шоке. Он ответил мгновенно. Его губы разомкнулись не для того, чтобы уступить, а чтобы контратаковать. Он вцепился в губы Билли с такой же жестокой силой, его язык был не захватчиком, а равным противником. Он не пытался оттолкнуть. Он пытался поглотить. Его руки не стали отпихивать — они обхватили шею Билли, пальцы впились в мокрую кожу у основания черепа, держа, фиксируя, контролируя. Это был поцелуй-убийство. Без звука, кроме хриплого прерывистого дыхания и сдавленных рыков, рождавшихся где-то в груди. Они кусали друг друга, для боли, для утверждения власти. Их зубы стучали, губы распухали, солоноватый вкус крови — чьей-то, уже неважно чьей — смешивался со вкусом воды и немой, неистовой ярости. В этот раз победителем вышел Стив. Он чувствовал это по тому, как изменился ритм дыхания Билли, по едва уловимому ослаблению хватки в его волосах, по тому, как тело Билли на мгновение податливо прогнулось навстречу, прежде чем снова напрячься в сопротивлении. Стив загнал его в угол, прижал спиной к мокрой кафельной стене, не прерывая этого жестокого, всепоглощающего поцелуя. Он был беспощаден, методичен, холоден в своей ярости. И именно тогда, в самый разгар этого немого сражения, он почувствовал это. В область собственного бедра, уперся твердый, горячий, недвусмысленный выступ. Член Билли. Слегка привставший, предательский, физиологический сигнал, который никакой злобой и ненавистью нельзя было объяснить до конца. Стив медленно, с ледяным театральным эффектом, оторвался. Их губы разомкнулись с влажным, громким звуком. Он не отступил. Он остался вплотную, его руки все еще обхватывали шею Билли, его бедро все еще чувствовало ту твердую, унизительную для Билли выпуклость. Стив посмотрел ему прямо в глаза, и на его искусанных, распухших губах появилась медленная, хищная, понимающая усмешка. В его взгляде не было ни удивления, ни торжества в привычном смысле. Было лишь ледяное, всепоглощающее заключение. Он наклонился чуть ближе, его губы почти коснулись уха Билли, и прошептал, и в этом шепоте был яд, сладкий и смертельный: — Эх, Билли… Твои мотивы… не ненависть, как я погляжу. Он произнес это тихо, но каждое слово упало, как капля расплавленного свинца, на самое незащищенное место Билли — на его самоощущение, на его уверенность в том, что он держит все под контролем, что его грубая сила и напор — это проявление превосходства, а не чего-то иного, более темного и уязвимого. Билли замер. Его лицо, секунду назад искаженное гримасой ярости и страсти, стало каменным. В его глазах мелькнула паника — быстрая, дикая, животная — прежде чем ее поглотила новая, еще более черная ярость. Ярость от разоблачения. Ярость от того, что его собственное тело предало его, выдав тайну, которую он, возможно, и сам от себя скрывал. Он грубо оттолкнул Стива, сила его толчка была отчаянной. Он стоял, прислонившись к стене, его грудь вздымалась, кулаки сжаты, а в глазах бушевала буря из унижения, злобы и дикого, неприкрытого желания, которое теперь было выставлено напоказ. Стив же просто вытер тыльной стороной ладони свои губы, смазав кровь. Он смотрел на Билли с тем же холодным, аналитическим интересом, с каким смотрел бы на интересный, но опасный экспонат. — Думал, ты хочешь сломать меня, — тихо сказал Стив, и его голос был ровным, почти задумчивым. — А оказывается… ты хочешь просто хотеть. Как жалко. Он развернулся, подставив Билли спину — самый дерзкий, самый презрительный жест, какой только можно было сделать, — и вышел из душа, оставив Билли одного в клубах пара, с его яростью, его позором и его непокорной, выдавшей все тайны плотью. Стив одевался медленно, не торопясь. Его сердце колотилось где-то в горле, но на лице была лишь ледяная маска. Он выиграл этот раунд. Не силой, а пониманием. Он нащупал слабое место в броне Билли Харгрова. И эта слабость пахла не ненавистью. Она пахла голодом. Грубым, жестоким, ненасытным голодом, который теперь, Стив знал, будет направлен на него с удесятеренной силой. И это было именно то, чего он хотел. Потому что голодным, одержимым — легче контролировать. Легче сломать. Правила игры снова изменились. И на этот раз их писал он. И Билли проиграл в этом раунде.