Ничья

Утро следующего дня впилось в виски Стива тупой, свинцовой болью. Он проснулся не от будильника, а от резкого спазма где-то в районе солнечного сплетения, будто внутри него сжали в кулаке тлеющие угли вчерашних событий. Он лежал, уставившись в потолок, пытаясь собрать осколки реальности воедино. Потом, с внезапной, ледяной ясностью, пришло осознание: машина. Его машина осталась у дома Харгровых. Черт. Черт возьми. Мысль о необходимости возвращаться туда, видеть это место при свете дня, возможно, столкнуться с ним — вызвала прилив тошноты. Но на работу ему было нужно. Он встал, движения были медленными, будто тело отяжелело от вчерашнего позора и последующей мести. Он натянул первую попавшуюся футболку, джинсы, даже не глядя в зеркало. Он вышел пораньше, надеясь, возможно, успеть до того, как проснется весь мир, и в частности, один его представитель. Он вышел на подъездную дорожку перед своим домом — и замер. Его машина стояла на привычном месте. Чистая, невредимая, будто она и не покидала его вчера вечером. На секунду Стив подумал, что все ему померещилось, что это был какой-то пьяный кошмар. Но нет. В памяти слишком ярко всплывало ощущение кожаного сиденья под собой, когда он ехал на ту вечеринку, полный мрачной решимости. Значит, это не галлюцинация. Кто-то привез ее сюда. Кто-то, у кого были ключи. Ключи, которые Стив, в пьяном и взвинченном состоянии, вероятно, оставил в замке зажигания или бросил на пол в комнате Билли. Он медленно подошел, ощущая странную, звенящую пустоту в груди. Он сел за руль, повернул ключ (лежал в привычном месте), и в тот же миг его ударило в нос. Запах. Не просто запах Билли — пот, кожа, сигареты. Это был концентрированный запах. Словно тот специально выжал в салон полфлакона своего дешевого, резкого одеколона. Смесь табачного дыма и этой парфюмерной отравы висела в воздухе густым, удушающим облаком. Это не было случайностью. Это был намеренный акт. Маркировка территории. Осквернение. На лице Стива, прежде чем он успел это контролировать, отразилось чистое, немое омерзение. Его скривило. Он резко дернул ручку двери, вывалился наружу и, стоя на асфальте, сделал несколько глубоких вдохов холодного утреннего воздуха. Потом, стиснув зубы, он распахнул настежь все четыре окна и багажник, словно пытаясь выпустить из машины злого духа. Он снова сел внутрь, избегая прикосновения к рулю, который, ему казалось, тоже был пропитан этой вонью. Он завел мотор и начал бубнить сквозь зубы, сам не осознавая, что говорит вслух: — Если бы он просто сел и уехал… его запах остался бы… нормальным. Человеческим. Не таким… нарочитым. Не таким… ебанутым. Не бесило бы так… Он замолчал, резко обрывая поток слов. Его собственные мысли настигли его, ударив с неожиданной стороны. Что? Что за хуйню ты только что сказал, Стив? «Нормальным»? «Человеческим»? Что это вообще значит? Запах Билли в его машине в любом случае был бы актом вторжения, оскорблением. Но почему этот, намеренно усиленный, фальшивый вариант злил его больше? Потому что это была насмешка? Потому что Билли не просто воспользовался его собственностью, а еще и оставил на ней свою ухмылку в виде этого вонючего одеколона? Или потому что… потому что Стив подсознательно ждал чего-то иного? Ожидал, что тот запах — настоящий, тот, что был в комнате, в душе, на его коже — останется здесь, как трофей, как молчаливое свидетельство? А эта дешевая парфюмерная подделка была плевком в лицо даже этому извращенному ожиданию? Он тряхнул головой, пытаясь сбросить эти ядовитые мысли. Он включил первую попавшуюся кассету на полную громкость, заглушая и запах, и внутренний голос, и поехал в торговый центр. Дорога была мучительной. Его мысли, вместо того чтобы успокоиться, снова и снова накручивали спираль вокруг одного вопроса: зачем? Зачем, черт возьми, Билли привез ему машину? Почему ему не было насрать? Оставить ее у своего дома, заставить Стива приползти за ней, унизиться еще раз — это было бы логично. Это вписывалось бы в их войну. А это… этот жест, хоть и отравленный насмешкой, имел странный, извращенный оттенок