Ничья

Тихий рассвет сменился серым, невыразительным утром. Стив, всё ещё сидящий в кресле, разомкнул глаза. Он не мог сказать, спал ли он снова или просто проваливался в тяжёлое, полудремотное оцепенение. Его взгляд автоматически упал на диван. Билли лежал в той же позе, но теперь Стив заметил то, что ускользнуло в полумраке. Свет снаружи, холодный и беспощадный, выхватывал детали. Волосы на висках и шее Билли были тёмными от пота, слипшимися. На лбу, в ложбинке над переносицей, поблёскивала влага. Хлопковый халат, слишком большой для него, прилип к коже в области ключиц и на сгибе локтя, обрисовывая контуры тела. Он вспотел. За ночь, от боли, от шока, от работы организма, пытающегося справиться с травмами. Мысль пронеслась чётко и безэмоционально, как инструкция: Надо протереть. Пот разъедает раны, может вызвать воспаление. Надо обработать снова, намазать мазью. Он поднялся, чувствуя, как затекли и одеревенели мышцы. Пошёл в ванную, набрал в чистый тазик тёплой — не горячей, не холодной — воды. Взял мягкое, новое полотенце, не ту жёсткую мочалку, что использовал впопыхах ночью. Вернулся с аптечкой. Билли не спал. Его глаз был приоткрыт, и он следил за движениями Стива с тем же пустым, безразличным вниманием. — Поворачивайся, — сказал Стив, ставя таз на пол рядом с диваном. — Надо протереть пот. И перевязать заново. Билли молча, с видимым усилием, попытался приподняться на локте, чтобы перевернуться на бок. Лицо его исказилось. Стив, не говоря ни слова, подошёл и помог. Он взял его за плечо и предплечье, осторожно, но уверенно, перекатил на бок, чтобы тот лежал лицом к спинке дивана. Билли задержал дыхание, закусив губу, но не издал звука. Стив смочил угол полотенца в воде, отжал. Он начал с шеи. Медленными, плавными движениями он смывал пот с затылка, с боков шеи, где кожа была бледной и чувствительной. Его пальцы чувствовали напряжение мышц под кожей, дрожь, которую Билли не мог скрыть. Он действовал методично, как автомат: смыл, промокнул насухо чистым краем полотенца. Потом спина. Стив осторожно отогнал халат. Полосы от ремня на лопатках и пояснице выглядели ужасающе при дневном свете — вздутые, багрово-синие, с рваными краями в местах, где кожа не выдержала. Некоторые уже начали покрываться тонкой желтоватой плёнкой — организм начинал затягивать раны. Пот смешался с сукровицей. Стив снова намочил полотенце. Он прикоснулся к неповреждённой коже рядом с самой страшной полосой. Билли вздрогнул всем телом. — Терпи, — глухо сказал Стив, не как сочувствие, а как констатацию неизбежного. Он начал обмывать спину. Тёплая вода, должно быть, приносила некоторое облегчение, но прикосновение ткани к ранам было болезненным. Стив видел, как под его пальцами мышцы спины то напрягаются, то расслабляются, как пальцы Билли впиваются в ткань дивана. Он работал тщательно, очищая каждую ссадину, каждый участок кожи, стараясь не надавливать на огромные кровоподтёки на боках. Он промокал, а не вытирал. Потом пришло время для антисептика. Стив взял новый пузырёк с хлоргексидином и свежие марлевые салфетки. Он прикладывал смоченную салфетку к ранам, и каждый раз, когда жидкость касалась повреждённой кожи, Билли непроизвольно дёргал плечом или спиной. Но он молчал. Только его дыхание становилось чуть громче, чуть более прерывистым. Когда дезинфекция была закончена, Стив взял тюбик с заживляющей мазью с антибиотиком. Он выдавил немного на палец. И тут его рука на мгновение замерла в воздухе. Прикоснуться к этим ранам таким образом… Это казалось ещё более интимным, чем всё предыдущее. Более вторгающимся. Но делать было нечего. Он начал. Его подушечки пальцев, осторожные и холодные от мази, легли на края самой верхней раны. Он начал втирать мазь тонким слоем, двигаясь от краёв к центру. Под его пальцами кожа была горячей, воспалённой. Он чувствовал каждую неровность, каждый подкожный кровоподтёк, каждый мускульный