Ничья

Целая неделя прошла в атмосфере натянутого, публичного напряжения. Каждая их встреча в школе превращалась в мини-спектакль. Столкновение плечами в коридоре больше не заканчивалось молчаливым проходом мимо. Теперь это моментально перерастало в грубые захваты, в попытки прижать друг друга к стене, в перепалку сквозь зубы, которую слышали все вокруг. Они играли на публику, оттачивая свои роли двух непримиримых врагов, и эта игра пожирала их изнутри, подогревая ту самую, настоящую ненависть, которая и была топливом. В среду мистер Кларк, уставший от их «выяснения отношений» на площадке, наконец взорвался. После очередного грубого фола Билли (Стив отлетел к ограждению, едва не снес скамейку запасных) их выгнали с игры. «До конца семестра вы в баскетболе не участвуете! Хватит!» — рявкнул физрук. Их рассадили на противоположных концах зала, на скамейках для провинившихся. Они сидели, не глядя друг на друга, но каждый чувствовал жгучий взгляд другого на своей спине. Душ после занятия был отменён — Кларк буквально выставил их из раздевалки, чтобы избежать новой «бойни», как он это назвал. И вот пятница. Последний урок, история, тянулся бесконечно. Солнечный луч, пойманный пыльным окном, медленно полз по странице учебника Стива, но он не видел ни строчки. Его мозг, отточенный неделей публичных столкновений и вынужденного воздержания от физической разрядки, работал на повышенных оборотах. Завтра, в субботу, вечеринка у него дома. Родители уехали. Идеальное поле для следующей битвы. Надо заставить его проиграть. Мысль стучала в висках навязчивым, неумолимым ритмом. Билли выиграл тот раунд у себя дома. Стив отыгрался на заднем дворе. В душе — ничья. Пат нужно было сломать. Но как? Стив закусил губу, его взгляд уставился в потолок классной комнаты, но видел отнюдь не трещины в штукатурке. Он видел Билли. Билли, который бывает податлив. Всплыло воспоминание, обжигающее и унизительное: тот самый хриплый, сдавленный стон, вырванный у него голосовой командой и давлением на горло. Чтобы я тебя слышал. И Билли застонал. Он проиграл в тот момент. Потому что потерял контроль над звуком, над своим телом. Но потом, чуть раньше, был другой эпизод. Билли на коленях. Его губы. Его умение. Он мне отсосал в тот вечер. Стив почувствовал, как по его спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с температурой в классе. Он думал об этом. Чаще, чем хотел бы признаться. Не как о приятном воспоминании. А как о тактическом ходу. Потому что сам он мог бы сделать то же самое. Мысленно он представлял это: опуститься перед Билли, взять его в рот, заставить стонать по-другому, сломать его через физическое наслаждение. Но в этой мысли тут же возник фатальный недостаток. Будто бы я проиграл при таком раскладе. Словно бы пошёл на поводу. Почему? Почему, если бы он это сделал, это выглядело бы как капитуляция, а когда это сделал Билли — это было… не победой, но и не поражением? Стив ломал голову. Почему он это сделал? — бился в его мозгу навязчивый вопрос. Словно он выложил козырного туза. И его обыграть нельзя. Но он же проиграл тогда! Логика давала сбой. Билли возбудился, кончил ему в руку — это был проигрыш. Но сам факт того, что он опустился на колени… это был какой-то другой уровень игры. Ход, который перевернул всё. Билли словно сказал: «Я могу опуститься ниже, чем ты, и от этого стать сильнее». Или: «Мне плевать на условности, я беру то, что хочу, даже если для этого нужно встать на колени». Это был туз. И Стив не знал, как его побить. Тогда он проиграл, потому что возбудился и я ему подрочил, а в душе ничья, потому что кончали одновременно. Значит, надо, чтобы он кончил, а я — нет. Или чтобы он сделал то, что я