Ничья

Неделю спустя. Пятница. Вечеринка у самого Билли Харгрова. Идея казалась одновременно абсурдной и неизбежной. Кто, как не он, мог превратить свой дом в арену для очередного акта этого спектакля? Стив знал, что его не звали вслух. Но он также знал — с холодной, неопровержимой уверенностью — что его ждут. Приглашение было выгравировано в каждом их взгляде за последние семь дней, в каждом напряженном молчании на переменах, в самой воздухе, что висел между ними, густой и горький. Он пришел. В черных, отлично сидящих широких брюках, в простой черной майке-алкоголичке, плотно облегавшей торс, и в черных кожаных перчатках без пальцев. Образ был до обманчивости простым и смертельно эффективным. Он выглядел сексуально — опасно, сдержанно сексуально. И никто, никто из этих пьяных, смеющихся идиотов не заметил бы маленькой, язвительной схожести. Майка и перчатки — эхо стиля Билли, но переплавленное, превращенное в нечто более острое и менее показное. Это был не комплимент. Это было присвоение. Заявление, сделанное без единого слова. Дом Харгровых гудел, как растревоженный улей. Музыка, крики, хлопанье дверей. Стив взял первое попавшееся пиво и влился в толпу, став ее частью и одновременно оставаясь абсолютно чужим. Он пил. Девчонки, пахнущие дешевой сладостью и подростковой тоской, кружились около него, как мотыльки вокруг нового, более темного пламени. Он позволял им. Его руки в грубых перчатках лежали на обнаженных талиях, скользили по бедрам. Каждое прикосновение было расчетливым, холодным. Он не чувствовал их. Он чувствовал его. Взгляд. Тяжелый, как свинец, неотрывный. Он пронизывал спину Стива, плечи, затылок, будто пытаясь физически ощупать его через толпу. Стив пил, улыбался в ответ на чей-то дурацкий анекдот, и все его существо было настроено на этот одинокий источник внимания, как стрелка компаса на север. Одна из девушек, блондинка с наглым взглядом, прижалась к нему сильнее. Слишком интенсивно. Ее бедро терлось о его ногу с настойчивой, недвусмысленной прямотой. Даже пошло. Стив отхлебнул пива, и к его горлу подкатил знакомый ком — не тошноты, а чистой, концентрированной злости. Он знал уже, к чему это. Это был спектакль для зрителя. Провокация. И она работала. Он выпил до дна, поставил пустую банку, и, извинившись, двинулся прочь, вглубь дома, оставив блондинку с разочарованно надутыми губами. Он знал план дома. Или почувствовал его. Дверь в комнату Билли была приоткрыта. Свет внутри был приглушенным. Стив остановился рядом, в тени коридора, прислонившись к стене. Он ждал. Не потому что был неуверен. Потому что так было правильно. Тактически верно. Через пять минут — ровно столько, сколько нужно было, чтобы продемонстрировать отсутствие нетерпения — появился он. Билли. Он шел из другого конца дома, из кухни, может быть. Он курил. Его волосы были мокрыми, будто он только что вышел из душа или просто провел мокрой рукой по лицу. На нем снова была та самая черная кожаная куртка, наброшенная на голый торс. Загорелая кожа блестела в полумраке. От него исходило не привычное буйство, а какое-то новое, ледяное спокойствие. Опасное спокойствие снайпера перед выстрелом. Их глаза встретились в коридоре. Билли не выразил ни малейшего удивления. Он просто дошел до двери своей комнаты, вошел внутрь и, не отрывая взгляда от Стива, медленно, с громким, финальным щелчком, повернул ключ в замке. Потом бросил ключ на комод. Стив вошел следом. Воздух в комнате был пропитан его запахом — кожа, сигареты, мужской дезодорант, что-то пряное. Беспорядок был тщательно организованным, как декорация. Билли стоял у окна, затягиваясь. Стив подошел, выхватил сигарету прямо из его пальцев. Их пальцы в перчатках на секунду соприкоснулись. Стив затянулся глубоко, чувствуя, как дым обжигает легкие, и выпустил струю ему в лицо. — Неужели так сильно хотел уединиться, — начал Стив, голос низкий, почти ласковый, — что пришлось устраивать вечеринку самому? Серьезно, Билли. Никто другой тебя в гости