Ничья

Четверг. Тишина в доме Харрингтонов к четвергу изменила свою природу. Она перестала быть оглушающей, давящей гробовой тишиной ранних дней. Теперь она была обжитой, почти комфортной, как старый халат, в котором удобно сидеть, но который всё равно где-то жмёт. Воздух пах уже не только антисептиком, но и едой (Стив с горем пополам научился готовить яичницу и разогревать консервированный суп), чистящим средством для полов и тем неуловимым запахом двух молодых мужских тел, вынужденно замкнутых в одном пространстве. Билли менялся. Стив наблюдал это, как учёный наблюдает за опасным, но увлекательным экспериментом. Из той поломанной, почти неодушевлённой куклы, которую он втащил в дом, стал проявляться снова Билли Харгров. Не целиком, не в полную силу, но очертания проступали всё чётче. Он стал больше двигаться. Не просто ходить в туалет и обратно, а бродить по гостиной, останавливаясь у книжных полок (которые никогда не открывал), разглядывая безделушки на камине с выражением глубочайшего презрения. Он стал есть больше. Его движения, хоть и оставались осторожными, обрели прежнюю, хищную плавность. И, что было самым главным признаком, к нему вернулся взгляд. Это был уже не тот пустой, остекленевший взгляд шока. И не тот отстранённый, безразличный взгляд первых дней. В его единственном, теперь почти полностью открывшемся глазу (второй всё ещё был припухшим, но уже не заплывшим) снова зажглась та самая, знакомая Стиву, холодная, насмешливая искра. Она была приглушённой, как угольки под пеплом, но они тлели. И Стив ловил этот взгляд на себе всё чаще. Утро началось с немого противостояния у холодильника. Стив, уже одетый в джинсы и футболку (он перестал спать в кресле, теперь спал у себя, но спускался рано), пытался найти хоть что-то съедобное. За его спиной возникла тень. — Там ещё есть тот йогурт? — спросил голос Билли, хрипловатый, но уже уверенный. Стив вздрогнул, хотя и ожидал этого. Он не обернулся. — Съел. Осталось только это пюре картофельное в пачках. Или хлопья. Последовало недовольное фырканье. — Хлопья — это для детей и старух. Разведи свою картошку. «Разведи свою картошку». Фраза была произнесена не как просьба, а как ленивый приказ. Старый Билли вылезал наружу. Стив почувствовал знакомый укол раздражения в груди. Он обернулся. Билли стоял, прислонившись к косяку кухонной двери, в тех самых больших спортивных штанах и чёрной майке, которую Стив дал ему накануне. Майка сидела на нём идеально, обтягивая торс, и Стив снова, против воли, отметил про себя, как ткань ложится на рельеф мышц, скрывая, но не скрывая совсем, бинты и синяки под ней. — Сам разводи, — парировал Стив, отходя от холодильника. — Ты уже можешь рукой двигать, я видел. Билли усмехнулся. Это была не та усталая, болезненная усмешка последних дней. Это была та самая, ядовитая, уверенная в себе ухмылка. — А я думал, ты тут за мной ухаживаешь, сиделка. Или договорённость изменилась? Они смотрели друг на друга через кухню. Напряжение висело в воздухе, густое и знакомое. Но теперь в нём не было той острой опасности немедленной драки. Было нечто иное — пробование почвы, проверка границ этого нового, странного мирного договора. — Договорённость в том, что ты не сдохнешь у меня дома, — отчеканил Стив. — А жрать ты и сам должен научиться. Или у тебя руки только для драк да для… — он запнулся, не в силах договорить, но намёк повис в воздухе. Глаза Билли сузились. Искра в них вспыхнула ярче. — Для чего, Харрингтон? Договаривай. Или стесняешься? — Он сделал шаг вперёд, медленный, но уверенный. Его движения уже не были шаткими. Они были угрожающими в своей восстановленной силе. Стив не отступил. Он чувствовал, как по спине пробегают мурашки. Не от страха. От адреналина. От этого старого, доброго, опасного