Ничья

Понедельник. Утро встретило Стива не резким солнечным лучом, а тягучим, серым светом, просачивающимся сквозь плотные облака. Голова была тяжёлой, не от похмелья (он почти не пил в субботу, после всего), а от странной, вязкой пустоты, осевшей после субботней ночи. Он встал, принял долгий, почти обжигающий душ, как будто мог смыть с кожи не только остатки того вечера, но и ощущение плохо скрытой паники, которое подползало к горлу. Он тщательно выбрал одежду — тёмную футболку с высоким воротом, который полностью скрывал последний, уже желтеющий укус на шее. Броня. Дорога в школу была на удивление спокойной. Он не ловил себя на том, что с бешеной скоростью прокручивает возможные сценарии столкновения. Было какое-то оцепенение. Он вошёл в школу, и привычный гул коридоров ударил по ушам, но не проник внутрь. Он шёл к своему шкафчику на автопилоте, чувствуя, как его взгляд сам собой выискивает в толпе знакомую фигуру, длинные волосы, расстёгнутую рубашку. Его не было. Стив замедлил шаг. Он просмотрел коридор до конца. Ни у фонтана, ни у окна, ни в окружении привычной свиты. Ничего. Странное, неприятное щемящее чувство, не то разочарование, не то тревога, кольнуло под рёбра. Он открыл шкафчик, делая вид, что что-то ищет, а сам краем глаза продолжал сканировать пространство. Первая перемена прошла без происшествий. Билли не появился. На уроке алгебры Стив сидел, уставившись в учебник, но цифры расплывались перед глазами. Где он? Прогуливает? Болен? Или… Или это и есть следующий ход? Лишить его противника? Сделать так, чтобы Стив, выигравший последний раунд, остался не у дел, без возможности парировать, без объекта для своей выверенной ярости? Мысль показалась абсурдной, но тревожной. Война без врага теряла весь смысл. Она была тем, что структурировало его дни, наполняло их жгучим, опасным смыслом. Без неё оставалась только серая рутина и гулкая пустота субботней ночи. На большой перемене он не выдержал. Он прошёлся по всем привычным «точкам» Билли: спортзал (пусто, шла тренировка младшей группы), задний двор для курящих (пара старшеклассников, но не он), столовая (шум, гам, его нет). Стив даже заглянул в пустой на это время класс химии — идиотский, бессмысленный жест. Ничего. Раздражение, острое и колючее, начало пробиваться сквозь апатию. Это было хуже, чем открытая агрессия. Это было игнорирование. Не то, что было раньше, нарочитое и провокационное. А настоящее, физическое отсутствие. Как будто Билли Харгров просто стёрли со школьной карты. Он столкнулся с Криссом, одним из прихлебателей Билли, у выхода из спортзала. — Эй, — бросил Стив, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. — Твоего пахана не видно. Сдох, что ли? Крис пожал плечами, явно чувствуя себя не в своей тарелке без своего лидера. — Хз. Не видел с пятницы. Может, с тачкой что. Или с отцом опять разборки. Стив кивнул и прошёл мимо, но внутри что-то ёкнуло. «С отцом опять разборки». Фраза повисла в воздухе, обрастая неприятными ассоциациями. Он отогнал их. Не его дело. После уроков была физкультура. Стив шёл в раздевалку с каменным лицом, уже предвкушая, что Билли появится здесь — он же не мог пропустить физру. Но раздевалка была полна обычным шумом, а привычного места в углу, где Билли обычно с вызывающей медлительностью переодевался, занял кто-то другой. На самой площадке мистер Кларк объявил, что сегодня будет не баскетбол, а какая-то дурацкая эстафета. «Пока Харгрова нет, можно и без драк обойтись», — бросил он в пространство, и несколько парней засмеялись. Стив почувствовал, как кровь бросается в лицо от унижения. Его отсутствие заметили. И связали именно с ним. Он стал тем, из-за кого «нет драк». Как будто он был проблемой, которую временно устранили, убрав вторую половину уравнения. Душ после эстафеты он принимал один, в самом конце ряда. Никто не подошёл. Никто не встал рядом. Вода