чего-то, что не поддавалось логике их ненависти. Это бесило. Бесило невыносимо. Если бы Билли оставил у меня свою машину, — подумал Стив с ледяной яростью, — я бы отогнал ее на самое глубокое место в озере и бросил ключи в воду. Или поджег. Сто процентов. Но Билли этого не сделал. Он привез. И это выбивало Стива из колеи сильнее любой прямой агрессии. Он припарковался на задней парковке торгового центра, долго сидел в проветренной, но все еще отдававшей призрачным шлейфом машине, собираясь с духом. Потом надел свою матроску, шляпу, взял вид озабоченного работой и вошел в «Scoops Ahoy» через черный ход. Робин уже была там, расставляла стаканчики. Она обернулась на звук открывающейся двери, бросила на него привычный, немного саркастичный взгляд — и замерла. Ее глаза расширились. Она просто смотрела на него, точнее, на область его шеи и лица, с немым шоком, в котором читались вопросы, недоумение и легкий ужас. — Что? — буркнул Стив, стараясь, чтобы его голос звучал раздраженно-нормально. — Опять на лбу что-то? Робин не ответила. Она медленно подняла руку и просто ткнула пальцем в воздух в направлении его лица, затем провела линию по воздуху у собственной шеи. И тогда ледяная волна прокатилась по спине Стива. Твою мать. Он совсем забыл. В пылу утренней суеты, в смятении из-за машины и запаха, он напрочь выбросил из головы физические свидетельства вчерашней ночи. Укусы. Те самые, которые он оставил на Билли, и, что важнее, тот, который Билли оставил на нем. На самой видной части шеи. Он не глянул в зеркало. Не подумал. Идиот. Беспомощный, наивный идиот. Его рука сама потянулась к шее, но он остановил ее на полпути, поняв, что это только подтвердит догадки Робин. — Меня покусала очень ебанутая псина, — выдавил он, отводя взгляд и принимаясь яростно тереть уже чистую столешницу несуществующей грязью. — Бешеная. Большая и противная. Робин продолжала молча смотреть на него. Ее взгляд был тяжелым, проницающим. Она явно не купилась на сказку про собаку. Но, к ее чести, не стала давить. Она лишь вздохнула, повернулась к морозильной камере и сказала, глядя куда-то в сторону ванильного мороженого: — Стив. Я понимаю, что у тебя своя… богатая личная жизнь. Но сюда приходят дети. Семьи. Бабушки. — Она обернулась, и в ее глазах уже не было шока, а только усталое принятие неизбежного. — Это… надо заклеить. Хотя бы на смену. У нас в подсобке есть аптечка. Стив стоял, чувствуя, как жар стыда поднимается от груди к лицу, окрашивая щеки. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и поплелся в подсобку. В тусклом свете лампочки над раковиной он впервые за день увидел свое отражение в блестящей поверхности кофемашины. Искаженное, волнистое, но достаточно четкое, чтобы различить темно-багровое, откровенное пятно на шее, чуть выше ворота матросской рубашки. След от укуса был идеальным, почти художественным. Он явно принадлежал человеческим зубам, и довольно крупным. Он сглотнул ком ярости. Ком, состоящий из ненависти к Билли, к самому себе, к этой ситуации. Он нашел аптечку, достал упаковку больших телесных пластырей. Отклеил один, поднес к шее. Его отражение в кофемашине смотрело на него с немым укором. Ты это скрываешь. Ты это прячешь. Как что-то постыдное. Что, в общем-то, так и было. Он прилепил пластырь. Теперь на шее был аккуратный, медицинского вида прямоугольник. Это выглядело нелепо, но было лучше, чем демонстрировать всем следы его извращенной войны. Он вышел из подсобки. Робин бросила на него быстрый взгляд, увидела пластырь, и что-то в ее взгляде смягчилось. Не до сочувствия. До некоего перемирия. — Лучше, — просто сказала она. — Теперь ты похож не на жертву сатанинского ритуала, а просто на неудачника, который порезался, бреясь. Стив хмыкнул — коротко, беззвучно. Это было максимальное выражение благодарности, на которое он сейчас был способен. Он занял свое место за стойкой. Через пластину пластыря кожа чесалась и горела. Каждый раз, когда он поворачивал голову, он чувствовал это напоминание. И каждый раз это напоминание было двойным: о вчерашнем поражении и о вчерашней мести. О том, как он заставил Билли стонать. И о том, как сейчас вынужден скрывать его метку, как тайный, постыдный стыд. Запах одеколона все еще стоял в ноздрях, призрачный и навязчивый. А под пластырем пульсировала его собственная, живая, запечатанная боль. Утро понедельника.