не зовет. Неловко вышло. Билли не ответил. Он просто смотрел на него, и в его глазах плескалось это новое, холодное море. Потом уголок его рта дрогнул. — А ты пришел. Как хорошая, послушная собачка на свист. — Его голос был хриплым от сигарет и чего-то еще. — В моем стиле. Мило. Попытка заслужить одобрение хозяина? — Я пришел посмотреть, как ты пытаешься быть тем, кем не являешься, — парировал Стив. — Хозяин. Звучит громко. Для парня, которому приходится платить за внимание, устраивая пьяные оргии в доме отца, который, как я слышал, тот еще псих. Грустно. Он видел, как сжимаются челюсти Билли. Удар попал в цель. Но вместо взрыва последовала тишина. Опасная, звенящая тишина. И тогда Стив двинулся первым. Он бросил сигарету, схватил Билли за горло — не чтобы задушить, а чтобы зафиксировать, утвердить контроль — и впился в его губы. Поцелуй был таким же, как всегда — битвой. Но в этот раз он был более мокрым, более отчаянным с самого начала. Языки сцепились в борьбе, зубы находили губы, щеки, все было знакомо. Но Стив не отпускал его горло. Его пальцы в перчатках сжимались, блокируя приток воздуха слегка, создавая неприятное, давящее ощущение удушья, которое не убивало, но делало борьбу более острой, более животной. И это было глупо. Очень глупо. Но из самой глубины, из черноты, которую он в себе ненавидел, выползло желание. Не просто победить. Унизить. Ощутить эту власть над дыханием другого человека, над его жизнью. Глупо, опасно, по-настоящему. Билли не собирался проигрывать. Теперь — никогда. Он ответил яростно. Его руки вцепились в волосы Стива, тянули, пытаясь отклонить его голову, сломать линию атаки. Он прижался всем телом, его нога, сильная и настойчивая, оказалась между ног Стива, нажимая, создавая точку контакта, которую невозможно было игнорировать. От резкости, от этой грубой, неконтролируемой близости, появилось трение. Непреднамеренное, физиологичное. Мысли Стива, обычно ясные и острые в ярости, спутались. Не может проиграть. Это ебучее трение мешает. Если оттолкнет — проиграет, покажет слабость. Он пытался сконцентрироваться на поцелуе, на хватке на горле, на боли, которую причинял. Но его тело предало его. Предательски, подло, неоспоримо. Под тканью брюк, в той самой точке давления, его член начал твердеть. Непроизвольно, против его воли, подчиняясь грубому физическому принуждению и темной химии этой борьбы. Билли почувствовал это немедленно. Его нога замерла, а потом надавила целенаправленнее, тверже. Он оторвался от поцелуя на миллиметр, и Стив увидел в его глазах, в самых их глубинах, вспышку торжествующей, животной радости. Билли усмехнулся прямо ему в губы, влажные и распухшие. Это была усмешка победителя, который нащупал брешь в броне. Стив сжал горло сильнее, пытаясь стереть эту усмешку, вернуть контроль. Билли прохрипел ему прямо в рот, его голос был обезображен хрипотой и диким удовольствием: — Видишь?.. Твое тело… умнее тебя… И тогда руки Билли соскользнули с его волос. Одна все еще сжимала его затылок, а другая опустилась вниз. Пальцы в коже, горячие и цепкие, нашли пояс брюк, пряжку. Стив попытался кусаться сильнее, отчаяннее, пытаясь причинить такую боль, чтобы заставить его остановиться. Но Билли лишь фыркнул, приняв укус, как принял бы царапину. Металлическая пряжка со звоном расстегнулась. Молния пошла вниз с тяжелым, неотвратимым звуком. Проиграет, если оттолкнет. Эта мысль билась в висках Стива, как пойманная птица. Он не мог отступить. Это означало бы признать поражение. Но и то, что происходило, было поражением другого рода, более глубоким, более унизительным. Билли, не отрываясь от его взгляда, засунул руку внутрь, мимо резинки трусов. Его пальцы обхватили Стива, уже твердого, предавшего его целиком. И вытащили наружу, на холодный воздух комнаты. Стив аж дернулся всем телом, но его спина уже была прижата к стене, а Билли всей своей массой, всем весом своей победы навалился на него. И тогда Билли оторвался от поцелуя окончательно. Он