спазм, пробегавший по спине Билли в ответ на прикосновение. Он делал это медленно, тщательно, покрывая мазью каждую полосу, каждую ссадину. Процесс занял несколько минут. В комнате стояла полная тишина, нарушаемая только их дыханием. После спины нужно было обработать грудную клетку. Стив помог Билли перевернуться на спину. Лицо его было бледным, на лбу снова выступил пот. Стив так же методично обмыл ему грудь, живот, обработал ссадины, нанёс мазь на синяки, стараясь не давить на область рёбер. Его пальцы скользили по твёрдому, травмированному прессу, по рёберным дугам. Он чувствовал под кожей ту самую опасную вдавленность, и его движения там стали особенно лёгкими, почти невесомыми. Наконец, лицо. Стив смочил чистый уголок полотенца и, одной рукой придерживая подбородок Билли, другой начал осторожно смывать остатки старой крови вокруг разбитой губы и рассечённой брови. Билли зажмурился, но не сопротивлялся. Его лицо вблизи, в беспощадном утреннем свете, было картой жестокости. Стив продезинфицировал ранки на лице и наложил на рассечение на брови тоненький, почти невидимый пластырь-бабочку, чтобы края раны лучше сходились. Всё. Он закончил. Отступил, убирая использованные материалы. Билли лежал с закрытыми глазами, его дыхание постепенно выравнивалось. На его теле теперь был тонкий, блестящий слой мази, а повязки на груди и спине были свежими и чистыми. — Готово, — сказал Стив, и его голос прозвучал хрипло от непривычного долгого молчания. Билли медленно открыл глаза. Он посмотрел на Стива. Не в лицо, а куда-то в область его плеча. Его взгляд был уставшим, но в нём появилось что-то помимо пустоты. Что-то вроде… сложного, невысказанного признания. — Мазилка, — пробормотал он, и в этом одном слове, сказанном с привычной для него, хотя и ослабленной, усмешкой, было больше благодарности, чем в любом «спасибо». Стив фыркнул, отворачиваясь, чтобы скрыть неловкость. — Да, да. Ты теперь мой личный пациент-альбатрос. Не радуйся. Он убрал таз, полотенца, аптечку. Потом вернулся и накинул на Билли свежий, сухой плед. — Спи. Лекарства должны подействовать. Он снова опустился в кресло. Его руки пахли антисептиком и мазью. Он смотрел на потолок, чувствуя странную, глубокую усталость, смешанную с чем-то вроде… удовлетворения? Нет, не то. С облегчением, что процедура окончена. Но и с тяжёлым осознанием, что это, вероятно, ещё не раз повторится. Что он, волей-неволей, взял на себя роль сиделки для человека, которого ненавидел всей душой. А ненависть… Она куда-то отступила. Не исчезла. Просто затаилась, придавленная этим грузом ответственности, этим видом абсолютной, беспомощной уязвимости. Обед. Тишина в доме стала густой, физически ощутимой. Стив разогрел остатки пиццы, принёс Билли кусок и стакан апельсинового сока. Они ели молча. Стив сидел на стуле, который притащил из кухни, отставив его от дивана на почтительную дистанцию. Он чувствовал, как вопрос, который вертелся у него на языке с той самой минуты, как он открыл дверь и увидел избитое тело, подступает к горлу, давит на грудную клетку. Он не мог больше. Он отставил тарелку, недоеденный кусок пиццы внезапно казался ему куском картона. — Билли, — начал он, и голос его прозвучал грубо, потому что иначе он бы дрогнул. — За что? Конкретно. За что он тебя так? Билли, который медленно жевал, остановился. Он не поднял глаз. Его пальцы, державшие кусок пиццы, замерли. Молчание повисло тяжёлым, неподвижным полотном. Казалось, он вообще не собирается отвечать. Стив уже приготовился к тому, что вопрос повиснет в воздухе, но затем Билли медленно, с трудом, проглотил и отпил сока. — Да хер его знает, — выдохнул он наконец, голос был плоским, лишённым всякой интонации, будто он говорил о погоде. — Может, за то, что тусуюсь где попало. Может, за то, что сестру не пасу, как цепной пёс, 24/7. Может, — он сделал крошечную паузу, почти незаметную, но Стив её