Ничья

Понедельник. Школа встретила Стива гулким, многоголосым эхом, которое теперь звучало для него иначе. Он шёл по коридорам, чувствуя на себе взгляды. Но это были уже не те взгляды — жалостливые, насмешливые или равнодушные. В них читалось нечто новое: настороженное уважение, пересмешанное с любопытством и даже с лёгким страхом. Шёпоток, прокатившийся впереди него, донёс обрывки: «…Харрингтон… да, он… Харгрова… лицо в синяках…» Стив нахмурился, но внутри что-то холодное и удовлетворённое ёкнуло. Он понял. Понял сразу. Билли сам пустил слух. Не о домашнем насилии, не о пьяной драке с незнакомцами. О том, что его «отмудохал Стив Харрингтон». В извращённой логике Билли это было лучшим вариантом. Гораздо лучше, чем правда. Это сохраняло его репутацию — он пал от руки не какого-то алкаша-отца, а от достойного противника. И это возводило Стива в ранг того, кто способен сломать Билли Харгрова. Это была новая легенда. Их общая, сшитая из лжи и полуправды, тайна. Он зашёл в мужской туалет на первом этаже, чтобы просто умыть лицо, смыть с себя это тягостное внимание. Была большая перемена. Туалет, как обычно, был полупустым — пара парней у писсуаров, кто-то в кабинке. Стив зашёл в крайнюю, свободную кабинку, щёлкнул замком. Он не собирался здесь задерживаться. Просто передышка. Он услышал, как основная дверь туалета с силой распахнулась, ударившись о стену. Знакомые, тяжёлые, уверенные шаги. Неспешные. Целенаправленные. Шаги прошли мимо писсуаров, мимо раковин. Они остановились прямо перед его кабинкой. Тишина. Потом три резких, отрывистых стука в дверь. — Открывай, Харрингтон. Знаю, что ты там. Голос Билли. Не хриплый от боли, а тот самый — низкий, насмешливый, полный непоколебимой уверенности. В нём не было и намёка на слабость. Только вызов. Стив замер. Его пальцы сжались. Он мог промолчать. Мог крикнуть «занято». Но они оба знали — это было бы бегством. А Стив бежать не собирался. Он потянул за щеколду. Дверь открылась на пару сантиметров, и мощное плечо тут же впихнулось в щель, распахнув её изнутри. Билли втиснулся внутрь и захлопнул дверь за спиной. Защёлкнул. Тесное пространство кабинки мгновенно наполнилось им — его присутствием, его запахом, его энергией, которая уже не была энергией раненого зверя, а энергией восстановившегося хищника. Они стояли почти вплотную в тесном пространстве. Билли смотрел ему в глаза, и на его лице сияла та самая, медленная, всепонимающая ухмылка. Синяки под глазом и на скуле стали жёлто-зелёными, почти декоративными, как боевая раскраска. — Ну что, король? — прошептал он. — Наслушался сплетен? Теперь ты у нас местный герой-защитник. Побил плохого парня. — Сам же и наврал, — бросил Стив, но без прежней злобы. В этом была констатация. Признание хода. — Удобно, да? И секрет сохранил, и мне… — он запнулся. — И тебе рейтинг поднял, — закончил за него Билли, кивая. — Взаимовыгодное сотрудничество. Как в бизнесе. Они смотрели друг на друга. Воздух между ними сгустился, стал сладковатым и тяжёлым от невысказанного. Шум перемены за дверью был далёким, как шум моря за стеной. — И что теперь? — спросил Стив. — Продолжаем по сценарию? Показательная драка на глазах у всех? Билли покачал головой. Его взгляд скользнул по губам Стива, и в его глазах вспыхнул знакомый, тёмный огонёк. — Драка — это для пацанов. У нас, как я понимаю, игра посерьёзнее. — Он сделал микроскопический шаг вперёд, сокращая и без того крошечное расстояние. Их груди почти соприкасались. — Давай новые правила. Всю перемену. Здесь. Проиграет тот… кто первым потянет руки в штаны другого. Это было извращённо. Гениально. И опасно. Это был чистый вызов их самообладанию. Поцелуй, близость — но без возможности перейти к тому, что обычно следовало за их схватками. Без желанной разрядки. Это была пытка отсрочкой. Проверка на прочность нервов. Стив не ответил. Он просто посмотрел Билли в глаза, увидел в них тот же азарт, то же тёмное ожидание, что бушевало и в нём самом. И он кивнул. Почти незаметно. Билли наклонился первым. Их