медленно, не сводя с него глаз, полных мрачного, абсолютного торжества, опустился на колени. И взял его в рот. Это не было похоже ни на что, что Стив знал. Это не было лаской. Это был акт агрессии, доведенный до своего логического, извращенного предела. Губы Билли, еще окровавленные от их поцелуя, обхватили его. Язык, жесткий и умелый, нашел нужные точки с убийственной точностью. Движения были не нежными, а властными, глубокими, владеющими. Он заглатывал его с демонстративной, грубой легкостью, и каждый раз, когда он опускался до самого основания, его глаза, поднятые вверх, встречались с взглядом Стива. В них не было покорности. Было наслаждение от власти. От того, что он, Билли Харгров, заставляет Стива Харрингтона терять контроль самым базовым, постыдным образом. Стив вцепился обеими руками в его волосы, пытаясь оттянуть эту голову, прекратить это. Его пальцы в перчатках бешено сжимали пряди. Но Билли лишь глубже забрал его в горло, вызывая непроизвольный спазм, и Стив почувствовал, как по его ногам побежала предательская слабость. Он не стонал. Это был бы проигрыш. Все, что ему было позволено, — это сбитое, хриплое дыхание, вырывавшееся сквозь стиснутые зубы. Он пытался думать о чем-то отвратительном, о боли, о ненависти, но мозг отказывался служить. Все его существо было сведено к тому мокрому, жгучему, невыносимому ощущению во рту у человека, которого он презирал больше всех на свете. А все потому, что Стиву никогда не делали минет так. Никогда. Не с таким знанием дела, с такой безжалостной, хищной эффективностью. Билли, которому это делали часто, знал, как надо. Знание было его оружием. И он использовал его без пощады. Попытки Стива оттолкнуть его становились все слабее, все беспомощнее. Волна нарастала где-то в самом основании позвоночника, неумолимая, всесокрушающая. Он пытался бороться, но это была борьба с собственным телом, с собственным предательством. Его пальцы скорее впились в волосы Билли, чем тянули их, его бедра дернулись навстречу этому проклятому рту в последнем, отчаянном акте капитуляции. И он кончил. Глухо, с подавленным хрипом, всем телом выгнувшись и вдавившись в стену. Кончил ему в рот, как в бездну своего собственного поражения. Билли не отпрянул. Он принял все, держа его взгляд до самого конца, пока судороги не стихли. Потом медленно отпустил его, встал на ноги. Он подошел к мусорному ведру, наклонился и сплюнул. Громко, выразительно. Потом вытер рот тыльной стороной руки. В комнате стояла тишина, оглушительная после шума вечеринки за дверью. Стив стоял, прислонившись к стене, его штаны были расстегнуты, он дышал, как загнанный зверь, не в силах пошевелиться, не в силах поднять взгляд. Билли подошел к нему вплотную. Его движения были медленными, полными уверенности. Он сам натянул на Стива трусы, застегнул брюки, поправил майку. Каждое прикосновение было актом глумления. Потом он наклонился к его шее. Не для поцелуя. Его губы разомкнулись, и он впился зубами в чувствительную кожу у самого открытого места, над ключицей. Укусил сильно, до боли, до крови, оставляя отметину, которую никакая рубашка не скроет полностью. Клеймо. Он отступил на шаг, его лицо было освещено самой довольной, самой злорадной ухмылкой в мире. Он смотрел на Стива — на его опустошенное лицо, на дрожащие руки, на свежий, пурпурный след на шее. — Ты проиграл, — произнес Билли тихо, и в этих двух словах был весь смысл их войны, все их извращенное противостояние. И он развернулся, вышел из комнаты, защелкнув дверь изнутри, оставив Стива одного в комнате, пропитанной запахом его собственного позора. Стив сполз по стене на пол. Он сидел на холодном линолеуме, его руки в черных перчатках сжались в кулаки так, что кожа на костяшках побелела. В ушах гудело. Где-то за дверью продолжалась вечеринка, жизнь, смех. А здесь, в этой комнате, он только что потерял все. Не титул. Не уважение. Нечто большее. Он потерял контроль. И Билли выиграл, забрав этот контроль самым унизительным