уловил, — за то, что прихожу домой покусанный. А может, за всё сразу. Просто так. Потому что день выдался удачный для мордобоя. Он произнёс это с какой-то извращённой, циничной лёгкостью, как будто перечислял пункты из списка возможных причин для выговора, а не для жестокого избиения. Но один из этих пунктов вонзился Стиву прямо в солнечное сплетение, заставив воздух выйти из лёгких. За то, что прихожу домой покусанный. Стив замер. Всё его существо сжалось в ледяной ком. Он смотрел на Билли — на эти свежие синяки, на старые, уже желтеющие следы его укусов, которые теперь выглядели как обвинительные улики, торчащие из-под фиолетовых и багровых пятен. Сокрушительная мысль, которую он отгонял всю ночь и всё утро, наконец настигла его, обрушилась всей своей тяжестью. Это я. Это из-за меня. Нет, он не бил его ремнём. Не ломал рёбра. Но он оставил на нём метки. Яркие, недвусмысленные. И кто-то другой эти метки увидел. И решил, что это — достаточный повод. Или просто последняя капля. Его собственная жестокость, его стремление пометить, утвердить власть, обернулось вот этим. Этими ужасающими полосами на спине, этим переломанным дыханием. Он был соучастником. Невиновным, но соучастником. Его зубы были тем самым оружием, которое кто-то использовал как оправдание для куда более страшного насилия. Стив почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Он сжал челюсти так сильно, что кости затрещали. Он опустил голову, уставившись в свои собственные руки — те самые руки, которые вчера с такой жестокостью дрочили Билли, а сегодня утром с такой осторожностью наносили на его раны мазь. В них теперь была какая-то чудовищная двойственность. Он не мог вынести этого взгляда. Билли, казалось, почувствовал его реакцию. Он медленно доел свой кусок пиццы, отпил сока. — Не забивай голову, Харрингтон, — сказал он, и в его голосе впервые за весь день прозвучало что-то, отдалённо напоминающее привычную насмешку, но настолько уставшую, что она была почти незаметна. — Он и без повода найдёт. Просто… сегодня повод был особенно живописный. Он пытался это обесценить. Сделать вид, что это не имеет значения. Но Стив-то видел. Видел эти раны. И понимал, что «особенно живописный повод» означал на самом деле «особенно жестокое избиение». — Ты… ты ему говорил? — Стив не удержался. — Что это… не то, что он думает? Билли фыркнул, но это вышло болезненным, и он схватился за бок. — О чём? О том, что мы не трахаем одну телку, а трахаем друг друга? Да, отличная идея. Это бы точно помогло. Стив покраснел, но не от злости, а от стыда. Да, вопрос был идиотским. Что он мог сказать? «Папа, это не девушка меня покусала, а парень, которого я ненавижу, в рамках нашей своеобразной войны за доминирование»? Это только усугубило бы всё в сто раз. Наступила ещё одна долгая, тягостная пауза. И тогда, словно чтобы разрядить напряжение, которое стало невыносимым, Билли вдруг заговорил снова. Но не о главном. О чём-то совершенно постороннем. — У тебя тут, кстати, телевизор старый, — произнёс он, глядя на огромный, громоздкий телевизор в углу гостиной. — У нас такой же был. Только экран побитый. Мать, когда уходила, каблуком ткнула. Стив уставился на него, ошарашенный этим поворотом. Его мозг, ещё перемалывающий вину и ужас, с трудом переключился. — Что? — Телевизор, — повторил Билли, как будто Стив тупой. — Динозавр. У тебя хоть каналы показывают? Или только снег? — Показывают, — пробормотал Стив, всё ещё не в себе. — Кабельное. — Повезло, — сказал Билли, и снова эта усталая, плоская интонация. — У нас только две работающие кнопки: громкость и канал. И то канал переключает через раз. Разговор покатился по какому-то абсурдному, сюрреалистичному руслу. Они стали обсуждать технику. Потом перешли на машины. Билли спросил, что за движок в его BMW, Стив, сам не зная почему, начал объяснять. Потом Билли рассказал про то, как однажды пытался починить