губы встретились не в яростном столкновении, как в машине, а в медленном, испытующем соприкосновении. Это был поцелуй-разведка. Поцелуй-напоминание. О том, что было. О том, что может быть. Их дыхание смешалось в тесном, пропахшем хлоркой пространстве. И началось. Длинная, бесконечная перемена, превратившаяся в один протяжённый, мучительный и восхитительный поцелуй. Они не дрались языками. Они исследовали. Они дразнили. Они отводили губы на миллиметр, чтобы тут же вернуться, кусая, но не больно, а так, чтобы заставить вздрогнуть. Руки их висели вдоль тел или упирались в стены кабинки, сжимаясь в кулаки от напряжения. Правило было железным: ниже пояса — нельзя. Стив чувствовал, как жар разливается по его телу, как кровь стучит в висках. Он чувствовал каждое движение губ Билли, каждый его вздох. Он видел, как темнеют его глаза, как напрягаются мышцы на его шее. Они оба понимали, на каком острие бритвы балансируют. Один неверный жест, одно ослабление контроля — и проигрыш. Минуты текли, растягиваясь в вечность. Из-за двери доносились голоса, смех, хлопанье дверей. Кто-то даже потянул ручку их кабинки, пробормотал «занято» и ушёл. Они замирали на секунду, их губы всё ещё соприкасались, дыхание затаивалось, а потом снова погружались в этот немой, жгучий диалог. Это была самая сложная битва из всех, что они вели. Не было ударов, не было боли, которую можно было использовать как топливо. Было только желание — грубое, ненасытное, раскалённое добела — и железная воля его не показать, не поддаться. Стив почувствовал, как его собственная рука, лежащая на холодной металлической стенке, непроизвольно дрогнула и поползла вниз, к своему собственному поясу. Он силой воли остановил её. Он видел, как пальцы Билли, вцепившиеся в край раковины, побелели от напряжения. И тогда, почти в одно и то же мгновение, они оба не выдержали. Но не так, как предполагало правило. Не потянулись к штанам другого. Их руки, будто сговорившись, синхронно рванулись к своим собственным ширинкам. Жест был отчаянным, судорожным, признающим полное поражение перед мощью того, что происходило между ними. Они замерли, их губы на сантиметр друг от друга, дыхание срывистое, горячее. Они смотрели друг другу в глаза и видели в них одно и то же: немое, яростное признание. Ничья. Опять. Они одновременно, без слов, отпустили пряжки своих джинсов, отстранились на полшага в тесноте кабинки. Поцелуй прервался. В воздухе висело только тяжёлое, совпадающее по ритму дыхание. Зазвенел звонок на урок. Резкий, пронзительный звук вернул их в реальность. Билли первым оправился. Он провёл языком по своей нижней губе, его глаза всё ещё были тёмными, но ухмылка вернулась. — До следующего раза, Харрингтон, — прошептал он. — Раунд за раундом. Он разблокировал и открыл дверь, вышел, не оглядываясь. Стив остался в кабинке, прислонившись лбом к прохладной стенке, пытаясь привести в порядок дыхание и бешеный стук сердца. Он вышел через минуту, когда туалет уже опустел. Его губы горели, тело дрожало от невыплеснутого напряжения. Они вернулись к своим войнам. К своим ролям. Но после этого понедельника, после этой перемены в вонючей кабинке, что-то изменилось окончательно. Теперь их битва велась не только на уровне кулаков и зубов. Она велась на уровне нервов, на грани самоконтроля. И ставки стали ещё выше. Потому что проиграть теперь означало не просто получить синяк. Оно означало потерять себя в этом водовороте взаимного уничтожения и влечения, из которого, похоже, не было выхода. Среда. Физкультура. Воздух в спортзале был электрическим. Все — от первокурсников до самого мистера Кларка — чувствовали это. Два магнитных полюса, Стив и Билли, снова оказались на одной площадке после недельного перерыва. Официально — оба отстранены от баскетбола. Но Кларк, уставший от их «выяснения отношений», махнул рукой и поставил их в одну команду для упражнений с набивными мячами. «Может, так научитесь работать вместе», — пробурчал он, но в его голосе звучала безнадёжность. Работать вместе они и не