Зеркало в ванной было беспощадным. Стив стоял перед ним, пальцы на краю телесного пластыря на шее. Вчерашняя и позавчерашняя смена прошла под этим глупым щитом, под любопытными и осуждающими взглядами покупателей. Под молчаливым, тяжёлым взглядом Робин. Теперь это заканчивалось. Он дёрнул, и пластырь с резким звуком отклеился. Под ним кожа была воспалённой, розовой по краям, а в центре — чёткий, заживающий, но отчётливый сине-багровый отпечаток. Два полукруга от верхних и нижних зубов, сросшиеся в овал. Укус. Человеческий, без вариантов. Он располагался чуть ниже линии челюсти, почти у самого основания шеи, так, что даже воротник обычной футболки его не скрывал. Только водолазка или шарф. Стив рассматривал его несколько секунд, его лицо было непроницаемым. Потом он выбросил смятый пластырь в мусорное ведро, надел свою обычную футболку с коротким рукавом и вышел из дома. Он ехал в школу с холодным, почти отстранённым спокойствием. Пробка в горле, которую он ощущал всё воскресенье, куда-то исчезла. Осталась только чёткая, ясная решимость. Если это война на взаимное уничтожение, то так тому и быть. Но прятаться он больше не намерен. Коридор Хокинсской средней школы. Первая перемена. Гул голосов, скрип кроссовок по линолеуму, хлопанье шкафчиков. Стив шёл к кабинету химии, который находился в дальнем крыле. И он увидел его почти сразу, как только свернул в длинный центральный коридор. Билли. Он стоял у своего шкафчика, в десятках метрах от Стива, спиной к нему, разговаривая с кем-то. Но Стиву не нужно было видеть его лицо. Он узнал бы эту стойку, этот наклон головы, эти длинные волосы, собранные в небрежный хвост, из любого уголка вселенной. И словно почувствовав этот взгляд на своей спине, Билли медленно обернулся. Расстояние между ними было значительным, толпа учеников сновала туда-сюда, но коридор на мгновение словно опустел. Воздух стал прозрачным и натянутым, как струна. Их взгляды встретились, преодолев хаос, и замкнули цепь. Стив видел, как глаза Билли, эти вечно насмешливые лезвия, скользнули вниз, к его шее. Они задержались там, на открытом, ничем не прикрытом укусе. И затем медленно поползли вверх, обратно к его глазам. И в этот момент на губах Билли появилась ухмылка. Не та, привычная, наглая и злорадная. Другая. Медленная, почти ленивая. Ухмылка узнавания. Ухмылка соучастника. Стив почувствовал, как в ответ его собственные губы растягиваются в зеркальном отражении этой усмешки. Такой же медленной, такой же понимающей. Он не стал прикрывать шею рукой, не опустил взгляд. Он позволил тому смотреть. Смотри, ублюдок. Твоя работа. Нравится? Потом его собственный взгляд опустился на развернувшегося Билли. Тот был в своей классической расстёгнутой рубашке. И через этот неприкрытый вырез были отчётливо видны два из трёх следов. Один — тёмное пятно на шее, прямо рядом с кадыком, заметное каждому, кто посмотрит в его лицо. Второй — чуть ниже, у самого начала ключицы, у места соединения шеи и плеча. И если присмотреться, можно было увидеть край третьего, самого нижнего — на самой груди. Билли и не думал их скрывать. Наоборот. Он выставил их напоказ, как боевые шрамы. Или как трофеи. Их ухмылки стали шире. Почти синхронно. Это было пошло. Глубоко пошло и извращённо. В этом взгляде, в этих открытых метках не было ничего от прежней тайны, которую надо было скрывать за пластырями и застёгнутыми воротниками. Было молчаливое, наглое признание: Да, мы это сделали друг с другом. И что? Им нужно было идти. Стив — налево, Билли — направо. Их пути пересекались в самом центре этого длинного коридора. Они двинулись навстречу друг другу одновременно. Не ускоряя шаг, но и не замедляя. Стив шёл, глядя прямо перед собой, но его периферийное зрение было целиком сфокусировано на приближающейся фигуре. Он видел, как Билли