карбюратор на старой тачке своего отца и чуть не спалил гараж. История была рассказана сухо, без смеха, но в деталях. Они говорили о ерунде. О торговом центре, о том, какое мороженое в «Scoops Ahoy» самое приторное (сошлись на «Шоколадном урагане»), о дурацкой программе по биологии, которую заставляют делать всех старшеклассников. Они избегали любых опасных тем. Не было ни слова о школе, о их войне, о драке на парковке, о том, что произошло в этой самой гостиной пару ночей назад. И уж тем более — о том, что случилось после. Это был самый длинный и самый бессмысленный разговор, который они когда-либо вели. Не было язвительности, не было вызова, не было двусмысленностей. Были просто два парня, убивающие время, пока один из них не может пошевелиться без боли. Но под этим слоем будничного трепа клокотало всё остальное. Ненависть, вина, злость, стыд, это странное, новое чувство ответственности — всё это никуда не делось. Оно просто было загнано вглубь, придавлено этим потоком ни о чём. И в этом была какая-то извращённая близость. Возможно, даже большая, чем во время их жестоких поцелуев. Потому что сейчас они не играли роли. Не пытались что-то доказать. Они просто… существовали рядом. Временно выведенные из строя солдаты в перемирии, обсуждающие погоду, потому что говорить о войне слишком тяжело. Когда разговор окончательно иссяк, они снова погрузились в молчание. Но теперь оно было не таким гнетущим. Оно было уставшим, общим. Стив посмотрел на Билли. Тот снова закрыл глаза, но по расслаблению в уголках губ было видно, что боль, возможно, немного отступила под действием таблеток и этой странной, словесной анестезии. Стив встал, собрал тарелки. — Почавкал, и хватит, — сказал он, уже почти привычным тоном. — Спи. Чего уж там. Он унёс посуду на кухню. Стоя у раковины, он смотрел в окно на серый день и понимал, что что-то переломилось внутри него. Не по отношению к Билли — это было ещё слишком сложно и запутано. А по отношению ко всему этому спектаклю, в который они играли. Он увидел изнанку. Увидел, что за их красивой, опасной игрой в кошки-мышки стоит другая, настоящая, уродливая жестокость. И его собственная роль в этой настоящей жестокости оказалась не такой уж и невинной. Домыв посуду он направился к холодильнику не потому, что хотел пить, а потому, что не мог больше сидеть неподвижно, ощущая на себе тяжесть взгляда Билли и ещё более тяжёлую тяжесть собственных мыслей. Он открыл холодильник, и его взгляд упал на ряд бутылок светлого пива, оставшихся с той злополучной вечеринки. Он взял одну. Бутылка была холодной, почти ледяной, конденсат мгновенно выступил на стекле и на его ладони. Он вернулся в гостиную, плюхнулся обратно в кресло, уперся локтями в колени. Он не смотрел на Билли. Он уставился в пустоту где-то в районе камина, который никогда не растапливался. Большим пальцем он отщёлкнул крышку. Глухой, сочный пшш разрезал тишину. Он поднёс бутылку ко рту и сделал долгий, глубокий глоток. Пиво было горьким, холодным, совершенно безвкусным в его состоянии, но он чувствовал, как жидкость течёт по горлу, и это было хоть каким-то ощущением, хоть каким-то занятием. Он чувствовал взгляд. Не просто взгляд. Сверлящий. Он медленно повернул голову. Билли лежал на боку, подобрав под себя ноги под пледом, и смотрел прямо на бутылку в его руке. Не на него. На бутылку. Его единственный открытый глаз был прищурен, в его взгляде не было ни просьбы, ни зависти в привычном смысле. Это был взгляд голодного волка, прикованного цепью, который видит кусок мяса в двух шагах от себя. Взгляд, полный такого интенсивного, сконцентрированного хотения, что оно почти ощущалось физически. Алкоголь был для Билли не просто напитком. Это было топливо для его бесшабашности, смазка для его механизмов агрессии и забвения, неотъемлемая часть его имиджа и его способа существования. И сейчас ему это было нельзя. Из-за коктейля из