думали. Каждое передавание мяча было скрытым испытанием на прочность. Билли швырял тяжёлый кожаный шар с такой силой, что Стиву приходилось делать шаг назад, чтобы поймать, и каждый раз по его ладоням пробегала болезненная волна. Стив отвечал тем же, целясь не в руки, а прямо в грудь, чтобы сбить дыхание. Их взгляды скрещивались, как шпаги, полные немых угроз и напоминаний о понедельнике в туалете. Билли выглядел почти как прежде. Синяки на лице почти сошли, движения были плавными, мощными, лишёнными всякой осторожности. Но Стив, наблюдавший за ним эти дни измученного близостью, видел мелочи. Лёгкую, почти невидимую хромоту, когда он думал, что на него не смотрят. Как он инстинктивно слегка прикрывал левый бок, где были самые страшные кровоподтёки. Он выздоровел не до конца. Но его ярость, его желание вернуть всё на круги своя, были сильнее любой боли. Когда Кларк наконец отпустил их с криком «Душ! И без драк, чёрт вас побери!», они почти синхронно направились в раздевалку. Остальные задержались — кто попить, кто поболтать. Они вошли внутрь одни. Дверь закрылась, заглушив шум зала. Здесь пахло потом, сыростью и старым деревом. Ряды шкафчиков уходили вглубь. Они не смотрели друг на друга, но каждый шаг, каждый звук — звяканье замка, шуршание ткани — отдавался в пустом пространстве гулким эхом. Стив подошёл к своему шкафчику. Он чувствовал горячий взгляд на своей спине, между лопаток. Он не оборачивался. Расстегнул майку, стянул её через голову. Кожа покрылась мурашками от прохлады и от этого неотрывного внимания. — Ну что, герой, — раздался голос Билли. Он стоял в нескольких метрах, прислонившись к шкафчикам, уже без верхней части формы. Его торс, испещрённый затухающими синяками и старыми шрамами, дышал ровно. — Понравилась слава? Все шепчутся, какой Харрингтон крутой. Побил злого Билли. — Сам же и выдумал, — отозвался Стив, начиная развязывать шнурки. — Мне твои детские игры с репутацией до лампочки. — О, нет, — Билли оттолкнулся от шкафчиков и сделал несколько медленных шагов в его сторону. — Тебе не до лампочки. Тебе нравится. Нравится, что они теперь на тебя смотрят не как на бывшего короля, а как на того, кто может поставить на место таких, как я. — Он остановился в шаге. — Только мы-то с тобой знаем правду, да? Знаем, кто кого по-настоящему поставил на место. И где. Стив резко выпрямился. Они стояли лицом к лицу. Грудь в грудь. Никакой публики. Никаких правил Кларка. Только они и гулкая, готовая взорваться тишина раздевалки. — И что эта правда, по-твоему? — прошипел Стив. — Что я тебя выходил? Что ты стонал у меня на диване от таблеток, а не от удовольствия? На лице Билли исказилось что-то опасное. Он ненавидел напоминания о своей слабости. — Правда в том, — он впился пальцами в предплечье Стива, — что ты позволил мне влезть в свою жизнь. В свой дом. И теперь я там. Навсегда. В твоей башке. И каждый раз, когда ты будешь смотреть на меня, ты будешь видеть не только врага. Ты будешь видеть то, что было между нами в темноте. Ту тишину. Тот пот. Мою кровь на твоих руках. Его слова резали глубже любого лезвия. Потому что это была правда. Стив вырвал руку. — Заткнись. — Заставь, — бросил ему вызов Билли, и его глаза горели синим, ледяным пламенем. И Стив не выдержал. Он не ударил. Он набросился. Не для драки. Для того, чтобы заглушить эти слова, этот взгляд, эту правду. Он схватил Билли за затылок и впился ему в губы. Это был не поцелуй. Это было нападение. Возмездие. Губы Стива были жестки и беспощадны. Он кусал, он захватывал, он пытался силой проложить путь в его рот, чтобы заставить замолчать. Билли ответил мгновенно, с такой же дикой яростью. Его руки впились в бока Стива, пальцы вдавились в кожу так, что обещали синяки. Они боролись ртом, языками, зубами. Это была битва без правил, где укус был ударом, а стон — признанием поражения. Они сцепились, спотыкаясь, отбросили кого-то табурет, грохнулись о ряд шкафчиков. Металл загудел. Они не обращали внимания. Стив прижал Билли к холодным дверцам, его бедро