хочу, а я при этом остался холодным. Но как? Он уставился на свою руку, сжатую в кулак на парте. Что сделать такого? Билли его хочет. Не так, как Стив. Это было ключом. Желание Билли было более… всепоглощающим. Грубее. Примитивнее. Он хотел не просто победить. Он хотел обладать. Потреблять. Стив же хотел победы, контроля, восстановления своего пошатнувшегося превосходства. Может, сыграть на этом? Заставить Билли совершить какой-то акт, который будет одновременно и удовлетворением его желания, и доказательством его поражения? Заставить Билли отсосать мне снова. И это будет проигрыш, потому что он сделает то, что хочу я. Мысль была извращённо логичной. Если Стив сможет заставить Билли повторить этот жест, но при этом сохранит полный контроль, не даст себе потерять голову, не кончит, или кончит, но при этом унизит его ещё сильнее… это будет победой. Он использует желание Билли против него самого. И тут, словно гром среди ясного неба, в его сознании всплыла чеканная, ужасающая в своей простоте формулировка: Господи, я хочу, чтобы мне отсосал Билли Харгроув. Он аж вздрогнул на стуле, задев локтем учебник. Рядом кто-то странно на него посмотрел. Стив покраснел, опустив голову. Эта мысль, вырвавшаяся из самых потаённых, самых отрицаемых глубин, оглушила его своей откровенностью. Он попытался её рационализировать, обезвредить. Если вырвать это из контекста, без истории, то это звучит ужасно. Но контекст был. И история была. И в этом контексте это желание было отравленным, опасным, но… реальным. Он хотел этого. Не просто как тактической победы. Он хотел этого физически. Хотел снова испытать то безжалостное, унизительное, сокрушительное ощущение власти, которое он почувствовал в тот момент, даже проигрывая. Или особенно проигрывая. Это осознание было хуже любого удара. Оно означало, что он сам попал в ловушку. Что игра зашла слишком далеко. Но отступать было некуда. Оставалось только использовать и это. Чем можно пронять Билли? — он вернулся к тактике, как к спасательному кругу. Может, возбудить его стонами? Вспомнился его собственный подавленный стон в душе, который он так и не издал. Нет. Стоны — это слабость. Билли воспримет их как победу. Или невзначай потереться об него задницей? Мысленно он представил эту картину: он наклоняется за чем-то, проводит своей задницей по паху Билли… Это было слишком пошло, слишком откровенно. Это сработало бы, но это был бы его собственный, слишком очевидный ход. Нет. Нужно что-то тоньше. Что-то, что зацепит Билли не на уровне грубой похоти, а на уровне его ожиданий, его представлений об их игре. Нужно сделать вид, что ты поддаёшься, открываешь уязвимость, заманиваешь в ловушку. Показать момент слабости, который на самом деле будет силой. План начал обретать смутные очертания. Завтра. Вечеринка. Его территория. Нужно создать ситуацию. Оказаться с Билли наедине. Не сопротивляться слишком сильно сначала. Позволить тому почувствовать, что он берёт верх. Возможно, даже… позволить ему снова прижать его, заставить чувствовать себя побеждённым. А потом, в самый критический момент, когда Билли будет уверен в своей победе, перевернуть всё с ног на голову. Не физической силой. Взглядом. Словом. Приказом. Заставить его опуститься на колени по своей воле, потому что Стив этого потребует. Не как мольбу, а как приказ победителя. Это был рискованный план. Он требовал железного самообладания и готовности дойти до края. Но Стив чувствовал холодную, почти лихорадочную решимость. Он устал от патований. Завтра должен появиться победитель. И это будет он. Он посмотрел на часы. До конца урока оставалось пять минут. До завтрашней вечеринки — меньше суток. Он чувствовал, как по его жилам