делает то же самое — идёт, не сводя с него глаз. Вокруг них продолжалась жизнь: смех, толкотня, крики. Но они существовали в своём собственном вакууме, в пузыре из молчаливого вызова и признания. Расстояние сокращалось. Десять метров. Пять. Три. Они не свернули. Не отвели глаз. Не сделали ни малейшего движения, чтобы избежать столкновения. И столкнулись. Плечо в плечо. Сильно, нарочито, с таким расчётом, чтобы это был не случайный толчок в толпе, а осознанный, грубый контакт. Удар отозвался костной волной по всему телу Стива. Он почувствовал твёрдость мышц Билли, его вес, его напор. На миг их тела соприкоснулись полностью — плечом, рукой, частью грудной клетки. И они прошли дальше. Не обернулись. Не оглянулись. Не сказали ни слова. Стив продолжал идти своим путём, чувствуя, как место столкновения на плече горит, будто на него поставили клеймо. Он слышал за спиной ровные, не сбившиеся шаги Билли, удаляющиеся в противоположном направлении. В ушах у него стоял звон от этого немого, физического выяснения отношений. И на его лице всё ещё играла та самая ухмылка. Пошлая. Зная. Зная об их общей, грязной, опасной тайне. Об игре, правила которой они писали кровью и укусами, и в которой больше не было места для притворства. Они показали друг другу свои раны. Признали их. И теперь шли дальше, неся на себе эти знаки, как знамение того, что ни один из них не намерен отступать. Что следующая битва уже не за горами, и она будет ещё беспощаднее. Мысли Стива весь понедельник и вторник были навязчивым, монотонным гулом. Он ловил себя на том, что вновь и вновь прокручивает в голове ту секунду в коридоре — их взгляды, открытые укусы, ухмылки. И главное — осознание, которое пришло позже, уже на уроках, заставляя его прятать улыбку за ладонью. Ему понравилось. Понравилось, что я не прикрыл укус. Что я его дразню. Это было не просто предположение. Это было знание, выжженное в подкорке после всех их столкновений. Билли был хищником, и его возбуждала не покорность, а вызов. Стив, открыто демонстрируя след его зубов, словно говорил: «Смотри, что ты сделал. И смотри, как мне на это плевать. Как я превращаю твою попытку пометить меня в свою собственную игру». И Билли… принял этот вызов. Его ухмылка была ответной. Он наслаждался этим. А это значит, что он проигрывает, — думал Стив, и по его губам расползалась холодная, самодовольная улыбка. Потому что если твоя цель — сломать, унизить, а жертва не только не ломается, но и начинает диктовать правила, играя на твоих же инстинктах — ты теряешь почву под ногами. Но тут же мысль била ответной волной: Черт. Но этот урод сам не стал скрывать свои метки. Он их выставил напоказ. Значит, не считает себя проигравшим. Это был пат. Тупик. И одновременно — новый уровень игры. Они оба признали правила. Теперь предстояло выяснить, кто окажется лучшим игроком. Среда. Физкультура. Баскетбол. Всё было по классике. Зал, пыль, крики. Билли вышел снова без майки, его тело — готовое оружие. Он сразу же нацелился на Стива, движимый той же яростной целеустремленностью. Но сегодня что-то изменилось. Стив не был пассивной мишенью. Он не ждал прессинга, чтобы грубо отбиться. Он предвидел его. Когда Билли бросался на него, Стив делал ловкий, почти грациозный шаг в сторону, позволяя тому пролететь мимо, задев лишь плечом. Он не уворачивался трусливо — он делал это с холодной, почти презрительной эффективностью. Затем сам легко обводил Билли, оставляя его на месте с глупой миной на лице. Они кружили друг вокруг друга. Это не была баскетбольная игра. Это был танец. Грубый, агрессивный, но танец. Танец, понятный только им двоим. Каждый рывок, каждый финт, каждый взгляд были частью немого диалога. Стив даже начал наглеть. Один раз, прорываясь к кольцу, он намеренно спиной прижался к груди Билли на долю секунды, почувствовав, как тот замирает от неожиданности и ярости. В другой раз, отбирая мяч, он провел рукой по его мокрой спине, от лопатки до поясницы, — жест, маскирующийся под попытку дотянуться, но насквозь пропитанный намеренным вызовом. Билли пылал. Но его ярость была