чувства. — Сам знаешь для чего. Иди делай свою картошку. Или вали отсюда, если такой самостоятельный. Они замерли в патовой ситуации. Два петуха, готовых броситься, но удерживаемых невидимыми путами — воспоминанием о недавних ранах, о том, что случилось, о странной ответственности, которая теперь висела между ними. Билли первым разорвал взгляд. Он фыркнул, прошёл мимо Стива (нарочито близко, так, что их плечи почти соприкоснулись), открыл шкаф, достал коробку с пюре. — Чайник есть? — бросил он через плечо. — На плите, — сквозь зубы ответил Стив. Он наблюдал, как Билли, двигаясь всё ещё немного скованно, но с прежней экономией движений, кипятит воду, насыпает порошок в миску, заливает. Процесс был грубым, лишённым изящества, но эффективным. Он делал это сам. И в этом простом действии было заявление: Я возвращаюсь. Позже, когда они сидели за кухонным столом, каждый со своей миской безвкусной кашицы, Билли внезапно спросил: — А родители твои когда? — В воскресенье вечером, — ответил Стив. — Почему? — Так. Просто интересно, сколько ещё мне тут с твоей сиятельной милостью торчать. В его тоне снова зазвучала та самая, раздражающая Стива, снисходительность. — Можешь не торчать. Дверь не заперта. — С моим-то видом? — Билли усмехнулся, указывая ложкой на свой всё ещё цветущий фингал. — Да меня копы первые же заберут. Или соцслужбы. Или твой папаша, когда вернётся. Он сказал это спокойно, но в словах «твой папаша» прозвучала такая бездонная, горькая разница между их мирами, что Стиву стало не по себе. Он промолчал. — Кстати, о папашах, — продолжил Билли, как будто обсуждая погоду. — Мне пора выбираться отсюда. Надоело на твоём диване проваливаться. «Надоело». Слово ударило Стива неожиданно. Он почувствовал резкий, колючий укол… обиды? Нет, не может быть. Раздражения, да. Конечно, раздражения. Этот урод сидит у него дома, ест его еду, хамит, и ещё заявляет, что ему «надоело». — Никто тебя не держит, — огрызнулся он. — Катись куда хочешь. Обратно под раздачу, например. Он произнёс это со злостью, желая задеть, и тут же пожалел. Но отступать было поздно. Лицо Билли стало каменным. Все следы усмешки исчезли. Он отставил миску, откинулся на стуле. — Это мои проблемы, Харрингтон. Не твои. Ты свою благотворительную акцию уже провёл. Можешь ставить себе галочку в дневнике хорошего мальчика. Он встал, и его движение было резким, причинившим ему боль — Стив видел, как он на миг сжал зубы. Но Билли не подал виду. Он просто развернулся и пошёл в гостиную, оставив Стива с его обидой и горечью на языке. Стив сидел один на кухне, сжав кулаки. Он ненавидел это. Ненавидел, как Билли умел выводить его из равновесия одной фразой. Ненавидел эту непрошеную ответственность. Ненавидел то, что чувствовал себя виноватым за свою же колкость. Но больше всего он ненавидел ту смутную, непонятную пустоту, которая возникла в груди при мысли, что Билли уйдет Весь оставшийся день они провели в тяжёлом, почти звенящем молчании. Билли сидел на диване, уставившись в окно, его профиль был резок и непроницаем. Стив пытался читать, но слова расплывались. Он ловил себя на том, что раз за разом смотрит на часы, высчитывая, сколько дней осталось до воскресенья. До возвращения родителей. До конца этой… чего? Не войны. Не перемирия. Этой странной интерлюдии. Перед сном, уже в темноте, Стив стоял наверху на лестничной площадке и смотрел вниз, в гостиную, где слабо светился экран телевизора, который Билли включил без звука. Он видел его силуэт, неподвижный на диване. И в этот момент он с абсолютной ясностью понял: что-то пошло не так. Они не должны были оказаться здесь. Они не должны были знать друг друга такими — ранеными, уязвимыми, вынужденно близкими. Они сломали хрупкие, жестокие, но понятные правила своей игры. И теперь не знали, как играть дальше. Четверг подходил к концу, не дав ответов, только прибавив новых, неудобных вопросов. И главный из них висел в темноте между ними: что будет, когда он действительно уедет? Пятница.