обезболивающих, антибиотиков и просто из-за состояния его избитого организма. Он знал это. И Стив знал это. Именно поэтому Стив не ушёл пить в свою комнату или на кухню. Он остался здесь. В зоне видимости. На расстоянии вытянутой руки, которую, впрочем, Билли сейчас не мог вытянуть. Дразнить Билли — это его хобби. Старая, укоренившаяся привычка. Механизм их взаимодействия. Даже здесь, даже сейчас, когда всё перевернулось с ног на голову, этот инстинкт сработал автоматически. Это был язык, на котором они умели общаться. Вызов. Провокация. Утверждение небольшого, сиюминутного превосходства. Стив сделал ещё один глоток, на этот раз медленный, демонстративный. Он даже слегка облизнул губу, хотя пиво не оставляло никакого особенного послевкусия. Он поймал взгляд Билли и намеренно, на долю секунды, задержал бутылку у рта, прежде чем отнять её. — Что? — спросил Стив, его голос звучал нарочито безразлично. — Хочешь? Нельзя, знаешь ли. Врачи не велят. Может, печень откажет. Или ещё что. Он прекрасно понимал, что говорит очевидные вещи. Дело было не в словах. Дело было в тоне. В этом лёгком, знакомом Билли, поддразнивающем подтексте. Билли не ответил. Он просто продолжал смотреть. Но его взгляд сместился с бутылки на лицо Стива. И в этом взгляде теперь было не просто хотение. Появилась знакомая, тлеющая искра. Искра раздражения. Вызова. Та самая, что зажигалась всегда, когда Стив делал что-то подобное. Она была слабой, приглушённой болью и лекарствами, но она была. И Стив почувствовал странное, неподдельное облегчение. Потому что это означало, что Билли всё ещё там. Что под этой оболочкой из синяков и сломанных рёбер всё ещё живёт тот самый неукротимый, ядовитый ублюдок, с которым он воевал. — Или, может, тебе воды? — продолжил Стив, ставя бутылку на низкий столик рядом с креслом, но не отпуская её. — Сока? Молока, чтобы кости срослись? Билли медленно, преодолевая скованность, перевернулся на спину, уставившись в потолок. Он казался отстранённым, но его челюсть была напряжена. — Заткнись, Харрингтон, — прохрипел он беззвучно, больше по губам, чем голосом. Но Стив прочитал это. — Ага, — сказал Стив, и уголок его рта дрогнул в чём-то, что почти было улыбкой. Не торжествующей. Скорее… узнающей. Он снова поднял бутылку, допил её до дна и поставил пустую на стол с более громким, чем необходимо, стуком. Он не взял вторую. Одна была лишней для этого спектакля. Он просто сидел теперь, чувствуя лёгкий, быстро рассеивающийся хмель в голове и наблюдая за Билли. Тот лежал с закрытыми глазами, но по резкому, неглубокому дыханию было видно, что он не спит. Что он всё ещё кипит внутри. От боли, от беспомощности, от этого мелкого, раздражающего укола. Молчание снова воцарилось, но теперь оно было другим. Оно было насыщенным этим немым диалогом. В нём не было прежней, гнетущей вины Стива. Было нечто вроде… возвращения к некоему подобию нормальности. К их искривлённой, уродливой, но понятной нормальности. Он дразнил. Билли злился. Всё как всегда. Только поле боя теперь представляло собой диван в гостиной Харрингтонов, а оружием была бутылка дешёвого пива. Стив откинулся в кресле, закрыл глаза. Он больше не чувствовал острого желания сбежать. Это странное, тихое противостояние было предпочтительнее давящей тишины и неловких разговоров ни о чём. По крайней мере, здесь были правила. Пусть и неписаные. И он их знал. Он услышал, как Билли глухо вздыхает, как будто смиряясь. Потом — шорох пледа. Стив приоткрыл один глаз. Билли снова повернулся на бок, спиной к нему. Жест капитуляции? Или просто способ убрать раздражающий объект из поля зрения? Неважно. Ход сделан. Раунд окончен. Стив позволил себе расслабиться чуть больше. Война продолжалась. Но сегодняшний эпизод был исчерпан. И оба они, каждый по-своему, могли теперь отдохнуть, готовясь к следующему. Следующий день. Среда. Дни сползали один в другой, образуя вязкую, липкую