грубо втиснулось между его ног. Билли вывернулся, развернул их и сам придавил Стива к стене, ударив его головой об металл. В глазах помутнело, но Стив лишь сильнее вцепился в его волосы, тянул, заставляя откинуть голову, обнажая шею. Он приник к ней, не целуя, а впиваясь зубами в то место, где пульс бешено стучал под кожей. Билли зарычал, низко, по-звериному, и его руки соскользнули ниже, к поясу Стива. Это был сигнал. Нарушение негласного правила понедельника. Руки полезли в штаны. Но не для ласки. Для утверждения власти. Для боли. Для того, чтобы снова свести счёт. Их дыхание превратилось в хриплые, прерывистые всхлипы. Они не целовались больше. Они кусали, царапали, хватали. Каждое прикосновение было актом агрессии. Каждое движение — попыткой подчинить. Стив поймал взгляд Билли — в нём не было ничего человеческого, только чистая, необузданная жажда победить, сломать, доказать, что он сильнее даже после всего. И в самый разгар этой немой, жестокой схватки, когда граница между болью и тем, что пряталось под ней, уже стерлась, дверь в раздевалку с визгом открылась. Ворвался шум голосов, смех. Кто-то из команды. Они отпрянули друг от друга, как ошпаренные. Разорвали контакт. Стив прислонился к стене, тяжело дыша, его губы были распухшими и окровавленными. Билли стоял в двух шагах, его грудь вздымалась, на шее красовался свежий, багровый след от зубов. Они смотрели друг на друга сквозь ворвавшихся одноклассников, которые, к счастью, были слишком заняты своим, чтобы сразу заметить их состояние. Ни слова. Только взгляд. В нём не было ни удовлетворения, ни разочарования. Было понимание. Снова ничья. Никто не победил. Никто не подчинил. Они лишь в очередной раз подтвердили, что находятся в ловушке взаимного уничтожения, из которой нет выхода. Что их война будет продолжаться вечно, перетекая из публичных драк в интимные схватки в душе, из холодных расчётов в животную ярость. И что следующий раунд уже не за горами. Потому что потребность сойтись снова, ощутить эту грубую, жестокую близость, была сильнее любого благоразумия. Сильнее даже ненависти, которая когда-то её породила. Билли первый отвернулся, плюнув на пол слюной, окрашенной розовым. Он направился к душам, проходя сквозь толпу, которая невольно расступалась перед ним. Стив остался у стены, вытирая тыльной стороной ладони кровь с губ. Он смотрел ему вслед, и в его груди бушевал не мир, а предвкушение. Предвкушение новой битвы. Новой попытки вырвать победу. И глубокая, тёмная уверенность в том, что даже если он её вырвет, это будет лишь временно. Потому что они обречены на это. На вечную, прекрасную, ужасную ничью. Суббота. «Scoops Ahoy». Бело-синие стены, запах ванили и засахаренной радости, дурацкая матроска — всё это обычно действовало Стиву на нервы. Но сегодня было иначе. Сегодня он чувствовал себя… на своей волне. Может, потому, что после всех этих адских дней, после дома, после синяков и молчаливых ужинов, они снова были в игре. Настоящей. Не той, где один лежит разбитый, а другой сторожит, как тюремный надзиратель. А в той, где можно сцепиться взглядом через раздевалку и знать, что в следующую секунду можешь либо получить в лицо, либо быть прижатым к стене так, что дыхание перехватит. То, что было в туалете в понедельник, и то, что повторилось в среду в раздевалке, стёрло последние чёткие границы. Правила больше не были прописаны чёрным по белому. Они плавали, как туман, но от этого игра не становилась менее жёсткой. Напротив. Теперь ставкой была не просто победа, а что-то более хрупкое и опасное — самообладание. И это заводило Стива больше, чем любая драка. Перебирая упаковки с ванильным мороженым в морозильной камере, он невольно вспомнил среду. Ярость в глазах Билли, когда тот прижал его к шкафчикам. Звук удара своей собственной головой об металл. Не боль, а ясность, которая пришла с этим ударом. И своя собственная, неистовая ответная ярость, когда он впился зубами в его шею. Не чтобы пометить. Чтобы оставить след. Чтобы напомнить: я в игре, и ты