способом. Но даже сквозь пелену стыда и ярости, где-то на самом дне, в самом темном уголке его существа, мерцало осознание. Это не конец. Это был только раунд. И ярость, которая начинала закипать в нем сейчас, была холоднее и опаснее любой прежней. Проигрыш был тотальным. Но капитуляция? Нет. Никогда. Он поднялся на ноги, поправил одежду, подошел к зеркалу. След на шее был ярок и неумолим. Он тронул его пальцами в перчатке. Больно. Хорошо, — подумал он, глядя в свои собственные, пустые на поверхности, но кипящие в глубине глаза. — Хорошо, Билли. Ты взял этот раунд. В следующий раз я сломаю тебя. Прямо сейчас. Стив не ушел. Он физически покинул комнату, прошел сквозь гомонящую толпу, не видя лиц, не слыша слов, и оказался на заднем дворе дома Харгровых. Прохладный ночной воздух обжег его легкие, но не остудил мозг. Он стоял в тени крыльца, дрожа не от холода, а от концентрированного, ледяного бешенства. Не оставлю это так. Не оставлю. Мысли стучали, как молоток по наковальне: У этого ублюдка тоже встал. Сто процентов. Он дышал как бык. Он получил от этого кайф. Это знание было единственной соломинкой, за которую можно было ухватиться в трясине унижения. Билли не был бесстрастным исполнителем. Он был участником. Соучастником. И его тело тоже предало его, ответило на эту грязную близость. Это означало, что поле боя не было полностью потеряно. Была уязвимость. И Стив намерен был вонзить в нее кинжал. Из дома донесся голос парня, звавшего его. Стив не отозвался. Он был тенью, слившейся с темнотой. Его глаза, привыкшие к полумраку, выхватили фигуру у дальней стены дома, в отдалении от света окон и шума вечеринки. Бинго. Билли. Он стоял, прислонившись спиной и ладонями к шершавой кладке, его голова была запрокинута, плечи поднимались и опускались в ритме глубоких, прерывистых вдохов. Он явно пытался отдышаться, прийти в себя. Свет из окна кухни падал вкось, освещая половину его лица — сомкнутые веки, влажные ресницы, линию скулы. Он выглядел… опустошенным. Но не побежденным. Скорее — переполненным, перегруженным тем, что только что произошло. И в этом была его слабость. Стив двигался бесшумно, как призрак. Кожаные перчатки не издавали ни звука. Широкие брюки не шуршали. Он был воплощением тихой, накопленной мести. Он подошел сбоку, со стороны глухой стены. И схватил. Пальцы в грубой коже впились в горло Билли, не спереди, а сбоку, перехватывая дыхательное горло и прижимая его голову к стене. Билли дернулся всем телом, испуганно, по-животному резко — чужое прикосновение в темноте, после всего. Но почти сразу его тело узнало. Узнало чувство этой конкретной кожаной перчатки, манеру хватки, запах, который теперь был и его запахом тоже. Он замер, и сквозь пальцы Стив почувствовал, как напряглись, а потом обмякли мышцы его шеи. Не давая опомниться, Стив вцепился зубами в то же самое горло, чуть ниже уха, где пульс стучал, дико и часто. Это был не укус для отметины. Это было испытание на прочность — кожи, воли, выносливости. Зубы впивались до боли, но не до крови, заставляя Билли сдавленно ахнуть. И одновременно его свободная рука — та самая, что только что была осквернена, — рванула вниз. Не к поясу, а сразу, через ширинку, внутрь. Джинсы были расстегнуты — Билли даже не успел или не смог полностью прийти в порядок после их последней схватки. Рука Стива, холодная от кожи перчатки, грубо, без прелюдий, обхватила его. Он был твердым. Очень. Горячим и пульсирующим, как и его горло под зубами. Движения Стива были не резкими, а тяжелыми, силовыми, неумолимыми. Никакой техники. Только грубая сила, давление, утверждение власти. Он прижался всем телом, пригвоздив Билли к стене, и впился ему в губы. Поцелуй был не борьбой на этот раз. Он был печатью собственности. Я делаю с тобой это. И ты не можешь остановить. Билли ответил. Его руки взметнулись, вцепились в волосы Стива. Но это не было попыткой оторвать. Это было хваткой тонущего. Он тянул его к себе, в эту бездну, глубже. Его