сконцентрированной, как луч лазера. Он видел игру. И это заводило его еще больше. Душ. Они остались вдвоем. Сознательно? Случайно? Уже не имело значения. Стив начал раздеваться первым, делая это нарочито медленно. Он снял майку, скинул штаны, стоя почти вплотную к Билли, демонстрируя свое тело — не как добычу, а как вызов. Каждый мускул, каждый шрам, каждый след их прошлых схваток (синяки уже сошли, но память о них висела в воздухе). Он чувствовал на себе его взгляд — тяжелый, горячий, сканирующий. Билли не стал отводить глаз. Он тоже начал раздеваться, его движения были такими же медленными, контролируемыми. Он как бы говорил: «Смотри. Я тоже не прячусь». Они встали под соседние лейки, разделенные метром . Вода хлестала, пар клубился. Стив знал, что на него смотрят. Он намыливал руки, провел ладонями по груди, животу. Потом повернулся боком, как будто чтобы взять шампунь, и его рука скользнула ниже спины. Он «случайно», одним движением, крепко сжал свою собственную ягодицу. Жест был быстрым, естественным в контексте мытья, но намерение стояло за ним кристально чистое. Для Билли это был не просто жест. Это был выброшенный на арену красный флаг. Провокация, настолько откровенная, что ее нельзя было проигнорировать. Он услышал, как вода под соседней лейкой резко перекрывается. Билли сократил расстояние в два шага. Он стоял теперь прямо перед ним, вода капала с его подбородка и ресниц. Его глаза были темными, зрачки расширенными. Ни слова. Они сцепились в поцелуе одновременно, как два магнита. Это не было нежностью или страстью. Это было продолжение танца, только теперь тактильное, без посредников в виде мяча или толпы. Губы, зубы, языки боролись за доминирование. Руки не ласкали — они хватали. Пальцы Стива впились в мокрые волосы Билли, тянули его голову назад, открывая шею для укуса. Билли ответил тем же, его зубы сомкнулись на ключице Стива, вызывая резкую, сладковатую боль. Их руки, скользкие от мыла и воды, потянулись вниз одновременно. Не сговариваясь. Без колебаний. Это был следующий логический шаг в их войне. Если поцелуй и укусы — это артиллерийская подготовка, то это — рукопашная схватка. Они схватили друг друга за члены. Жестко, почти грубо. Не для того, чтобы доставить удовольствие. Для того, чтобы доказать власть. Заставить другого сломаться первым. Игра «кто первый — проигрыш» началась. Их движения были неистовыми, синхронными в своей ярости. Стив дрочил Билли с той же безжалостной эффективностью, с какой играл против него на площадке — сильно, быстро, без лишних сантиментов. Его пальцы сжимались, скользили по чувствительной головке, большой палец грубо тернал уздечку. Он прижимался всем телом, припирая Билли к мокрой стене, и впивался зубами в уже заживающий укус на его шее, заставляя того вздрагивать от смеси боли и невероятного, извращенного возбуждения. Билли отвечал тем же. Его рука работала над Стивом как поршень — мощно, ритмично, знающе. Он знал, что делал. Его пальцы выжимали из него каждую каплю реакции, которую Стив отчаянно пытался подавить. Другая рука Билли вцепилась в волосы Стива, притягивая его лицо к своему для нового, удушающего поцелуя, в котором тонули все попытки сохранить контроль над дыханием. Это была не мастурбация. Это была дуэль на самой интимной, самой уязвимой территории. Они измеряли силу воли по учащению пульса под пальцами, по сдавленным стонам, которые прорывались сквозь стиснутые зубы, по тому, как тела начинали дрожать в преддверии финала. Стив кусал сильнее. Билли стиснул его член так, что в глазах потемнело. Они толкались, сплетались, их мокрые тела шлепались друг о друга, создавая дикий, непристойный аккомпанемент к их тяжелому дыханию. И случилось это. Почти одновременно. Волна накатила на Стива с такой сокрушительной силой, что он на мгновение ослеп, уткнувшись лбом в мокрое плечо Билли. Его тело выгнулось в немой судороге, и он почувствовал, как горячая влажность заливает пальцы Билли. В тот же миг, с разницей в полсекунды, Билли кончил ему в руку. Его вдох, низкий, хриплый, полный ярости и капитуляции, вырвался прямо