меня не сломал. На его губах, без его ведома, расползлась улыбка. Не широкая, не счастливая. Та самая, медленная, понимающая, почти хищная ухмылка, которую он когда-то видел только на лице Билли. Теперь она была и его оружием тоже. — О, Господи, он улыбается, — раздался сухой, саркастичный голос прямо у него за спиной. — Мир, наверное, скоро перевернётся. Или у тебя, наконец, протрезвело после всех тех выходных, что ты пропустил? Робин Бакли. Его лучшая подруга. С зорким глазом ястреба и язвительностью, способной срезать на корню любое бахвальство. Она стояла, скрестив руки, и смотрела на него с тем самым, проницательным, недоверчивым взглядом. Стив закатил глаза, но улыбка не сошла с его лица. — Отстань, Бакли. Просто хороший день. — Хороший день? — она фыркнула. — Ты последний месяц ходишь как на иголках, то злой, как собака, то вообще отсутствующий. А потом отменяешь смены, пропадаешь на неделю, возвращаешься весь… другой. И теперь улыбаешься мороженому. Ладно, — она сделала шаг ближе, понизив голос, хотя в зале кроме них никого не было. — Я не слепая и не глухая. Всё лето ты жужжал мне в ухо про девушек, как назойливая муха, а как учёба началась — молчишь как рыба. Что случилось? Кто она? Стив посмотрел на неё. На её умные, требовательные глаза. Робин была единственным человеком, кто видел его после падения с трона и не отвернулся. Кто мог вынести его откровенность. И он устал. Устал от этой колоссальной, одинокой тайны, которая давила на него тяжелее всех синяков. Ему нужно было выговориться. Хотя бы краешком. Он глубоко вздохнул, оглянулся, убедившись, что они одни. — Окей, — тихо сказал он. — Я тебе скажу только одно. Потому что всё остальное — строжайшая тайна. На уровне государственной измены. Поняла? Робин замерла, её глаза загорелись азартом охотницы, наконец учуявшей дичь. — Говори. — Сейчас… не девчонка, — выдохнул Стив, и его ухмылка стала шире, горьковатой. — Парень. Он произнёс это и сразу же отвернулся, снова принявшись якобы за мороженое, давая словам повиснуть в воздухе. Он слышал, как за его спиной наступила абсолютная тишина. Потом резкий, сдавленный вдох. — Стой. Стой-стой-стой, — зашептала Робин, и её голос дрожал от невероятного изумления. — Мне сейчас не послышалось? Ты говоришь про друга или про… парня? Парня-парня? Стив не ответил. Он просто продолжал улыбаться в сторону морозильника, чувствуя дикое, почти истеричное облегчение от того, что это наконец вырвалось наружу. И странное, щемящее удовольствие от шока Робин. Его молчание было ответом. Робин ахнула. — Господи, Харрингтон, ты, твою мать, надо мной издеваешься? — она схватила его за рукав и стала трясти. — Мне нужны подробности. Кто? Как? Твою мать, как так? Ты, который готов был под каждую юбку заглянуть, лишь бы не остаться один в комнате с собственными мыслями! Она выпалила всё это на одном дыхании. И в её последней фразе была такая сокрушительная правда о нём прежнем, что Стив на секунду перестал улыбаться. Да, он был таким. Пустым, поверхностным, бегущим от всего, что могло бы заставить его задуматься. А сейчас… сейчас он был втянут в самые глубокие, самые тёмные и сложные мысли и чувства, которые только можно вообразить. Он снова посмотрел на неё. На её распахнутые, полные шока и жажды знаний глаза. И в этот момент она сама всё сложила. Её взгляд упала на его шею, на то место, где когда-то был пластырь, а теперь остался лишь едва заметный, светлый след. Она вспомнила его искусанные губы, его манеру в последнее время носить футболки с высоким воротом даже в жару. — Это он тебя укусил, — выдохнула она, не как вопрос, а как окончательный вердикт. — Да. Да, да, да, я права. Это он. Тот, из-за которого ты пропадал. Тот, с кем ты дрался. Тот, кто… — она запнулась, пытаясь облечь в слова всю невероятность ситуации. Стив ничего не подтвердил. Но он и не стал отрицать. Он просто стоял, и его молчание было громче любого признания. Робин отступила на шаг, проводя рукой по лицу. — Чёрт возьми, Стив. Это же… это Билли Харгров. И