Ранее утро. Сон был беспокойным, переполненным обрывками образов: вспышки синяков на загорелой коже, запах лекарств, смешанный с дешёвым одеколоном, и навязчивое, гулкое ощущение чужого присутствия в его собственном доме. Стив ворочался, его тело искало удобное положение на слишком мягком, слишком большом теперь матрасе, но не находило. Он спал в странной, вычурной позе — одна нога свесилась с кровати, рука задралась под голову, из-за чего всё затекло. Именно от этого он и проснулся — не от звука, не от света. От тупой, ноющей ломоты в плече и шее. Он не открыл глаза сразу. Сознание медленно всплывало из пучины, и первым делом он попытался пошевелиться, потянуться, чтобы разогнать застой в мышцах. Он начал переворачиваться на бок, но футболка, мягкая и поношенная, задралась и натянулась под ним, скрутившись неудобным жгутом. Раздражение, острое и немотивированное, вспыхнуло в нём мгновенно. Он резко, почти злобно дёрнул за рукав, высвобождая его, и наконец перекатился на бок, лицом к рабочему столу и к двери в ванную комнату. И тут его ударило. Запах. Не тот приторный, нарочитый шлейф одеколона из машины. И не просто запах пота или лекарств. Это был его запах. Смесь кожи, чего-то тёплого, сонного, и того неуловимого, острого оттенка, который был чистой эссенцией Билли Харгрова. Он был здесь. В его комнате. Прямо сейчас. Стив не открыл глаз. Его тело напряглось, но он заставил себя оставаться неподвижным. Голос прозвучал хрипло от сна, но в нём не было и тени растерянности — только холодное, утреннее раздражение. — Я чувствую твою вонь. Что надо. Он открыл один глаз, всего лишь щелочку. И увидел его. Билли сидел на его рабочем стуле у письменного стола, отодвинутом от стола и развёрнутом к кровати. Он сидел не прямо, а развалившись, одна нога закинута на колено другой, поза небрежной, властной расслабленности. На нём были те же спортивные штаны и майка, волосы слегка растрёпаны. Синяки на его лице уже поблёкли до жёлто-зелёных теней, но они по-прежнему делали его лицо жестоким и притягательным одновременно. И он смотрел. Пристально, неотрывно, с тем самым хищным, оценивающим интересом, который Стив ненавидел и… ожидал. Уголок рта Билли пополз вверх в медленной, наглой ухмылке. — Представляю, как трахну твой зад на этой кровати, — произнёс он тихо, растягивая слова. Его голос был низким, чуть хрипловатым от недавнего сна, и каждое слово падало в тишину комнаты, как камень в воду. В груди Стива что-то ёкнуло — не страх, а резкий, электрический разряд чистого вызова. Он открыл второй глаз, но не менял позы, лежа на боку и глядя на Билли через полумрак. — Твой член до сих пор не добрался до моего рта, — парировал он с ледяной, почти ленивой язвительностью. — А до задницы — тем более. Мечтай тише, ты мне спать мешаешь. Он закрыл глаза снова, демонстративно, будто отмахиваясь от назойливой мухи. Но внутри всё оборвалось. И пока он лежал с закрытыми веками, в голове, предательски, на одну микроскопическую, ослепительную секунду, представил. Не образ. Ощущение. Грубый вес, вжимающий его в матрас его же собственной кровати. Жар. Давление. Наглость этого тела, подчиняющего его пространство, его убежище. Это было не желание. Это был взрывной, запретный мысленный эксперимент, короткое замыкание от той фразы и от этого присутствия. Нет. Стив резко, почти яростно перевернулся на другой бок, спиной к Билли. Он уткнулся лицом в подушку, чувствуя, как по щекам разливается жар. Он надеялся, что в полумраке это не видно. Со стороны комнаты