была просто водой, а не полем битвы. Это было невыносимо скучно. Весь день прошёл в этом странном, выморочном состоянии. Он ловил на себе взгляды — любопытные, насмешливые, сочувственные (что было хуже всего). Шёпоток, наверное, уже разнёс историю про драку из-за девчонки, и теперь его, «победителя», оставили в одиночестве. Или проигравшего. Непонятно. Когда последний звонок прозвенел, Стив задержался. Он медленно собрал вещи, вышел к парковке. Его машина стояла на своём месте. Рядом — пустое пространство, где обычно парковалась Camaro Билли. Он сел за руль, но не завёл мотор. Сидел и смотрел на это пустое место, на асфальт, где не было следов от чьих-то шин. В салоне пахло освежителем, которым он надышaл всё в воскресенье, пытаясь убить тот призрачный шлейф одеколона. Теперь этот химический аромат казался ему запахом тоски. Он проиграл этот день. Не сделав ничего. Даже не увидев врага. Билли выиграл, даже не появившись на поле. Он забрал у Стива саму возможность сопротивления, контратаки, да хоть бы и простой перепалки. Оставил его одного с его победой, которая на глазах превращалась в бесполезный, никчемный трофей. Стив резко завёл двигатель и вырулил с парковки. По дороге домой он пытался злиться. Злиться на Билли за эту подлую, пассивно-агрессивную тактику. За то, что тот заставил его искать, ожидать, беспокоиться. За то, что внёс в их чёткую, жестокую игру этот непонятный, раздражающий элемент неопределённости. Но злость была вязкой и неконцентрированной. На смену ей приходило что-то другое. Что-то вроде... скуки. Огромной, всепоглощающей скуки от обычного школьного дня. И под ней — тонкий, ядовитый слой тревоги. А что, если это конец? Что, если Билли, получив три поражения разом, просто вышел из игры? Считает себя окончательно проигравшим и слился? Эта мысль была самой страшной. Потому что она означала, что Стив останется в этом сером, плоском мире один. Со своей победой, которая никому не нужна, и с пустотой, которую нечем заполнить. Он приехал домой. В большом, тихом доме было ещё пустыннее, чем в школе. Он прошёл в свою комнату, бросил рюкзак на пол и лёг на кровать, уставившись в потолок. Тот же потолок, что и в субботу, но теперь он не чувствовал ни триумфа, ни усталости. Только тягостное ожидание. Ожидание, которое, как он начинал подозревать, могло и не закончиться. Война была хуже, когда враг не шёл в лобовую атаку. Когда он просто исчезал, оставляя тебя на растерзание тишине и собственным мыслям. И самым отвратительным было осознание, что где-то в глубине, под всеми слоями ненависти и желания победить, он, Стив Харрингтон, почти скучал по тому, чтобы его грубо прижали к стене в душе, или услышали бы насмешливый голос в коридоре. Он сжал кулаки. Нет. Он не позволит этому уроду выиграть вот так, просто сделав себя невидимкой. Если это новая игра — хорошо. Он разгадает правила. Он найдёт способ вытащить Билли обратно на свет. Потому что без этого... без этого всё было бессмысленно. Он закрыл глаза. В темноте за веками всплыло лицо Билли в последний момент, когда он уходил: сломанное, пустое, с холодной искрой в глазах. «Засчитано». Это не было капитуляцией. Это было что-то вроде: «Жди». И Стив ждал. Сжав зубы и чувствуя, как по старым следам укусов на его шее пробегает знакомый, противный, живой холодок. Понедельник закончился. Длинный, беспрерывный, настойчивый звонок в дверь пронзил тишину большого дома, словно сигнал тревоги. Стив, спавший на диване перед телевизором с белым шумом, вздрогнул и сел. Сердце заколотилось с необъяснимой, животной тревогой. Кто в этот час? Родители предупредили бы. Друзья? У него их почти не осталось. Он подошёл к окну, отодвинул край шторы. На подъездной дорожке, освещённой тусклым фонарём, стояла только его машина. Никаких незнакомых авто. Звонок повторился — не отрывистый, а длинный, непрекращающийся, словно кто-то