снова не вопрос. Утверждение. Она была слишком умна, чтобы не сложить два и два. Кто ещё мог довести Стива до такого состояния? Кто ещё был способен на такие дикие, жестокие метки? Кто ещё в этой школе вёл с ним такую явную, личную войну? В этот самый момент, будто вызванный самой вселенной, звонок над дверью прозвенел. И в кафе вошёл он. Билли Харгров. Он вошёл один. В своих потрёпанных, идеально сидящих джинсах, чёрной футболке, натянутой на торс, с тем самым, невозмутимым, владеющим ситуацией видом. Его взгляд скользнул по залу, мимо Робин, и приземлился на Стиве. В его глазах не было ни удивления, ни злости. Была лишь та самая, знакомая, холодная усмешка. Как будто он знал, что они только что о нём говорили. Робин замерла, её глаза метнулись от Стива к Билли и обратно. На её лице отразилось полное, немое потрясение. Весь пазл сложился в одну чудовищную, невероятную, но идеально подходящую картину. Стив же, встретив взгляд Билли, почувствовал, как по его спине пробежал знакомый холодок. Но теперь в нём не было страха. Было предвкушение. Билли был здесь. На его территории. В его смену. И это был новый ход. Новая провокация. Он медленно, не отрывая взгляда от Билли, снял свою дурацкую матросскую шапку и швырнул её на стойку. — Перерыв, Бакли, — сказал он, и его голос звучал ровно, спокойно. — Займи кассу. И не дожидаясь ответа, он вышел из-за стойки, навстречу Билли. Они встретились в центре пустого зала, между столиками с глянцевыми поверхностями. Тишина в кафе стала абсолютной. Даже Робин не издала ни звука, заворожённо наблюдая. — Что забыл? — спросил Стив, остановившись в метре от него. Билли ухмыльнулся. — Захотелось мороженого. Сладкого. Приторного. — У нас тут только ваниль, шоколад и клубника, — отрезал Стив. — Ничего приторного. — Жаль, — Билли сделал шаг вперёд, сокращая расстояние. — А я уже настроился на что-то… особенное. Они смотрели друг на друга. Воздух снова стал густым, наэлектризованным. Робин, стоя за стойкой, замерла, понимая, что наблюдает не за обычной перепалкой. Это был ритуал. Танец, который они знали наизусть. — Тогда проходи, — сказал Стив, жестом указав на стойку. — Робин тебя обслужит. У меня перерыв. Он развернулся и пошёл к служебному выходу в подсобку. Он знал, не оборачиваясь, что Билли последует за ним. Правила игры диктовали это. Он толкнул дверь, прошёл внутрь и не стал её закрывать. Через секунду в проёме возник силуэт Билли. Дверь закрылась с тихим щелчком. В подсобке было тесно, пахло моющими средствами и пылью. Единственный источник света — тусклая лампочка под потолком. — Ну что, — произнёс Билли, прислонившись к стеллажу с коробками. — Продолжим среду? Или тут тоже только ваниль и шоколад? Стив обернулся к нему. Его улыбка вернулась. Та самая, хищная, понимающая. — Думаешь, я тебя боюсь здесь? На своей территории? — Не думаю, — покачал головой Билли. Его глаза блестели в полумраке. — Я знаю. Ты не боишься. Ты ждёшь. Так же, как и я. Они замерли, снова в шаге друг от друга, в тишине подсобки, пока за стеной Робин, наверное, пыталась осмыслить конец света, который только что наступил в её вселенной. А они просто смотрели друг на друга, два солдата в вечной, бесконечной войне, зная, что следующий раунд вот-вот начнётся. И оба сгорая от нетерпения его начать. Стив чувствовал, как его собственные нервы натянуты, как струны. Адреналин, знакомый и желанный, уже начал разливаться по венам. Но сегодня к нему примешивалось нечто иное. Не ярость, не желание немедленно атаковать. Холодное, аналитическое наблюдение. Он смотрел на Билли, на его расслабленную, готовую ко всему позу, на его ухмылку, и в его голове, чётко и ясно, сформулировалось новое правило. Простое. Не для Билли. Для себя. Чтобы был ориентир в этом хаосе. «Кто первый потянется — тот проиграл. Просто для галочки. Для счёта в моей голове». Это был мысленный маркер. Очередная веха в их бесконечной дуэли. Негласный вызов самому себе. — Ждёшь, — повторил Билли, его голос в тишине прозвучал громко, почти интимно. — Вижу