донесся тихий, довольный смешок. — Испугался, принц? — голос Билли звучал ещё ближе. Стив понял, что тот встал со стула. — Соскучился по вниманию, что ли? — бросил Стив в подушку, стараясь, чтобы голос звучал презрительно и сонно. — Иди посмотри телевизор. Или помой посуду, раз такой бодрый. Шаги. Мягкие, по ковру. Они приблизились к кровати. Стив почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Он не обернётся. Ни за что. — Посуда может подождать, — произнёс Билли прямо у него за спиной. Стив чувствовал его дыхание на своей шее. Или ему казалось? — А вот поговорить — самое время. О наших… незаконченных делах. — Мы всё сказали в среду в душе, — процедил Стив, всё ещё не оборачиваясь. — Ничья. Счёт не изменился. — О, изменился, — парировал Билли, и его голос приобрёл тот опасный, игривый оттенок, который предвещал ничего хорошего. — Теперь у нас есть новая игровая площадка. Твой дом. Твоя комната. — Он сделал паузу. — Твоя кровать. Меняет правила, знаешь ли. Так тем более я должен от играть проигрыши. Стив не выдержал. Он резко перевернулся и сел на кровати, откинувшись на руки. Билли стоял прямо перед ним, в двух шагах. В свете, пробивающемся сквозь жалюзи, его лицо казалось высеченным из камня — резкие скулы, тени под глазами, эта вечная, бросающая вызов ухмылка. — Какие, нахрен, правила? — выдохнул Стив. Его сердце колотилось где-то в горле. — Ты тут в качестве беженца, а не игрока. Правило одно: не сдохни и не насори. Всё. Билли наклонился чуть ближе, упершись руками в край матраса по обе стороны от бёдер Стива, замыкая его в клетку из своих рук. От него исходил тот самый концентрированный запах, смешанный теперь с мятной зубной пастой. — Ошибаешься. Ты сам всё изменил, когда впустил меня. Когда стал играть в сиделку. Когда смотрел, как я сплю. — Его глаза сверлили Стива. — Ты показал, что тебе не всё равно. А в нашей игре это — фатальная слабость. Стив попытался оттолкнуть его, упереться ладонями в его грудь, но Билли даже не дрогнул. Его мышцы под майкой были твёрдыми, как камень. Вместо этого Стив впился в него взглядом. — Мне было не всё равно, чтобы в моём доме не было трупа. Это эгоизм, а не слабость, кретин. — Ага, конечно, — Билли усмехнулся. — Эгоизм. Поэтому ты просидел несколько ночей в кресле, слушая, как я хриплю. Поэтому вытирал мне спину. Поэтому до сих пор не выгнал, хотя я уже могу ходить. — Он медленно покачал головой. — Ты впустил волка в овчарню, Харрингтон. И теперь удивляешься, что он озирается и прикидывает, с какой овцы начать. Расстояние между их лицами составляло сантиметры. Стив чувствовал исходящий от Билли жар, видел каждую пору на его коже, каждый волосок на его бровях. Его собственная злость кипела, но под ней клокотало что-то иное — то самое признание, которое он сам себе боялся сделать. — Так что, ты теперь волк? — прошипел Стив. — А я что, овца? Мы же дрались, ублюдок. Я тебя ломал. Ты меня ломал. — Дрались, — согласился Билли, и его взгляд стал тяжёлым, непроницаемым. — Но это было там. В школе, на парковках, на вечеринках. А здесь… здесь ты дал мне увидеть, что ты не просто мишень. Ты… беспокоишься. И это делает игру в тысячу раз интереснее. Потому что теперь я знаю, как тебя задеть не только кулаком. Он отступил на шаг, размыкая клетку, но его взгляд не отпускал. Стив почувствовал странное облегчение и разочарование одновременно. — Убирайся из моей комнаты, — сказал он, но в его голосе уже не было прежней силы. Была только усталость. Билли посмотрел на него ещё мгновение, потом развернулся и пошёл к двери. На пороге он остановился, обернулся, и ухмылка снова появилась на его лице. — Я ещё не уезжаю. Наше утро было слишком… познавательным. И он вышел, оставив дверь открытой. Стив остался сидеть на кровати, дрожа