прислонился к кнопке или не мог её отпустить. Стив, сжимая челюсти, пошёл открывать. Он не взял ничего в руки для защиты — привычка к иллюзии безопасности в этом районе. Он повернул ключ, потянул на себя тяжёлую дубовую дверь. И мир перевернулся. На пороге, почти падая внутрь, стоял Билли. Вернее, то, что от него осталось. Это было не похоже на следы их собственных драк. Это было избиение. Целенаправленное, методичное уничтожение. Его лицо представляло собой маску из крови, синяков и ссадин. Губа разбита и опухла, бровь рассечена, из носа запеклась тёмная дорожка. Но хуже было тело. Через расстёгнутую, порванную в нескольких местах рубашку виднелись огромные, багровые кровоподтёки на рёбрах, на животе. Одна рука неестественно прижата к груди. Он дышал поверхностно, с хрипом, и его глаза, обычно такие острые и насмешливые, были тусклыми, стеклянными от боли и, возможно, шока. За секунду до того, как дверь открылась, он, видимо, опирался на неё всем весом. Когда опора ушла, его тело наклонилось вперёд, колени подогнулись. Он начал падать, как подкошенный. Инстинкт сработал раньше мысли. Стив шагнул вперёд и подхватил его под мышки, не давая рухнуть на каменный порог. Вес Билли, обычно такой плотный и контролируемый, теперь был мёртвым грузом. — Что за херня? — вырвалось у Стива, голос сорвался на хрип. — Харгроув? Кто тебя так? Он втащил его в прихожую, захлопнув дверь ногой. Билли не отвечал. Он был в сознании, но казался отстранённым, его взгляд блуждал где-то мимо. Он перетаскивал ноги, пытаясь помочь, но движения были слабыми, нескоординированными. От него пахло кровью, потом, пылью и чем-то горьким — страхом? адреналином? Вопросы горели на языке: «Что случилось? Кто это сделал?» Но сейчас было не до них. Стив, кряхтя под его весом, поволок его по коридору, мимо гостиной, в сторону гостевой ванной на первом этаже. Это было ближе всего. Он втолкнул Билли в маленькую, выложенную кафелем комнату и посадил его на закрытую крышку унитаза. — Сиди. Не двигайся, — бросил он, уже выскакивая за дверь. Мысли метались, как пойманные в клетку птицы. Кто? Кто мог вообще осмелиться? В голове всплыли образы: школьные драки, потасовки в баре, недовольные мужья или отцы тех, с кем крутил Билли. Но это… это было не так. Это выглядело не как драка, а как наказание. Как будто его не били, а избивали. С холодной жестокостью. И тогда в сознании, как вспышка, всплыли слова Криса: «…с отцом опять разборки». В смысле, опять? Мозг отказался принимать следующий логический шаг, но он наступал, неумолимый и отвратительный. Его что, на постоянной основе так? Стив с силой тряхнул головой, отгоняя эти мысли. Он нашёл большую аптечку в шкафу в коридоре, ту, что мама собирала на все случаи жизни. Коробка была тяжёлой и увесистой. Он схватил её и почти бегом вернулся в ванную. Билли не сдвинулся с места. Он сидел в той же позе, сгорбившись, его руки беспомощно лежали на коленях. Он смотрел в пол, но взгляд был пустым. Казалось, он даже не слышал, как Стив вернулся. Стив поставил аптечку на раковину, открыл её. Внутри царил образцовый порядок: бинты, пластыри, йод, перекись водорода, мазь, ножницы. Он набрал в таз тёплой воды, нашел чистые мочалки. Потом повернулся к Билли. — Рубашку долой, — сказал он, и его голос прозвучал резко, почти по-командирски. Билли медленно поднял голову. Его глаза, один из которых уже заплывал, сфокусировались на Стиве с огромным трудом. В них не было ни вызова, ни благодарности. Было лишь полное, опустошённое безразличие. Он попытался дёрнуть за края рубашки, но пальцы не слушались, дрожали. Стив, скрипя зубами от нетерпения и чего-то ещё, что он не хотел признавать, шагнул вперёд и сам взялся за дело. Он аккуратно, стараясь не задеть раны, стащил окровавленную, липкую ткань с его плеч и стянул вниз. Билли помогал, как мог, стиснув зубы от боли, когда ткань отлипала