у уха Стива. Его тело напряглось, затем обмякло, весом придавив Стива к стене. Тишина. Нарушаемая только плеском воды и их прерывистым, хриплым дыханием. Твою мать. Мысль пронеслась в голове у Стива, пустая и ясная. Опять ничья. Они стояли так несколько секунд, затем, словно по команде, разомкнулись. Не глядя друг на друга. Они промылись под ледяными струями, смывая с себя следы схватки — пот, сперму, слюну. Одевались молча, быстро, механически. Вышли на парковку почти вместе. И, по великой случайности судьбы или чьей-то иронии, их машины стояли рядом. Мощная «Camaro» Билли и «BMW» Стива — два металлических свидетеля их войны. Они сели каждый в свою машину, завели моторы почти синхронно. Стив не смотрел в ту сторону. Он просто вырулил и поехал. В зеркале заднего вида он видел, как фары машины Билли зажигаются и тоже трогаются с места, поворачивая в противоположном направлении. Они разъехались. Без взглядов, без жестов. Но груз того, что произошло, висел в воздухе плотнее, чем когда-либо. Никто не выиграл. Никто не проиграл. Они просто подтвердили, что находятся в ловушке взаимного уничтожения, из которой, похоже, не было выхода. И следующий раунд был лишь вопросом времени. Четверг. Коридор перед уроками. Воздух в школе был густым от предвкушения выходных и усталости от недели. Билли прислонился к стене рядом с питьевым фонтаном, сигарета (выкуренная украдкой у заднего входа) тлела у него в пальцах, спрятанных в кармане. Его взгляд, ленивый и прицельный, был прикован к Стиву, копошившемуся у своего шкафчика в другом конце коридора. Стив был чем-то озабочен. Он листал учебники, что-то искал. Потом открыл сам шкафчик, заглянул внутрь, и его движения замерли. Он что-то увидел. Что-то лежащее поверх тетрадей. Он достал это — обычный скомканный листок в клетку, сложенный пополам. Сморщил лоб, развернул. И тут произошло то, чего Билли никак не ожидал. Стив прочитал записку — и рассмеялся. Не тихо, не под нос. А громко, искренне, с неподдельным, почти шокированным весельем. Звук был настолько непривычным, настолько лишенным обычной для Стива злобы или холодности, что Билли насторожился, выпрямившись у стены. Стив поднял голову, его глаза, еще полные этого странного смеха, метнулись по коридору и нашли Билли. Взгляд их зацепился. И тогда Стив, все еще ухмыляясь, поднял руку с той самой бумажкой. Он не просто показал ее — он демонстративно потряс листком в воздухе, как будто говорил: «Смотри, что тут у нас, приятель. Посмотри на этот шедевр». Любопытство, смешанное с раздражением, стало непереносимым. Что, черт возьми, могло быть в этой записке, чтобы Харрингтон так реагировал? Билли оттолкнулся от стены и медленно, не спеша, но с недвусмысленной целеустремленностью, начал идти в его сторону. Его взгляд был прикован к тому листку. Стив наблюдал за его приближением. Улыбка не сошла с его лица, но в глазах появился знакомый холодный, озорной блеск. Он захлопнул дверцу шкафчика с резким металлическим лязгом, заглушившим на секунду гул коридора, и тоже сделал шаг навстречу. Они шли друг на друга, как два корабля в тумане, обреченные на столкновение. Вокруг кипела жизнь: кто-то спорил о домашнем задании, пара целовалась у окна, группа спортсменов громко переругивалась. Но они существовали в своем вакууме. Расстояние сократилось до двух метров, потом до одного. Они должны были разойтись. Но в тот миг, когда их плечи были готовы снова грубо соприкоснуться, Стив сделал неожиданное. Он не толкнул, не задел. Он просто протянул руку и, не глядя, вложил смятый листок прямо в ладонь Билли, которая как раз была вынута из кармана. Жест был быстрым, точным, почти интимным в своей уверенности. Пальцы Стива на мгновение коснулись его кожи, и тут же исчезли. Они прошли мимо. Не замедляя шага. Стив пошел дальше, к лестнице, ведущей на верхний этаж. Билли прошел еще пару метров, затем остановился, прислонившись к стене рядом с классной доской с объявлениями. Он разжал ладонь. Скомканный листок был теплым от его руки и, вероятно, от руки Стива. Он развернул его. Бумага была мятая, с резкой складкой