от ярости, от унижения и от того странного, лихорадочного возбуждения, которое всегда сопровождало их столкновения. Билли был прав. Впустив его, ухаживая за ним, он изменил правила. Сделал их личную войну чудовищно личной, интимной в самом извращённом смысле слова. И теперь, когда волк окреп и огляделся, он уже не просто хотел победить в схватке. Он хотел завоевать саму территорию. И Стив, к своему ужасу, понимал, что не готов просто отдать её. Что какая-то часть его жаждет этого завоевания, этой окончательной, разрушительной битвы на самой запретной земле — в его собственной постели. Он упал обратно на подушку и закрыл глаза, но образ Билли, сидящего на стуле и произносящего ту фразу, теперь будет преследовать его. Не как угроза. Как обещание. Страшное, неотвратимое и по-своему манящее обещание. Сон, в который он провалился после ухода Билли, был не сном, а ловушкой. Ловушкой его собственного подсознания. Он оказался в своей же комнате, но преображённой. Всё было залито тёплым, медовым светом, будто от заходящего солнца, хотя за окном был мрак. Воздух был густым, тяжёлым, словно его можно было резать ножом. И в центре всего этого — он. Билли. Но не тот, что был сейчас, с синяками. Билли в его самом сияющем, самом физически совершенном виде. Его загорелая кожа под этим светом казалась полированным золотом, каждый мускул спины, плеч, рук играл при движении, отливая медью и тенями. Он был обнажён по пояс, низ джинсов сидел низко на бедрах. И он двигался. Над Стивом. Стив во сне лежал лицом вниз, вдавленный в собственный матрас. Он не видел лица Билли, только чувствовал. Ощущал грубый, неумолимый вес, вжимающий его в постель. Одной своей мощной, горячей ладонью Билли сжимал его бедро и ягодицу так крепко, что обещало синяки. Другая его рука была вплетена в его волосы, нежно и жестоко одновременно, придавливая его голову к подушке, лишая возможности дышать, видеть, кричать. Движения Билли были не просто грубыми. Они были карающими. Каждый толчок был будто попыткой выбить из Стива душу, стереть его в порошок, доказать абсолютное, физическое превосходство. Это было насилие в самой чистой, примитивной форме. И самое ужасное, самое позорное — реакция его собственного тела. Во сне он не кричал от боли. Не пытался бороться. Из его сдавленной груди, сквозь ткань подушки, вырывались звуки. Не крики. Стоны. Глухие, прерывистые, влажные стоны. И в них не было ничего от сопротивления. Только дикое, животное, непреодолимое удовольствие. Тело выгибалось навстречу этой грубой силе, предавая его с головой. Какого черта. Мысль, холодная и ясная, пронзила сон, как лезвие, и он вырвался из него с таким рывком, что всё тело дёрнулось, ударившись о матрас. Он лежал на спине, в поту, сердце колотилось, как молот, готовое выпрыгнуть из груди. Отвратительная, липкая волна тошноты подкатила к горлу. Он зажмурился, пытаясь вытереть из памяти эти образы, эти звуки, эти ощущения. Но они въелись в кожу, в мышцы, в кости. Он не мог больше лежать. Вскочил с кровати, его ноги дрожали. Ему нужно было воды. Что-то, чтобы смыть этот вкус кошмара, этот привкус предательства собственного тела. Он, шатаясь, спустился вниз, в кухню. И там, под холодным светом кухонной люминесцентной лампы, стоял он. Билли. Настоящий. Он стоял у раковины, пил воду прямо из-под крана, его горло работало. В свете лампы его синяки казались ещё более жёсткими, контрастируя с бледностью кожи там, куда не доставало солнце. Он обернулся на звук шагов, и их взгляды встретились. В глазах Стива, ещё не успевших собрать контроль, мелькнул неподдельный, животный ужас. Как перед призраком. Как перед воплощением только что пережитого кошмара. Билли это заметил. Он медленно выпрямился, вытер рот тыльной стороной руки. На его