от ссадин. И вот он сидел перед ним, обнажённый по пояс, и картина открылась во всей своей ужасающей подробности. Это было хуже, чем казалось сквозь рубашку. Кровоподтёки цветом от лилового до чёрного покрывали бока, спину, грудную клетку. Несколько длинных, тонких, красных полос — следы от ремня? — пересекали его спину и плечи. На рёбрах с одной стороны была огромная, страшная вдавленность, отдававшая синевой — возможно, ушиб или трещина. Стив на секунду замер, глотая воздух. Ярость — горячая, слепая и совершенно бессмысленная в данный момент — подкатила к горлу. Он отвернулся, смочил мочалку в тёплой воде с небольшим количеством мыла. — Будет больно, — предупредил он коротко, без сочувствия, лишь констатируя факт. Билли молча кивнул, уставившись в стену перед собой. Стив начал с лица. Он аккуратно, но без лишней нежности, стал смывать запекшуюся кровь со лба, щёк, подбородка. Вода в тазу быстро розовела. Билли вздрагивал при каждом прикосновении к открытым ссадинам, но не издавал ни звука. Его дыхание стало чуть громче, прерывистее. Потом Стив взял перекись водорода. Он пропитал ватный диск и приложил к рассечённой брови. Шипение белой пены заставило Билли наконец резко дёрнуть головой и выдохнуть сквозь зубы сдавленное «сука». — Сиди смирно, — проворчал Стив, прижимая диск сильнее. Он чувствовал, как под пальцами дрожит мышца. Он обработал все видимые царапины и ссадины на лице и шее, затем перешёл к телу. Он промывал раны, аккуратно удаляя частички грязи и засохшей крови. На спине, где были те самые полосы, кожа была содрана до мяса. Стив сжал губы и, набравшись решимости, продезинфицировал и их. Билли вцепился пальцами в край сиденья унитаза, костяшки побелели. По его спине пробежала крупная дрожь, но он смолчал. Тишина в ванной была оглушительной. Её нарушали только бульканье воды, хриплое дыхание Билли и собственное тяжёлое дыхание Стива. Он работал методично, сосредоточенно, как хирург на поле боя, отгоняя прочь все вопросы и мысли. Его пальцы, которые всего пару дней назад сжимали это тело в ярости или вожделении, теперь двигались с вынужденной, клинической осторожностью. Когда самые страшные раны были обработаны, Стив нанёс тонкий слой антисептической мази на ссадины и начал бинтовать грудную клетку, стараясь зафиксировать возможные повреждённые рёбра. Он делал это молча, его лицо было каменной маской. Билли сидел, покорный, как ребёнок, его голова теперь была опущена, длинные грязные пряди волос падали на лицо. И только когда Стив закончил и начал убирать окровавленные салфетки и мочалки, Билли наконец заговорил. Его голос был тихим, хриплым, беззвучным, словно выдавленным из перебитого горла. — Засчитано, — прошептал он, не поднимая головы. Стив замер с комком окровавленной ваты в руке. Он посмотрел на сгорбленную фигуру на унитазе, на повязки, на синяки, на эту немую, ужасающую картину поражения, которое нанёс не он. И вдруг его собственная, выстраданная победа в субботу, его «трижды», его торжество — всё это показалось ему мелочным, детским, ничтожным. Это была игра. А то, что было перед ним сейчас, — это была жизнь. Грязная, жестокая, настоящая жизнь, которая била в десять раз сильнее, чем они могли бить друг друга. Он не сказал ничего в ответ. Просто выбросил вату, сполоснул таз, вытер руки. Потом достал из шкафа чистый, сложенный хлопковый халат и бросил его Билли на колени. — Надень. Пойдём на кухню. Нужно что-то выпить. Обезболивающего, — произнёс он, и его собственный голос прозвучал странно отстранённо, будто принадлежал кому-то другому. Он повернулся, чтобы выйти, дать тому одеться. И в этот момент почувствовал на себе взгляд. Он обернулся. Билли смотрел на него. Не сквозь него, а прямо в него. И в его единственном, ещё не заплывшем полностью глазу, сквозь боль и унижение, проглядывала та самая, знакомая, опасная искра. Не благодарности. Не