массу времени. Стив теперь жил на том самом кожаном кресле в гостиной, как привязанный. Он толком никуда не уходил, отпросился у родителей по телефону, сославшись на желудочный грипп. Билли отсутствовал в школе уже три дня, Стив — два. Мир за стенами дома сузился до размеров этой комнаты, запаха лекарств, тиканья часов и тяжелого, но постепенно выравнивающегося дыхания Билли. Сейчас они ели. Глупые, детские макароны-«рожки» с нарезанными мелкими кусочками сосисок, которые Стив умудрился сварить, не превратив в кашу. Ели молча, каждый погруженный в свои мысли. Звук вилок о тарелки казался оглушительным. Стив поднял глаза и посмотрел на большие настенные часы с маятником. Стрелки показывали без пятнадцати час. — У нас сейчас должен быть конец физкультуры, — сказал он вслух, голос прозвучал непривычно громко в тишине. Билли, пережевывая, медленно перевел взгляд на часы, потом на Стива. Он ничего не сказал, но в его единственном открытом глазу (второй уже почти сошел, оставив желто-зеленый синяк) мелькнуло что-то — не тоска, а скорее раздраженное осознание вырванного из привычной колеи времени. — Душ по средам после физры, — продолжил Стив, отодвигая тарелку. Он говорил ровно, без эмоций, просто констатируя факт. — Символика. Тебе бы ванную принять. Потом уже не вспотеешь как следует, с этими ребрами. Билли нахмурился. Он ненавидел, когда о его состоянии говорили как о данности, напоминали о его слабости. — Сам справлюсь, — пробурчал он, отводя взгляд. — Сам же, надеюсь, справишься, — парировал Стив, вставая и забирая их тарелки. — Я воду налью. Он пошел в ванную на первом этаже, открыл кран, подставил пробку. Шум льющейся воды заполнил пространство. Он отрегулировал температуру — теплую, но не горячую, чтобы не кружилась голова и не усиливались синяки. Положил рядом чистое полотенце, гель для душа. Оставил дверь приоткрытой. Не как приглашение. Как меру предосторожности. — Готово, — крикнул он, возвращаясь в гостиную. — Иди. Если упадешь и захлебнешься — я не виноват. Билли, скрипя зубами от напряжения и, как понимал Стив, от унижения этой необходимости в помощи, медленно поднялся с дивана. Он двигался осторожно, но уже увереннее, чем два дня назад. Он прошел мимо Стива, не глядя на него, и скрылся в ванной. Стив замер, прислушиваясь. Он услышал, как тот щелкнул защелкой, но не повернул ключ. Замок не щелкнул. «Вдруг что», — промелькнуло в голове у Стива, и он почувствовал странное, колкое тепло где-то под грудиной. Нежность? Нет, скорее та же самая, надоевшая уже ответственность. Он сел в кресло, но не расслабился. Все его существо было настороже, уши ловили каждый звук из-за двери: мягкий шлепок полотенца о пол, осторожное движение в воде, подавленное кряхтение, когда Билли, вероятно, садился или менял положение. Стив сидел, уставившись в пустоту, и представлял картины: как Билли осторожно обмывает синяки, как морщится, когда вода попадает на свежие ссадины на спине. Он слушал так внимательно, что почти слышал биение собственного сердца. Наконец, вода ушла, послышались звуки вытирания. Потом тишина. И дверь открылась. Билли вышел. Он был обернут большим банным полотенцем вокруг бедер. Верхняя часть его тела, торс, была обнажена. Влажная, бледная в тех местах, куда не доставало солнце, кожа была живой картой их общей истории. Желтеющие синяки от укусов Стива, страшные лиловые и зеленые пятна от ударов, аккуратные белые повязки на ребрах. Вода стекала с его длинных, темных от влаги волос по плечам и спине. Он выглядел… опустошенным. Но и живым. Черт возьми, живым и, несмотря на все повреждения, невероятно физически реальным. Стив только сейчас осознал прокол. — Бля, — вырвалось у него. — Штаны забыл принести. Билли стоял, слегка пошатываясь, опершись рукой о косяк двери. Он просто смотрел на Стива, и в его взгляде читалась усталая покорность. Дескать, чего уж теперь. — Сиди, — бросил