лице появилось выражение — не насмешки, а холодного, аналитического интереса. Будто он видел прямо сквозь Стива, читал в его потном лице и расширенных зрачках всю историю только что пережитого сна. Стив, чувствуя, как предательская дрожь пытается охватить его, собрал лицо в привычную, надменную маску. Но это было похоже на треснувший фарфор. Билли что-то проворчал, неразборчивое, про воду или про то, что не спится. Его голос, обычный, хрипловатый, прозвучал в тишине кухни громко и невыносимо знакомо. И Стив, чтобы заглушить этот голос, чтобы отгородиться от этого взгляда, выпалил первое, что пришло в голову. Старую, грубую, привычную насмешку, которая раньше была его щитом: — Щеночек прибежал к хозяину под дверь или миске вода закончилась? Слова вылетели, но не с прежней силой. Они прозвучали хрипло, почти панически. И как только он их произнёс, волна тошноты нахлынула с новой, сокрушительной силой. Его желудок сжался спазмом. Горло перехватило. Лицо Билли ничего не выразило. Он просто смотрел. Стив не выдержал. Он резко развернулся и почти побежал из кухни. Не к лестнице наверх, а в гостевую ванную на первом этаже. Он ворвался внутрь, захлопнул дверь, не думая о замке, и рухнул на колени перед унитазом. Его вырвало. Дважды. Жестоко, мучительно, пока из него не вышло всё — крохи ужина, вода, а потом просто жёлчная, горькая жидкость. Слёзы стояли в глазах от напряжения. Он трясся, прислонившись лбом к прохладному фаянсу. Он пытался вырвать из себя не только содержимое желудка. Он пытался вырвать тот сон. Стоны. Ощущение удовольствия. Сам факт, что его мозг мог породить такое. Когда спазмы утихли, он с трудом поднялся. Подошёл к раковине, сполоснул лицо ледяной водой, прополоскал рот. Его отражение в зеркале было жалким: бледное, осунувшееся лицо, запавшие глаза с тёмными кругами. Он выглядел так, будто его самого избили. Он не мог оставаться в этом виде. Не мог выйти к Билли, пахнущим рвотой и страхом. Он повернул кран в душе. Снял с себя мокрую от пота футболку и боксеры. Включил воду — не тёплую, а почти холодную, обжигающе ледяную. Он залез под струи, вжавшись спиной в кафель. Вода, холодная как плети, хлестала по его коже. Он хотел, чтобы она смыла всё. Пот. Запах кошмара. Память о том, как его собственное тело откликалось на насилие. Чувство стыда, которое жгло его изнутри сильнее любой кислоты. Он стоял, дрожа, не от холода, а от внутреннего землетрясения, и смотрел, как вода уносит в слив его прежние, чёткие представления о себе, о Билли, об их войне. Суббота. Утро. Стив стоял у окна своей спальни, уже одетый. Он смотрел на серый рассвет, курил украдкой, стряхивая пепел в жестяную банку от газировки. Внутри него всё было пусто и холодно, как этот предрассветный час. Решение созрело за ночь, за ту бесконечную ночь после кошмара и душа, и кристаллизовалось в твёрдый, неоспоримый камень. Пора. Пора заканчивать этот сумасшедший дом. Он спустился вниз. Билли уже не спал. Он сидел на диване, в тех же штанах и майке, и смотрел на включённый без звука телевизор. Он выглядел почти нормально. Почти. Синяки на лице превратились в жёлто-зелёные тени, движение было уже без той осторожной скованности. Он выздоравливал. А значит — его пора выдворять. Стив остановился в дверном проёме гостиной. Он не стал входить, не сел в своё кресло. Он стоял, как наёмник, доставивший груз и ожидающий расписки. — Собирай манатки, — сказал он, и его голос был плоским, лишённым всякой интонации, будто он диктовал погоду. — Жду в машине. Он не стал ждать ответа, не стал смотреть, какая реакция последует. Он развернулся и пошёл к выходу. В прихожей он взял ключи от своей BMW. Он вышел на улицу. Утренний воздух был холодным и влажным, пахло мокрым асфальтом и далёким дымом. Он сел