слабости. А вызова. Тихого, изуродованного, но вызова. Как будто он говорил: «Смотри. Видишь, до чего я могу дойти. И я всё ещё здесь». Стив вышел, прикрыв за собой дверь. Он прошел к кухонному столу, облокотился ладонями, закрыл глаза и сделал глубокий, дрожащий вдох. Билли появился в дверном проёме кухни, как призрак, закутанный в слишком большой светлый халат, который только подчёркивал его бледность и неестественную хрупкость. Он двигался медленно, шаркая босыми ногами по кафельному полу, каждый шаг давался ему с видимым усилием. Он не смотрел на Стива. Его взгляд был прикован к столу, будто это была единственная цель в этом путешествии через комнату. Стив наблюдал за ним краем глаза, пока кипятил воду в чайнике. Он видел, как Билли осторожно, с подавленным стоном, опускается на стул, как он инстинктивно прижимает руку к забинтованной грудной клетке. Это зрелище — этот всегда такой мощный, неукротимый Билли Харгров, сведённый к состоянию беспомощного, избитого животного, — вызывало в Стиве странную смесь чувств. Ярость, холодная и острая, всё ещё клокотала где-то глубоко, но поверх неё нарастало что-то иное, липкое и неудобное. Что-то вроде… ответственности. Как будто, впустив его сюда, начав обрабатывать раны, он взял на себя некую временную опеку над этим сломанным существом. Чайник выключился с громким щелчком. Стив достал из аптечки пластиковый стаканчик и шипучую таблетку обезболивающего. Он растворил её в воде, подождал, пока бурление утихнет, затем высыпал в стакан ещё две обычные таблетки из блистера — «для верности», как делала его мама, когда у него была особенно сильная мигрень. Он поставил стакан перед Билли на стол так, что тот чуть не упал. — Пей, — сказал Стив, и его голос прозвучал резко, почти грубо, чтобы скрыть непрошеную нотку заботы. Билли медленно поднял взгляд. Его единственный открытый глаз, окружённый синевой, изучал стакан, потом Стива. В этом взгляде не было ни прежней насмешки, ни даже того тихого вызова, что мелькнул в ванной. Была лишь усталая, бездонная пустота и смутное недоверие. Но жажда, сухость во рту от потери крови и шока, видимо, пересилили. Он дрожащей, но всё ещё сильной рукой взял стакан, поднёс к губам и залпом выпил содержимое, поморщившись от кисловатого вкуса. Он поставил пустой стакан обратно, и его пальцы на секунде задержались на пластике, будто ища опоры. В кухне воцарилась тишина. Стив отвернулся, чтобы убрать аптечку. Его движения были резкими, угловатыми. Ему нужно было что-то делать, чтобы не смотреть на то, как Билли сидит, сгорбившись, в его кухне, и дышит так, будто каждое движение грудной клетки причиняет адскую боль. — Есть хочешь? — спросил Стив наконец, всё ещё стоя спиной, разглядывая этикетку на бутылке с перекисью. Он не мог просто стоять и молчать. Молчание было слишком громким. В нём звучали невысказанные вопросы: «Кто?», «Почему?», «Как часто?» Билли не ответил сразу. Стив услышал, как тот тяжело переводит дыхание. — Не… — начал Билли, и его голос сорвался на хрип. Он откашлялся, и это, судя по внезапному сжатию его плеч, было очень больно. — Не сейчас. Стив кивнул, хотя тот не видел. Он всё же открыл холодильник, достал бутылку воды и поставил её на стол рядом с Билли. — Пей воду. Обезбол вытягивает жидкость. Он, наконец, повернулся и прислонился к столешнице, скрестив руки на груди. Он смотрел на Билли. Настоящего, не того вымышленного монстра из своих фантазий о мести, а этого — разбитого, зависимого от его помощи, уязвимого до боли. Это зрелище разрушало все его конструкции. Ненависть, которая казалась такой прочной и обоснованной, вдруг потеряла почву под ногами. Как можно ненавидеть того, кого только что отмывал от крови, чьи раны перевязывал? Но и симпатии тут не было места. Только это тягостное, неловкое соучастие в чужой боли. И понимание. — Это он, да? — тихо спросил Стив, не