течёт не адреналин, а что-то более тяжёлое и токсичное — предвкушение и страх, смешанные в один коктейль. Он пойдёт на эту войну. И либо сломает Билли окончательно, либо сломается сам. Третьего, как он теперь понимал, им уже не дано. Суббота. Ночь. Дом Харрингтонов, огромный и пустынный без родителей, превратился в эпицентр хаоса. Музыка била в стены, сотрясая люстры. Бассейн во дворе кишел полураздетыми телами, вода бурлила от кутежа. Воздух был густым от смеси хлора, пота, пива и дешёвых духов. Идеальное поле для последнего акта. Стив приступил к исполнению плана. Для этого требовались недюжинные актёрские навыки, и он, бывший король, знал, как держать публику. Он пил. Показушно, с вызовом, залпом опрокидывая стаканы с чем-то крепким, что жгло горло и оставляло на губах горькую гримасу. Он знал, что на него смотрят. Всегда. И в толпе этих пьяных рож обязательно был один, чей взгляд жёг его кожу сильнее любого алкоголя. От духоты и напряжения Стив быстро вспотел. Тонкая футболка прилипла к спине и груди. И тогда, прямо на кухне, посреди толкотни и смеха, он схватил её на затылке и одним резким движением стянул через голову. Крик восхищения какой-то девчонки прозвучал где-то рядом, но Стив её не слышал. Он бросил мокрую ткань на пол и, демонстративно взяв полную бутылку виски, отпил из горлышка. Длинный, преувеличенный глоток. Он чувствовал, как жидкость огнём растекается внутри, но его сознание, закалённое неделями этой войны, оставалось ледяным и ясным. Всё это был спектакль. И главный зритель должен был вот-вот появиться. Акт первый: опьянение. Стив вцепился пальцами в край кухонного стола, будто мир поплыл. Его дыхание стало нарочито сбивчивым, прерывистым. Он закатил глаза, сделав взгляд мутным, невидящим. Потом, оттолкнувшись от стола, он начал двигаться. Не просто идти — его походка стала вялой, шатающейся. Он намеренно задевал плечом косяки, хватался за стену для мнимой опоры, спотыкался на ровном месте. Каждый его жест кричал: «Я почти в отключке». Он добрался до лестницы, ведущей на второй этаж, в частные комнаты. Подъём превратился в пытку. Он хватал перила, делал паузы, прикрывая глаза, будто борясь с тошнотой. Один раз он даже съехал по паре ступенек, громко ругнувшись. Снизу на него смотрели, кто со смехом, кто с недоумением. Бывший король Харрингтон окончательно терял лицо. Идеально. Акт второй: слабость. Он дополз до двери своей спальни. Упал на неё плечом, с силой надавив на ручку, и ввалился внутрь. Свет был приглушён, только лунный свет падал из окна. Стив, тяжело дыша, доплёз до кровати и рухнул на край. Он сидел, расставив ноги, упершись локтями в колени и уронив голову. Его спина поднималась и опускалась в быстром, неровном ритме. Он выглядел полностью разбитым, уязвимым, дошедшим до предела. Приманка была брошена. Рыбка клюнула. Точнее, акула. Через десять минут, которые Стив провёл в неподвижности, лишь изредка потирая виски (для видимости), дверь открылась и закрылась. Щелчок замка прозвучал громче, чем вся музыка внизу. Билли вошёл. Он стоял в дверном проёме, силуэтом на фоне слабого света из коридора. От него пахло дымом, потом и тем самым едким одеколоном. Он подошёл без слов, его шаги были мягкими, но полными уверенности хищника, нашедшего раненую добычу. Он наклонился над Стивом, его пальцы впились в волосы на затылке, приподняли его лицо, и губы грубо, без прелюдий, навалились на его. Поцелуй был таким же яростным, каким всегда был — попыткой захватить, подавить, поглотить. Билли начал валить его на спину, своим весом прижимая к матрасу. И вот тут Стив применил заранее отрепетированный ход. Его руки поднялись и легли на плечи Билли. Не чтобы оттолкнуть с силой. А