Стив, поднимаясь. — Принесу. Он поднялся наверх, в свою спальню. Открыл шкаф, стал рыться в полках со спортивными штанами и старыми джинсами. Его пальцы наткнулись на пару темно-серых, мягких спортивных штанов свободного кроя, которые он почти не носил — они были ему великоваты в талии. Он взял именно их. Почему? Потому что, черт побери, хоть он и старался не смотреть целенаправленно, но краем глаза всегда замечал. И сейчас, стоя у шкафа, он сдался перед очевидностью внутри себя. Чтож, греха таить, — подумал он с внутренним, саркастическим стоном. У него, у этого урода, шикарная, огромная, наглая задница. И в те штаны, что были впору Стиву, Билли просто не влезет. Не из-за разницы в росте, а именно из-за этих… пропорций. Признавать это вслух он бы никогда не стал, даже под пытками. Но факт оставался фактом. Он спустился вниз, протянул штаны Билли. — Держи. Могут быть велики, но… сойдут. Билли взял штаны, кивнул. Потом, все так же держась за стену, начал осторожно натягивать их. Стив отвернулся, делая вид, что его безумно интересует узор на ковре. Он слышал, как ткань скользит по мокрой коже, как Билли кряхтит, завязывая шнурки резинок. Когда звуки прекратились, Стив обернулся. Штаны действительно сидели свободно на талии, но бедра заполняли полностью. Билли выглядел нелепо и в то же время… по-домашнему. Уязвимо. Он прошел обратно к дивану и рухнул на него, закрыв глаза, словно этот короткий путь отнял последние силы. — Ну что, — произнес Стив, снова садясь в свое кресло-крепость. — Чистый. Почти как человек. Билли не открывая глаз, ухмыльнулся — первый раз за сегодня, да, пожалуй, и за все эти дни. — А ты все еще как смотритель в музее восковых фигур. Расслабься, Харрингтон. Я не сдохну в ближайшие пять минут. Стив не ответил. Он просто откинулся в кресле, впервые за долгое время позволив плечам опуститься. Кризис минуты прошел. Ванна принята. Штаны надеты. Они снова могли погрузиться в свое тягучее, неловкое, но уже привычное совместное существование. Но образ Билли в дверном проеме, обернутого только полотенцем, с влажной кожей и следами их общей, дикой истории, теперь навсегда будет жить в его памяти. Как и осознание того, что даже в выборе размера штанов скрывается признание чего-то такого, о чем он никогда, никогда не скажет вслух. День тянулся, как резина. Стив сидел в кресле, уставившись в экран телевизора, где беззвучно мелькали какие-то дневные шоу. Он не видел и не слышал. Его мозг был занят одним — обработкой полученного удара. Облик Билли в дверном проеме, влажного и раненого, наложился на воспоминание о жестоких полосах на его спине. И на его собственные укусы, желтеющие рядом с теми, свежими, синими. Он не мог выбросить из головы фразу: «Может, за то, что прихожу домой покусанный». Это была бомба, взорвавшаяся в центре его вселенной. Его маленькая, личная война за доминирование внезапно обрела реальные, уродливые последствия. Он не бил Билли ремнём. Но он оставил на нём свои знаки. Свои заявки. И кто-то счёл эти заявки вызовом, который нужно смыть кровью. Стив закрыл глаза. За челюстью заныла тупая боль от стиснутых зубов. Он всегда считал их противостояние чем-то вроде дуэли — жестокой, грязной, но честной в своих рамках. Они оба были согласны на правила. Но теперь оказалось, что их дуэль шла на фоне другой войны, куда более страшной и беспощадной, где правила диктовал кто-то другой. И их метки стали пушечным мясом в той, другой войне. Он украдкой взглянул на диван. Билли лежал на спине, одна рука закинута за голову, другая осторожно лежала на бинтах на груди. Он смотрел в потолок. Его лицо было спокойным, почти отрешенным. Но Стив знал — это обманчивое спокойствие. Такой взгляд бывает у животных, затаившихся в норе после погони. Вся энергия уходит внутрь, на выживание, на перемалывание боли и унижения. — Ты часто пропускаешь школу? — неожиданно для себя спросил Стив. Голос