уточняя, кто «он». Вопрос повис в воздухе, острый и опасный. Билли не поднял головы. Он взял бутылку с водой, с трудом открутил крышку (пальцы плохо слушались) и сделал маленький глоток. — Какая разница? — прохрипел он в ответ. Его тон был плоским, лишённым эмоций. Не защитным, а просто… пустым. — Разница в том, — Стив оттолкнулся от стола и сделал шаг ближе, голос его стал жёстче, — что если какой-то мудак из школы, я могу его… — он запнулся, поняв абсурдность угрозы в данной ситуации. Он не пойдёт никуда. И дело было не в школьных разборках. Он выдохнул. — Просто… так и бывает? «Опять разборки»? Билли наконец посмотрел на него. В его взгляде, сквозь боль и усталость, промелькнуло что-то знакомое — презрительная усмешка, но настолько слабая, что она скорее походила на гримасу. — Ты что, решил побеспокоиться, Харрингтон? — голос его был тихим, но в нём зазвучал привычный, ядовитый металл. — Не надо. Я сам справлюсь. Всегда справлялся. «Всегда справлялся». Эти слова, сказанные в таком состоянии, были самым страшным признанием. Стив почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он отвернулся, снова взявшись за бутылку с перекисью, просто чтобы занять руки. — Я не беспокоюсь, — буркнул он. — Просто… если ты помрёшь у меня на кухне, будут вопросы. И убирать за тобой не хочется. Ложь была прозрачной, как стекло. Они оба это знали. Но им обоим нужна была эта ложь, этот каркас привычной враждебности, чтобы не утонуть в неловкости и чужом страдании. Билли ничего не ответил. Он просто сидел, сгорбившись, и пил воду маленькими глотками, глядя в одну точку на столе. Его дыхание понемногу выравнивалось, но напряжение в теле не спадало. Он был здесь, но мыслями, видимо, всё ещё там, где его настигли. Стив понял, что расспросы сейчас бесполезны и даже жестоки. Он вздохнул. — Ладно. Диван в гостиной. Там можно растянуться. Или… хочешь, я позвоню кому-то? Криссу? Или… — он снова запнулся, понимая, что не знает, есть ли у Билли кто-то, кому можно позвонить в такой ситуации. — Никому, — отрезал Билли, и в его голосе впервые прозвучала резкая, почти паническая нотка. Он попытался встать, опёрся на стол, и лицо его исказилось от боли. — Я… уйду. — Куда? — Стив не удержался. — В таком виде? Ты с ума сошёл? Ты еле ноги волочишь. Они снова посмотрели друг на друга — измученный, избитый враг и тот, кто по странной иронии судьбы стал его единственным прибежищем. Война была приостановлена. Не окончена. Не забыта. Просто отложена из-за форс-мажора куда более серьёзного, чем их личные разборки. — Диван, — повторил Стив уже без вопроса, повелительно. — Или пол. Выбирай. Утром разберёшься. Билли замер, его взгляд метнулся к выходу, потом обратно к Стиву. Борьба читалась на его избитом лице — гордость против боли, привычное одиночество против этого неожиданного, нежеланного, но реального убежища. В конце концов, боль и усталость взяли верх. Он молча, почти незаметно кивнул. Стив провёл его в гостиную, помог лечь на широкий диван, подоткнул под голову подушку. Билли лег на спину, зажмурился, его лицо всё ещё было искажено гримасой. Стив набросил на него плед, оставленный на спинке дивана. — Таблетки подействуют через полчаса, — сказал он, отходя. — Если… если станет хуже, разбуди. Билли не ответил. Он уже, казалось, отключался, погружаясь в забытье, даваемое шоком, болью и лекарствами. Стив выключил свет в гостиной, оставив только слабый ночник в коридоре. Он вернулся на кухню, сел за стол и опустил голову на руки. Усталость накрыла его с новой силой, но теперь это была не физическая, а моральная опустошённость. Мысль уйти наверх, в свою комнату, в свою кровать, была такой желанной, что Стив уже встал со стула и направился к лестнице. Тело кричало об отдыхе, мозг гудел от перегруза. Но ноги сами остановились. Но он сказал, чтобы Билли разбудил его, если станет хуже. Логическая