посередине. Почерк был угловатым, печатными буквами, явно чужой — не Стива, не его собственный. Сообщение было коротким, грубым и попадало прямо в яблочко: «У тебя и Билли одновременно появились следы на теле, вы что, вместе трахайте одну телку?» Билли замер. Он перечитал строчку еще раз. Потом еще. И тогда из его груди вырвался звук. Не тихий смешок, не усмешка. Это был громкий, раскатистый, откровенный хохот. Он звучал дико, почти истерично, заполняя собой весь отрезок коридора. Он смеялся над наглостью анонимного автора, над абсурдностью предположения, но больше всего — над чудовищной, нелепой правдой, которая стояла за этим вопросом. Они не трахали одну телку. Они трахали друг друга. В самом извращенном, болезненном смысле этого слова. И этот идиотский вопрос, заданный из трусливой анонимности, был так чертовски близок к истине, что это было смешно. До слез. Его смех эхом отозвался от стен. Несколько человек обернулись, удивленные. Билли не обращал внимания. Он скомкал записку снова, уже намеренно, с силой, и швырнул ее в ближайшую урну. Стив, уже поднимаясь по лестнице, услышал этот хохот. Он не обернулся, но его плечи слегка вздрогнули. Он прикрыл рот ладонью, пытаясь скрыть непроизвольную, широкую улыбку, которая никак не хотела сходить с его лица. В этой улыбке было то же самое: признание абсурда, злорадство по поводу того, что кто-то другой это заметил, и глумливое удовольствие от того, что они оба теперь — соучастники в этом публичном, но никому не понятном спектакле. Они оба понимали. Кто-то наблюдает. Кто-то складывает два и два. И получившаяся картина настолько дикая, настолько не укладывающаяся в обычные школьные сценарии, что вызывает лишь тупые предположения про «одну телку». Эта слепота окружающих была их прикрытием и одновременно — еще одним поводом для глумления. Билли, отдышавшись после смеха, прошелся взглядом по коридору, выискивая того, кто мог подбросить записку. Его лицо снова стало холодным, но в уголках губ играли остатки той же дикой усмешки. Стив же, скрывшись наверху, почувствовал странный прилив энергии. Их тайна, их война, вышла на новый уровень. Теперь в нее, сам того не ведая, включился третий — анонимный и трусливый. И это только подлило масла в огонь. Игра становилась все сложнее, а ставки — все выше. И оба они, каждый по-своему, ждали следующего хода. Анонимная записка стала не нарушением тайны, а странным катализатором. Она не испугала их — она завела. До этого их война была глубоко личной, замкнутой в их общем пространстве ненависти и желания. Теперь же появился сторонний наблюдатель. Слепой, глупый, но наблюдающий. И это меняло всё. Они оба это чувствовали. Битва всегда велась на публике: школьный коридор, общественный душ, задний двор на вечеринке, парковка. Риск быть увиденным, услышанным, пойманным — он не охлаждал пыл. Наоборот. Он был частью азарта. Адреналином от игры с огнём на глазах у всего города, который слишком туп, чтобы понять, на что именно он смотрит. Если бы они были в пустом доме, наедине, всё было бы иначе. Это был бы просто секс. Грубый, жестокий, но всего лишь секс. А так... так это был перформанс. Спектакль, где они были и актёрами, и режиссёрами, и единственными зрителями, способными оценить все нюансы. Именно на этой волне они снова оказались рядом на школьной парковке после уроков. Их машины, будто притянутые магнитом, стояли в соседних рядах. Воздух был прохладным, пахло асфальтом и приближающимся вечером. Билли, опершись о капот своей «Camaro», курил. Стив закидывал рюкзак на заднее сиденье своей. Билли выдохнул струю дыма в сторону Стива. — Подеремся? — спросил он без предисловий, голос был спокойным, почти будничным. Стив обернулся, бровь поползла вверх. На его лице появилась та самая, знакомая Билли, ухмылка. — Хах, серьёзно? На парковке? Уже не хватает адреналина в душе? — Серьёзно, — кивнул Билли, отшвырнув окурок. Он выпрямился. — Ты же трахаешь мою кусачую телку. По-моему, это повод. В его глазах стоял вызов, но не ревности, а чего-то более тёмного и весёлого. Это была предложенная роль. Сценарий