чтобы мягко, но неумолимо осадить. Надавить. Остановить. Это движение было нежным, почти… успокаивающим. И от того — шокирующим. В их грубом словаре прикосновений такого жеста не существовало. Оно сработало как стоп-сигнал. Билли замер, оторвавшись на сантиметр, его дыхание хрипело. В его глазах, так близко, читалось изумление и вопрос. И тогда Стив, всё ещё изображая пьяную невменяемость, начал направлять. Его руки соскользнули с плеч Билли вниз, по его мощным рукам, и мягко, но настойчиво повели его вниз. Он не толкал. Он направлял. И Билли, ошеломлённый этой внезапной сменой ролей, этой непонятной нежностью внутри привычной агрессии, поддался. Он опустился на колени на ковёр, оказавшись между расставленных ног Стива. Акт третий: контроль. Стив наклонился к нему. Их губы снова встретились. Но этот поцелуй был другим. Он был таким же сильным, страстным, но… без привычной жестокости. Без борьбы за доминирование. Он был разрешающим. И в то же время — дирижирующим. Стив целовал его медленно, глубоко, и во время этих поцелуев он дышал. Не стонал. Он просто выдыхал горячий, спиртовой воздух прямо в приоткрытый рот Билли. Это были не звуки слабости, а физиологичные, влажные выдохи, которые пахли виски, мятой от жевачки и чем-то сугубо Стивом. И это действовало на Билли, как самый сильный наркотик. Его руки, лежавшие на бёдрах Стива, задрожали. Он ответил на поцелуй с новой, жадной яростью, но теперь в ней чувствовалась растерянность. Именно тогда его пальцы потянулись к пряжке джинсов Стива. Они дрожали, но были решительными. Стив позволил. Он даже слегка приподнял бёдра, чтобы тому было удобнее. Молния поползла вниз с шелестящим звуком. Вот руки Билли на нём, грубые и горячие. Стив судорожно, очень правдоподобно вздохнул, как человек, теряющий последние остатки контроля. Он вцепился в волосы Билли, прервав поцелуй, и откинулся назад, на кровать, опершись на свободную руку. Он зажмурился, его грудь быстро вздымалась. Он выглядел как тот, кто вот-вот потеряет сознание от переизбытка ощущений. Всё было сыграно безупречно. И капкан захлопнулся. Билли, по инерции, по тому самому желанию, которое Стив так точно просчитал, оказался в идеальной позиции. Его лицо было в сантиметрах от члена Стива, который, предательски или по плану, уже был твёрдым и готовым. Билли не стал ждать приглашения. Он не стал бороться. Он просто… склонился. И взял его в рот. На этот раз это не было актом агрессии, как в его комнате. Это было иначе. Медленнее. Глубже. Более… сосредоточенно. Билли делал это так, будто это было его личным вызовом — сделать это идеально, даже в этих странных, сбивающих с толку обстоятельствах. Его язык скользил с убийственным знанием дела, губы обхватывали плотно, рука у основания работала в идеальном тандеме. И вот тут Стив начал потихоньку сбрасывать маску. Его лицо, искажённое секунду назад мнимой агонией, стало расслабляться. На нём появилось выражение чистого, почти удивлённого удовольствия. И — ухмылка. Та самая, холодная, торжествующая. Он смотрел сквозь полуприкрытые веки на согнутую спину Билли, на его голову в своих руках. Критин делает то, что я хочу, — пронеслось в его голове с ледяным ликованием. Жаль, не по приказу. Но увы. Сойдёт. Его рука, сжимавшая волосы Билли, изменила хватку. Раньше, в тот первый раз, он пытался оттянуть его. Теперь он направлял. Его пальцы мягко, но властно задавали ритм, глубину. Он не дёргал. Он вёл. И Билли, захваченный собственным желанием и этим неожиданным, ласковым контролем, подчинялся. Он словно утонул в этом, забыв на мгновение о войне, о ненависти, о всём, кроме тёплой, влажной, всепоглощающей реальности того, что он делал. Стив лежал, опершись на