цепочка, короткая и неумолимая, замкнулась в голове. Билли если и заговорит, как он его позовёт? Криком? Он даже пошевелиться-то нормально не может. Стив замер в полумраке коридора, глядя то на тёмный пролёт лестницы, то на полоску света из гостиной, куда он не выключил ночник. Представить, что этот гордый, жестокий ублюдок станет звать на помощь, было невозможно. Он скорее захлебнётся собственной кровью или уснёт и не проснётся от внутреннего кровотечения, чем признается в слабости вслух. А Стив… Стив дал слово. Пусть и брошенное сквозь зубы. Он тяжело вздохнул, развернулся и побрёл обратно в гостиную. Билли лежал на диване неподвижно, только слабый, прерывистый подъём плеча выдавал дыхание. Плед сполз на пол. Стив молча поднял его, накрыл снова, на этот раз поплотнее. Потом опустился в большое кожаное кресло напротив дивана. Оно было глубоким, неудобным для сна, но другого выбора не было. Он сидел, уставившись в темноту, прислушиваясь к каждому шороху. Дыхание Билли было хрипловатым, но ровным. Стив пытался заставить себя расслабиться, но каждый нерв был натянут. Он думал о синяках, о тех страшных полосах на спине, о том, как Билли вздрагивал от боли. Он думал о своём отце, который никогда в жизни не поднял на него руку. О том, как сам он мог быть жестоким, но эта жестокость имела границы — драка, толчок, даже укус в пылу борьбы. То, что было сделано с Билли, не имело границ. Это было уничтожение. Усталость всё же взяла своё. Мысли спутались, веки стали тяжёлыми. Он погрузился в странный, поверхностный сон, где образы крови и боли смешивались с воспоминаниями о школьных коридорах и насмешливом взгляде Билли. Он дремал, и каждый вздох или стон с дивана заставлял его вздрагивать и на секунду просыпаться, всматриваясь в темноту. Утро. Стива разбудил не свет, не звук. Его разбудило ощущение. Ощущение чужого присутствия и странный, хриплый, прерывистый звук. Он открыл глаза, мгновенно придя в себя. Билли лежал на спине, но его тело было напряжено. Он не стонал и не звал. Он просто… хрипел. Короткие, хриплые выдохи, как будто воздух с трудом пробивался через пересохшее, сдавленное горло. Его лицо, в сером свете утра, выглядело ещё страшнее — синяки распухли, приобрели лилово-жёлтые оттенки, запёкшаяся кровь на губе треснула. Стив вскочил с кресла, сердце колотясь где-то в горле. Он подошёл к дивану, наклонился. — Билли? Эй. Билли не открыл глаза, но его веки задрожали. Он снова хрипнул, и на этот раз Стив увидел, как его пальцы судорожно вцепились в край пледа. — Воды, — выдавил Билли, голос был едва слышным, рваным. Стив кивнулся на кухню, налил стакан воды, вернулся. Он сел на край дивана, осторожно приподнял Билли за плечи. Тот застонал, глухо, от боли, но позволил помочь. Стив поднёс стакан к его губам. Билли пил жадно, с закрытыми глазами, вода стекала по подбородку, смешиваясь со старой кровью. Он выпил почти всё, потом откинулся обратно на подушку, тяжело дыша. — Таблетки ещё есть? — спросил Билли, не открывая глаз. Его голос звучал чуть чётче, но всё ещё был полон боли. — Да, — коротко ответил Стив. Он снова принёс воду и таблетки. Билли сам взял их и проглотил, его рука дрожала. После этого в комнате повисло тяжёлое молчание. Рассвет медленно заливал гостиную холодным светом, выхватывая из полумрака мебель, картины на стенах, и два изломанных юноши, застрявших в этом странном перемирии. — Как себя чувствуешь? — спросил Стив наконец, просто чтобы нарушить тишину. Вопрос звучал нелепо и формально. Билли открыл один глаз, тот, что мог открыться. — Как после того, как тебя переехал грузовик. А потом развернулся и проехал ещё раз для верности, — прохрипел он. В его тоне снова появился слабый, уродливый отблеск привычной язвительности. Стив фыркнул — коротко, беззвучно. Это было почти смешно. Почти. — Выглядишь соответственно. Билли попытался ухмыльнуться, но это вышло