прозвучал хрипло. Билли медленно перевел на него взгляд. — Когда нужно, — коротко ответил он. — А как узнаешь, что «нужно»? Билли усмехнулся уголком рта, но в глазах не было веселья. — Когда просыпаешься и понимаешь, что встать с кровати — это как гору сдвинуть. Или когда отец говорит, что сегодня лучше не попадаться ему на глаза. Бывают и другие признаки. Он говорил об этом так же буднично, как о прогнозе погоды. Стив почувствовал, как в горле застрял ком. — И что ты тогда делаешь? Где… пропадаешь? — Разные места. Иногда в гараже у одного чела, если он не дома. Иногда в заброшенном домике у старой лесопилки. Летом — на пляже, если тепло. — Билли закрыл глаза. — Не то чтобы был большой выбор. «Заброшенный домик. Гараж». Картины одинокого, забившегося в угол подростка, прячущегося от собственного отца, возникали перед внутренним взором Стива с мучительной ясностью. Он всегда видел в Билли угрозу, силу, наглость. Никогда — жертву. Теперь он не мог видеть иначе. — А в этот раз… почему не спрятался? Почему пришёл сюда? — Стив задал главный вопрос, который глодал его изнутри. Билли долго молчал. — Не знаю, — наконец сказал он, и в его голосе впервые зазвучала не фальшивая бравада, а усталая, искренняя растерянность. — Наверное, потому что… ты единственный, кто видел меня таким. До этого. Покусанным. Грязным. Злым. И… не убежал. Не сломался. Даже когда я тебя… — он запнулся, не в силах произнести слова о том, что было в его комнате, на вечеринке. Стив понял. Билли пришёл не к другу. Не к союзнику. Он пришёл к свидетелю. К единственному человеку, который уже видел его в состоянии полного поражения, унижения, животной ярости и не отвернулся. Который продолжил бой. В каком-то извращённом смысле, это было высшей степенью доверия, на какое был способен Билли Харгров. Он доверил Стиву не свою слабость — он доверил ему продолжение их войны. Даже в таком состоянии. Тишина снова окутала их, но теперь она была другой. Не неловкой, не враждебной. Она была тяжёлой, как свинец, насыщенной невысказанным. — Я не хотел, чтобы тебя так… — начал Стив, но слова застряли. «Я не хотел» звучало как жалкая отмазка. Он хотел. Хотел кусать, хотел оставлять метки, хотел чувствовать свою власть. Последствия были вне поля его зрения. — Знаю, — тихо сказал Билли, всё ещё не открывая глаз. — Это между мной и ним. Не твоя вина. Но это была ложь. И они оба это знали. Это была вина того отца, но и их общая — за то, что разожгли этот костёр, в который потом подлили бензину. — Что теперь? — спросил Стив, глядя в потолок. — А хрен его знает. — Билли пошевелился, застонал. — Выживу. Как всегда. А потом… — он открыл глаза, и в них вспыхнула знакомая, опасная искра. — А потом вернёмся к нашим боданиям , Харрингтон. У нас ещё есть незаконченные дела. Стив почувствовал, как что-то ёкнуло у него внутри. Не страх. Не злость. Что-то вроде… предвкушения. Извращённого, больного, но предвкушения. Потому что в словах Билли была правда. Всё это — раны, боль, это странное перемирие — было лишь антрактом. Спектакль ещё не закончен. И они оба должны были выйти на сцену снова. Потому что без этого спектакля не было ни того, ни другого. Он кивнул, не глядя на Билли. — Ладно. Когда оклемаешься. Но учти, я тебя уже трижды обыграл. Буду ждать четвёртого. Билли хрипло рассмеялся, и смех тут же перешёл в болезненный кашель. — Мечтай, принц. Я тебе ещё покажу, где раки зимуют. И в этой привычной перепалке, в этих пустых угрозах, была тень нормальности. Кривая, уродливая, но их нормальность. Они снова нашли почву под ногами. Хлипкую, зыбкую, но свою. Стив встал, чтобы налить себе воды. Проходя мимо дивана, он на секунду задержал взгляд на Билли. Тот снова смотрел в потолок, но на его лице уже не было отрешенности. Была сосредоточенность. Человека, который строит планы. Коварные, жестокие, но планы. И Стив понял, что ждёт этих планов. Ждёт следующего раунда.