за руль, завёл двигатель. Дождался. Через пять минут дверь дома открылась, и Билли вышел. У него не было «манаток» — только он сам, в той же одежде, ссутулившись от утреннего холода, но с привычной, развалистой походкой. Он подошёл к пассажирской двери, сел, захлопнул её. Не глядя на Стива. В салоне стало тесно от его молчаливого присутствия, от его запаха, который теперь был неотделим от запаха лекарств и чего-то острого, личного. Стив тронулся с места. Он ехал быстро, почти агрессивно, врезаясь в повороты, давя на газ на прямых участках. Музыку он не включал. В салоне стоял только рёв двигателя, свист воздуха за уплотнителями и гулкое, давящее молчание. Он не смотрел на Билли. Он смотрел на дорогу, но видел боковым зрением его профиль, его руку, лежащую на колене, его неподвижную фигуру. Они ехали к тому самому дому, откуда Билли пришёл в ту ночь. К дому Харгровых. Он одноэтажный, с облупившейся краской и поникшим деревцем у крыльца. В окнах — темнота. В темноте во время вечеринки, он выглядел приличнее. Стив резко затормозил у тротуара, в нескольких метрах от калитки. Двигатель продолжал работать, нервно подрагивая. — Вываливайся, — бросил он, глядя прямо перед собой в руль. Слово было грубым, откровенно презрительным. Окончательным. Наступила тишина. Не та, что была в дороге. А тяжёлая, звенящая пауза. Стив чувствовал, как Билли поворачивает голову и смотрит на него. Он продолжал смотреть вперёд, на щиток приборов, на мелкие царапины на пластике. И тогда Билли пошевелился. Не для того, чтобы открыть дверь. Он развернулся всем корпусом. Его движение было резким, неожиданным. Одна его рука, сильная и цепкая, впилась в ткань футболки Стива на груди, притягивая его к себе. Стив не успел даже ахнуть, как другое лицо, с жёсткими, ещё потрескавшимися губами, грубо налетело на его. Это был поцелуй. Но не тот, к которому они привыкли — не битва, не борьба за доминирование. Это было что-то иное. Жадно. Почти отчаянно. Кратко, но с такой концентрированной интенсивностью, что у Стива перехватило дыхание. В нём не было нежности. Не было даже привычной злобы. Был… вызов. Последний выстрел. Печать. Губы Билли были сухими и твёрдыми, они врезались в его, язык на секунду властно коснулся его сомкнутых губ, требуя, напоминая. И так же резко, как и начал, Билли оторвался. Стив сидел, ошеломлённый, его губы горели. В глазах потемнело от внезапного прилива крови. Он не мог пошевелиться. Билли смотрел на него. Его глаза, в тусклом свете приборной панели, горели тёмным, победным огнём. На его губах играла та самая, медленная, понимающая ухмылка. Ухмылка того, кто знает что-то, чего не знает другой. — Игра продолжается, — прошептал он. Его голос был низким, хриплым и абсолютно уверенным. И он открыл дверь. Вышел. Захлопнул её. Не оглядываясь, той своей развязной, восстанавливающейся походкой, он направился к тёмному дому, к калитке, к своей другой жизни. Стив сидел, не двигаясь. Двигатель работал на холостых. Его губы всё ещё пылали. В ушах стоял звон. Он смотрел в зеркало заднего вида, как удаляется эта фигура. Как она растворяется в утренних сумерках, оставляя после себя только пустое пространство у тротуара и огненный отпечаток на его рту. Он медленно, будто в трансе, поднял руку и коснулся пальцами своих губ. Они были целы. Но чувствовались иначе. Помеченными. Он резко включил передачу и рванул с места, шины взвизгнули на влажном асфальте. Он давил на газ, пытаясь уехать от этого места, от этого ощущения, от этих слов. Игра продолжается. Он проиграл этот раунд. Проиграл с треском. Он хотел поставить точку, вернуть всё на круги своя. А вместо этого получил новое начало. И теперь, мчась по пустынным утренним улицам, он с ужасом понимал, что Билли прав. Игра не закончилась.