тело выгнулось навстречу, предательски, отчаянно отзываясь на грубые, безжалостные движения руки Стива. Стив оторвался от его губ, сполз вниз, оставляя влажный след по коже. Он снова впился зубами — теперь в шею, в то место, где начиналась ключица, оставляя новый, более темный след рядом со своим собственным клеймом. Потом ниже — в упругую мышцу груди, прямо над соском. Пусть ходит с застегнутой рубашкой до самого горла. Пусть скрывает эти сине-багровые печати позора. Рука его работала беспощадно, ритмично, как поршень. Он не искал удовольствия. Он искал сдачи. Признака потери контроля. И он почувствовал это. Пальцы Билли в его волосах сжались судорожно, с такой силой, что боль пронзила кожу головы. Дыхание Билли, до этого тяжелое и прерывистое, сорвалось на хрип. Его бедра дернулись, всем телом подаваясь вперед, в эту грубую, унизительную ладонь. Значит, сейчас. Стив приник губами к его уху. Его шепот был холодным, влажным и не терпящим возражений, как приказ палача: — Чтобы я тебя слышал. И он сжал горло сильнее. Не чтобы перекрыть дыхание полностью, а чтобы выжать из него этот звук. Чтобы превратить кульминацию в публичную, хотя и беззвучную для всех, кроме них двоих, капитуляцию. И Билли не выдержал. Его тело напряглось в последнем, судорожном толчке, и из сдавленного горла вырвался звук. Сдавленный, хриплый, надорванный стон. Не крик. Не рык. Стон. Звук полного, абсолютного поражения, вымученный из него силой. Звук, которого он так яростно избегал, который всегда означал проигрыш. Стив почувствовал горячую влагу, заливающую его перчатку. Он не останавливался, пока последние спазмы не прошли, выжимая из Билли все до последней капли, до последнего клочка достоинства. Потом он убрал руки. Резко. Будто отдернул от чего-то грязного. В полумраке он поднял свою правую руку, ту самую, в перчатке, которая теперь была липкой и теплой. Он посмотрел на Билли. Тот стоял, все еще прислонившись к стене, глаза были закрыты, лицо искажено гримасой, в которой смешались боль, стыд и невыносимое физиологическое облегчение. Его грудь вздымалась, рот был полуоткрыт. Стив медленно, с демонстративной брезгливостью, вытер ладонь и пальцы о голый, влажный от пота пресс Билли. Широким, размашистым жестом, стирая с себя следы его поражения и оставляя их на нем. Билли вздрогнул от прикосновения, но не открыл глаз. Стив наклонился к его лицу так близко, что их носы почти соприкоснулись. — Ты такой послушный, — прошептал он, и в его голосе не было ни злорадства, ни удовольствия. Был лишь ледяной, безразличный констатирующий тон. Как констатация погоды. Он ухмыльнулся. Это была не улыбка. Это был оскал. И он развернулся, чтобы уйти. Сделал несколько шагов по траве, в сторону забора, за которым была свобода и мрак. Он не оглядывался. Не нужно было. Он все видел, все слышал, все чувствовал. И когда между ними было уже метров пять, он остановился. Не поворачивая головы, громко, четко, чтобы слова наверняка долетели до того, кто стоял, разбитый, у стены, он бросил в ночь: — Ты проиграл. Слова повисли в холодном воздухе, отчеканенные, неопровержимые. Эхо его собственного поражения, возвращенное с троекратным усилием. И только тогда Стив двинулся дальше, шагнул в густую тень у забора и растворился в ней, как будто его и не было. Он оставил позади шум вечеринки, свет окон, и Билли Харгрова — стоящего в одиночестве во тьме, с разорванным горлом, отметинами на груди, с влажным, холодным пятном на животе и со звуком собственного стонущего поражения, навсегда врезанным в память. Стив шел по темным улицам, и ярость в нем наконец начала остывать, превращаясь в тяжелое, свинцовое удовлетворение. Он не чувствовал триумфа. Он чувствовал баланс. Чек был выставлен, и по нему заплатили сполна. Война не закончилась. Она только что перешла на новый, еще более опасный виток. Но теперь они были квиты. И Стив знал правила игры как никогда четко. Правила, которые он сам только что написал кровью, болью и унижением.