локоть, и наблюдал, как этот демон, этот кошмар его жизни, покорно и умело обслуживает его. Победа была сладкой, как самый изощрённый яд. Он не просто получал физическое удовольствие. Он пил из чаши абсолютного превосходства. И знал, что в этот раз проигравшим будет Билли. Потому что он делал это не по своей инициативе, чтобы унизить, а потому что Стив своей игрой заставил его захотеть этого. И теперь направлял каждый его жест. В комнате стояли только звуки: влажные, приглушённые, тяжёлое дыхание Стива, уже не игровое, а настоящее, срывающееся. И полная, оглушительная тишина от Билли, который отдавался процессу с такой концентрацией, будто от этого зависела его жизнь.Билли сосал ему с таким сосредоточенным, почти фанатичным рвением, будто это было единственное, что имело значение в этой вселенной из шума музыки снизу и тяжёлого дыхания в комнате. Его движения были уже не просто умелыми — они были выверенными, будто он стремился не просто довести до конца, а стереть в порошок все предыдущие поражения этим единственным, доведённым до совершенства действием. Губы, плотно обхватывающие, язык, скользящий по самым чувствительным местам с убийственной точностью, рука у основания, задающая глубину и ритм. Это была не ласка. Это была демонстрация мастерства, превращённая в оружие, и направленная против самого себя, потому что Стив позволял это, Стив этим руководил. Стив полностью сбросил маску. Его тело, секунду назад расслабленное и податливое, напряглось в ожидании. Он больше не изображал пьяную слабость. Каждый мускул был под контролем. Его рука в волосах Билли стала твёрже, направляя, ускоряя, требуя большего. Он смотрел вниз, и его глаза, ясные и холодные, отражали лишь аналитическое удовольствие и ледяной триумф. Волна нарастала быстро, неумолимо, подогреваемая не столько физическим ощущением, сколько осознанием абсолютной власти. Он кончил резко, беззвучно, лишь с коротким, сдавленным выдохом, вдавив голову Билли глубже в последней, властной судороге. Наступила минута отдышки. Тишина, нарушаемая только их прерывистым дыханием. Билли отстранился, вытирая рот тыльной стороной руки, его взгляд был притуплённым, но в глубине зрачков тлели угли чего-то сложного — злости, и всепоглощающего желания, которое только что обернулось против него. И тогда начался план номер два. Двойной проигрыш. Стив спокойно, с преувеличенной, почти театральной чёткостью, поправил свои штаны. Движения были слишком собранными, слишком координированными для того, кого минуту назад якобы выворачивало от алкоголя. Он потянулся к Билли, его пальцы впились в его волосы, и он притянул его к себе для поцелуя. Но это был уже не тот, управляющий поцелуй. Это вернулось привычное — грубое, жестокое, с борьбой языков и укусами, которые снова оставляли металический привкус крови. Стив, используя инерцию и элемент неожиданности, резко навалился, повалив Билли на пол спиной. Ковер глушил звук падения. Стив оказался сверху, одним коленом между его ног. Он прижал его. Одна его рука схватила Билли за горло — не сдавливая трахею, а просто фиксируя, пригвождая к полу. Другая рука, резко и без церемоний, вцепилась ему в пах сквозь джинсы, сжимая с такой силой, что Билли аж вздрогнул всем телом и издал хриплый, непроизвольный стон, больше похожий на выдох. Не отпуская шеи, Стив просунул свою руку уже под пояс, под резинку трусов. Его пальцы обхватили Билли, который был твёрдым, пульсирующим, предательски готовым. Стив начал дрочить ему — неистово, сильно, грубо, без намёка на технику, только давление, трение, боль и насильственное удовольствие. Это было наказание. Это было утверждение. Он оторвался от его шеи, прильнул губами к уху. Его шепот