скорее как гримаса боли. Он закрыл глаз снова. — Спасибо, что не бросил сдохнуть на пороге, — сказал он после паузы. Слова были выдавлены сквозь зубы, будто каждое причиняло физическую боль, не сравнимую с той, что от рёбер. Стив пожал плечами, хотя тот не видел. — Не за что. Мёртвые тела на пороге — это плохой фен-шуй, или что там у нас. Ещё одна пауза. Более длинная. Стив встал, потянулся, кости хрустнули. Он посмотрел на Билли, который лежал с закрытыми глазами, но по напряжению в его теле было видно, что он не спит. — Есть хочешь? — спросил Стив, уже зная ответ, но не зная, что ещё предложить. Билли медленно открыл глаз. — Можно… что-нибудь. Жидкое. Суп, если есть. Стив кивнул и направился на кухню. Он нашёл банку куриного супа-пюре в шкафу, разогрел. Пока суп грелся, он стоял у окна, глядя на пустой двор. Мысли путались. Что теперь? Билли не может остаться здесь. Но и выпустить его в таком виде… Куда он пойдёт? К отцу? Стив сжал кулаки. Нет. Не может он его туда отправить. Но и оставлять у себя… Это было безумием. Это стирало все границы, все правила их войны. Он налил суп в глубокую миску, взял ложку, вернулся в гостиную. Помог Билли сесть, подоткнул под спину подушки. Билли ел медленно, с видимым усилием, каждое движение давалось с трудом. Он не смотрел на Стива. Сосредоточенно, почти медитативно, опускал ложку в миску, подносил ко рту, глотал. В этой простой, бытовой сцене было что-то сюрреалистичное и глубоко интимное. Враг, кормящий врага. Жертва, принимающая помощь от палача (пусть и не того, кто нанёс эти раны). Когда миска опустела, Билли откинулся назад, выглядя окончательно истощённым даже от этого маленького усилия. — Спасибо, — повторил он, на этот раз тише. — Ладно, хватит, — отмахнулся Стив, забирая миску. — Ты что, в комиксы записался? Повторяешь одно и то же. Он помыл посуду, чтобы снова занять руки. Потом вернулся и сел в кресло напротив. Они молчали. Но это молчание уже было другим. Не враждебным. Не неловким. Оно было уставшим. Общим. Как у двух солдат после боя, которые ещё не поняли, кто победил, но уже знают, что оба чудом выжили. — Что будешь делать? — спросил Стив прямо, глядя на него. Билли долго не отвечал. — Не знаю, — наконец сказал он честно. — Не могу туда. Пока… не могу. «Туда». Это слово сказало всё. — У тебя есть… другие места? Друзья? — Стив сам понимал, как это звучит глупо. У Билли Харгрова не было друзей. Была свита, были девчонки, были временные попутчики. Не было того, кому можно позвонить в пять утра и сказать: «Меня избил отец, можно пожить у тебя?» Билли лишь отрицательно мотнул головой, лёжа с закрытыми глазами. Стив вздохнул. Он знал, что следующий шаг будет фатальным. Он перейдёт черту, за которой нет возврата к простой, понятной ненависти. — Останешься, — сказал он, не как предложение, а как констатацию. — Пока не оклемаешься. Но только на этом диване. И не думай, что мы теперь друзья. Или что-то ещё. Билли открыл глаз. Он смотрел на Стива долго, изучающе. В его взгляде не было благодарности. Не было насмешки. Было что-то вроде… удивлённого признания. Признания того, что враг оказался единственным, на кого можно положиться в кромешном аду. — Ладно, — просто сказал Билли. — Засчитано. И он снова закрыл глаза, словно эта договорённость истощила последние силы. Но теперь в его позе было чуть меньше напряжения. Не безопасность, но временное перемирие. Стив остался сидеть в кресле. Он смотрел на спящего (или притворяющегося спящим) Билли, на синяки, на повязки. Его собственная война, его стремление победить, унизить — всё это казалось теперь детской игрой в песочнице. Перед ним лежала настоящая, взрослая жестокость, и он, сам того не желая, стал её свидетелем и, по странному стечению обстоятельств, временным соучастником в выживании. Он не знал, что будет дальше. Не знал, как они будут сосуществовать под одной крышей.