для их маленького публичного шоу. И Стив её принял. — О, так это твоя телка? — он медленно закрыл дверцу машины. — А она мне такого про тебя наговорила... Жалко тебя, Харгров. Это был сигнал. И они оба знали правила этой новой игры. Драка началась не с крика, а с первого, чёткого удара. Билли двинулся первым, кулак, закатанный в кожу куртки, пришёлся Стиву в челюсть сбоку. Удар был настоящим, тяжёлым, звёздочки брызнули в глазах. И ненависть — настоящая, старая, кипящая ненависть — вырвалась наружу вместе с адреналином. Потому что они всё ещё ненавидели друг друга. Страстно, до дрожи. И эта драка была законным способом выплеснуть её, облечь в приемлемую, понятную всем форму. Стив, сплюнув кровь, ответил ударом в живот, потом в переносицу. Они не дрались как уличные хулиганы — они избивали друг друга. Методично, с жестокой рациональностью, зная слабые места. Звуки ударов по плоти, хриплое дыхание, сдавленные ругательства — всё это было по-настоящему. Как и предполагалось, зрелище быстро привлекло внимание. Сначала подбежали пара парней с парковки, засвистели, начали орать: «Давай, Билли!», «Очнись, Харрингтон!». Потом подтянулись другие, высыпавшие из школы. Образовался круг. Для них это была просто драка. Жестокая, личная — из-за девчонки, как все сразу решили. Идеальное прикрытие. Затем на сцене появились другие актёры. Нэнси, выходившая из школы с Джонатаном. Дастин, тащившийся неподалёку с Лукасом. Лицо Дастина исказилось паникой. — Стив! Эй! Прекратите! Но они не прекращали. Они были в своей стихии. Каждый удар был и настоящей злобой, и скрытым посланием. Когда Стив прижал Билли к капоту машины, их лица оказались в сантиметрах друг от друга, и в глазах Билли, помимо боли и ярости, Стив увидел тот же дикий, одобряющий блеск. Да, вот так. Покажи им. Нэнси и Джонатан бросились растаскивать их первыми. Джонатан схватил Стива за плечи, пытаясь оттащить. Нэнси вклинилась между ними, крича что-то неразборчивое. К ним подключились другие — футболист покрупнее, пара старшеклассников. Их, наконец, растащили в стороны, но они продолжали рваться друг на друга, как цепные псы. Билли, с разбитой губой и кровотечением из носа, выкрикнул на всю парковку, указывая пальцем на Стива: — Ещё раз с ней увижу — я тебя прикончу! Понял, ублюдок? Уничтожу. Его голос дрожал от, казалось бы, настоящей ярости. Игра была безупречной. Стив, стоя на расставленных ногах, его майка порвана на плече, щека быстро распухала, расхохотался. Громко, вызывающе, с полным ртом крови. Он наклонился и сплюнул алую слюну на асфальт. — Кто ж знал, что она шлюха, Билли! — крикнул он в ответ, голос хриплый от напряжения. — Раздаёт всем подряд! Тебе, мне... Кто следующий? Это была последняя искра. Билли, с рычанием, попытался рвануться снова, но его держали уже крепко. Его ярость выглядела стопроцентно достоверной. Их в итоге буквально усадили по машинам — Билли в его, Стива — в его. Дастин, бледный, сунулся было к Стиву, но тот лишь мотнул головой: «Позже, Даст. Всё окей». Окна в машинах были открыты. Они сидели, тяжело дыша, глядя друг на друга через двадцать метров асфальта и кучку расходящихся зевак. На их лицах, под кровью и синяками, медленно, почти синхронно, стала появляться улыбка. Не широкая. Скрытая от всех. Улыбка соучастников идеального преступления. Нэнси, стоя рядом с машиной Стива, смотрела на него с ужасом и недоумением. — Из-за какой девушки? О чём вы вообще? Стив, ты с ума сошёл? Стив просто повернул ключ зажигания, дав нарочито громко зарычать двигателю. Он поймал взгляд Билли в зеркало заднего вида. Тот уже завёл свою тачку. Ну вот, — думал Стив, выезжая с парковки. Теперь у анонимного наблюдателя есть всё, что он хотел. Ясная, простая, банальная история. Два самца подрались из-за самки. Никаких тайн. Никаких намёков на то, что на самом деле происходит. Они создали этому наблюдателю удобную, правдоподобную ложь. И в процессе получили легальную возможность выместить накопившуюся ярость, ещё сильнее сплести паутину своей тайны и получили новый, восхитительный публичный эпизод в их личной саге.