был влажным, холодным и не терпящим возражений: — Почему я тебя не слышу? И он возобновил движения руки, ещё более беспощадные, в то время как его зубы находили новые места для меток. Он кусал его шею, за ухом, в место соединения плеча, опускался ниже, к ключице, к груди. Его губы и зубы обходили сосок, а затем впивались в него, заставляя Билли выгибаться и глухо стонать сквозь стиснутые зубы. Стив продолжал, методично, как мясник, ставя клейма. Он снова вернулся к его губам, заглушая стоны поцелуем, который был больше похож на удушение. Билли, в агонии между болью и нарастающим, неконтролируемым давлением, схватился за него. Его руки, которые сначала беспомощно лежали на полу, вцепились в бока Стива, а одна ладонь грубо обхватила и сжала его задницу через ткань джинсов, пальцы впились в мышцы. Это был жест отчаяния, потребности за что-то ухватиться, заявить о своём присутствии в этом акте уничтожения. Стив в ответ укусил его за губу, до крови. И этого последнего, жгучего ощущения оказалось достаточно. Билли кончил. Его тело напряглось в тщетной попытке выгнуться, сдавленное весом Стива, и из груди вырвался долгий, хриплый, сдавленный стон — тот самый, которого от него добивались. Звук поражения, вымученный силой и болью. Стив замер, почувствовав горячую влагу на своих пальцах. Он прильнул губами к его уху снова, и на этот раз его шёпот звучал почти ласково, если бы не ледяная насмешка в каждом слоге: — Молодец. Он медленно поднялся, убирая окровавленную, липкую руку. Не вставая с колен, он просто опустил таз, сев верхом на бёдра Билли, почти касаясь его ещё чувствительного, влажного члена. Он облокотился руками о его голую, заляпанную слюной и кровью грудь, смотря ему прямо в лицо. Билли лежал, тяжело дыша, его глаза были остекленевшими, но в них уже возвращалось осознание — и вместе с ним ярость, и стыд. — Харгров, — произнёс Стив тихо, чётко выговаривая слова, — ты в курсе, что ты только что проиграл?.. Трижды. Во-первых, когда опустился на колени. Во-вторых, когда застонал. В-третьих, — Стив на мгновение приподнял свою влажную руку, — когда кончил, как мальчишка, от грубой руки. Он видел, как в глазах Билли вспыхивает ответный огонь. Ненависть. Голая, неприкрытая. Но и что-то ещё. Расчёт. О, да, Стив знал. Он знал, что он сукин сын и критин, доведший игру до такого. Но он также знал — с ледяной уверенностью, — что Билли уже сейчас, в эту самую секунду, придумывает что-то. Что-то такое, что заставит Стива проиграть раз пять. Внезапно, как будто кто-то выдернул шнур из розетки, вся энергия, всё напряжение, вся яростная концентрация покинули Стива. Он не просто устал — он истощился. В костях, в мышцах, в самой сердцевине сознания. Триумф, который секунду назад сладко пылал в его венах, обратился тяжёлым, безвкусным пеплом. Он посмотрел на свою правую руку. Пальцы были липкими, кожа блестела под тусклым светом. Он хотел вытереть её о Билли — о его живот, его грудь, довершив унижение. Но взгляд скользнул по тому, кто лежал рядом. Билли не двигался. Его глаза были открыты и смотрели в потолок, но взгляд был пустым, остекленевшим. Его грудь поднималась и опускалась ровно, слишком ровно, как у человека, сознательно взявшего под контроль дыхание, чтобы не выдать бурю внутри. На его шее, груди, губах цвели свежие, тёмные метки. Он был повержен. Он был опозорен. И вытирать о него руку сейчас казалось уже не победным жестом, а чем-то мелким, пошлым и ненужным. Пир победителя внезапно вызвал отвращение. Стив беззвучно выдохнул и просто вытер ладонь о собственные джинсы, об боковой шов. Жест был будничным, почти небрежным. Потом он, с тихим стоном усталости, не глядя на Билли, перекатился на бок, а затем на спину. Он лег на ковёр рядом с ним, в полуметре расстояния, уставившись в тот же самый потолок. Тишина в комнате стала физической субстанцией. Она давила на уши после недавних стонов, шёпота, хриплого дыхания. Снизу, приглушённо, доносился ровный гул баса и смеха — жизнь вечеринки, которая казалась теперь происходящей в другой галактике. Здесь же, на полу, лежали два искорёженных войной тела. Два пустых сосуда, из которых выплеснули всё — ненависть, злость, желание, саму возможность чувствовать что-либо, кроме этой всепоглощающей усталости. Стив чувствовал холод ковра под голой спиной. Чувствовал, как медленно остывает пот на его коже. Чувствовал липкое пятно на штанах. Но внутри была только пустота. Он выиграл. Он всё рассчитал, всё подстроил, провёл две сложные операции подряд и вышел победителем. И теперь ему было абсолютно нечего с этой победой делать. Она не принесла облегчения. Не принесла удовлетворения. Она просто... была. Факт. Как синяк или царапина. Он украдкой, не поворачивая головы, скосил глаза в сторону Билли. Тот по-прежнему лежал недвижимо. Только тонкая дрожь, проходящая по мышцам его живота раз в несколько секунд, выдавала внутреннее напряжение. Стив понимал, что в его голове сейчас кипит ад. Унижение, в три раза умноженное, ярость, планы мести, которые будут в тысячу раз изощрённее. И эту мысль — что сейчас где-то в темноте за его глазами куётся новый, страшный план, — Стив встретил с почти благодарностью. Потому что это означало, что игра продолжится. Без неё... Без неё было просто невыносимо. Он не знал, сколько прошло времени — минута, пять, десять. Временные рамки расплылись. Потом Билли пошевелился. Он не сел резко. Он просто медленно, с видимым усилием, поднял руку, провёл ладонью по лицу, словно стирая с него не только пот, но и всё, что произошло. Потом так же медленно поднялся на ноги. Он не посмотрел на Стива. Не сказал ни слова. Он поправил джинсы, застегнул ширинку, нашёл на полу свою куртку, которую сбросил ещё на подходе к кровати. Надел её на голый торс, не застёгивая. Его движения были механическими, лишёнными привычной хищной грации. Он был сломанным автоматом. Он дошёл до двери, повернул ключ, открыл её. И на пороге остановился. Не оборачиваясь, просто склонив голову набок, будто что-то обдумывая. — Трижды, — тихо произнёс он. Его голос был хриплым, сорванным, но в нём не было ни ярости, ни вызова. Была лишь плоская, холодная расчетливость. — Ладно. Засчитано. И он вышел, прикрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал не как захлопнувшаяся ловушка, а как точка. Конец главы. Стив остался лежать на полу. Он слышал, как шаги Билли затихают в коридоре, как сливаются с гулом вечеринки. Он был один. Победитель на поле боя, усыпанном мусором их взаимного уничтожения. Он закрыл глаза. Перед веками проплывали обрывки: насмешливый взгляд Билли в коридоре, его ухмылка при виде записки, его сдавленный стон минуту назад. «Засчитано». Что это значило? Признание поражения? Или начало нового, ещё более опасного раунда, где счёт обнуляется, а правила пишутся заново? Стив не знал. Он знал только, что устал. Устал ненавидеть, устал бороться, устал от этой игры, которая пожирала его изнутри. Но и прекратить её он не мог. Потому что в этой войне было что-то, без чего теперь была немыслима сама его жизнь. Что-то тёмное, липкое, необходимое, как воздух в горящем доме. Он так и не встал. Просто лежал в темноте, слушая, как его собственное сердце медленно возвращается к обычному ритму, и чувствуя, как пустота внутри постепенно заполняется предчувствием. Предчувствием того, что ответный удар будет ужасен. И что он, как ни парадоксально, ждёт его с нетерпением.