по глазам. Ты уже там, в нашей игре. Давно. Он сделал ещё один, последний, микроскопический шаг вперёд. Расстояние между ними стало таким, что дыхание одного смешивалось с дыханием другого, согревая пространство между их лицами. Стив не отступил. Он позволил этому случиться. Он наблюдал. И тогда Билли, конечно же, потянулся первым. Его рука двинулась — не резко, не для удара. Медленно, почти лениво. Пальцы его правой руки потянулись к лицу Стива, чтобы коснуться, схватить, притянуть. Это был жест обладания. Начало. «Проиграл», — холодно констатировал мысленный голос Стива где-то в глубине сознания. Счёт был открыт. Он это знал. Билли — нет. И в этом знании была крохотная, ледяная капля превосходства. Пальцы Билли почти коснулись его щеки. И в этот миг Стив перестал ждать. Он не потянулся в ответ. Он просто позволил инерции, тяге, тому самому чёрному магнетизму, что висел между ними, взять верх. Их губы сошлись. Это был не взрыв, как в раздевалке. Это было медленное, почти обдуманное погружение. Как будто они оба решили растянуть этот момент, изучить его изнутри. Губы Билли были твёрдыми, уверенными. Он захватил инициативу сразу, его язык провёл влажной, требовательной линией по губам Стива, требуя входа. Стив позволил. Он открылся, и их языки встретились не в борьбе, а в странном, жадном танце. Медленнее обычного. Глубже. Не было ярости, лишь плотное, удушающее внимание друг к другу. Стив закрыл глаза, погружаясь в ощущения. Вкус Билли — сигареты, мятной жвачки, чего-то неуловимого и сугубо его. Тепло его дыхания. Звук их совместных, приглушённых вдохов и выдохов, эхом отдававшихся в тишине подсобки. Его руки всё ещё висели вдоль тела, но кулаки были сжаты, ногти впивались в ладони, создавая свою, маленькую боль для фокуса. Билли не ограничился поцелуем. Его свободная рука нашла бок Стива, ладонь лёгкая, но твёрдая, скользнула под краешек его дурацкой матроски, коснулась голой кожи на талии. Прикосновение было обжигающим. Стив вздрогнул, но не отпрянул. Он ответил движением языка, сильнее, требовательнее, заставив Билли на секунду потерять ритм. Они дышали теперь в унисон, их груди едва не касались. Поцелуй становился всё жаднее, всё менее контролируемым. Медленность исчезала, сменяясь знакомым, неистовым голодом. Билли укусил его нижнюю губу, не сильно, но достаточно, чтобы Стив почувствовал лёгкую, острую боль и солоноватый привкус крови на языке. И тут, движимый этим вкусом, этим вызовом, Стив, наконец, поднял руки. Но не для того, чтобы потянуться, чтобы схватить. Он действовал решительно, почти методично. Его правая рука резко впилась в волосы на затылке Билли, заламывая его голову назад сильнее, грубо меняя угол поцелуя. Левая рука поднялась и охватила его горло. Не чтобы душить. Чтобы держать. Его ладонь легла на горячую кожу шеи, большим пальцем прижалась к пульсирующей артерии под челюстью. Он чувствовал, как под его пальцами бешено стучит жизнь Билли, как напрягаются мышцы его шеи. Это была не ласка. Это было заявление. Обладание. Контроль. Билли на мгновение замер, его губы оторвались на сантиметр. В его расширенных зрачках, так близко, Стив увидел вспышку чего-то дикого, одобрительного. И вызова. Огромного, немого вызова. «Давай, покажи, на что способен». И Стив показал. Он снова притянул его, и их поцелуй стал жёстче, грубее. Теперь они кусали уже по-настоящему. Не оставляя глубоких ран, но достаточно, чтобы было больно, чтобы на губах и языках смешивалась слюна с кровью. Это был обмен не нежностью, а ядом. Признанием в самой примитивной форме. Их дыхание стало хриплым, прерывистым. Стив давил ладонью на горло, чувствуя, как Билли глотает воздух, как его тело инстинктивно подаётся вперёд, в этот болезненный захват. Билли ответил тем, что прижал его к ближайшему стеллажу. Картонные коробки заскрипели, угрожая обвалом. Его руки слетели с талии Стива и впились ему в бёдра, пальцы вдавились в мышцы сквозь ткань униформы. Он тянул Стива к себе, стирая последние миллиметры между ними. Стив почувствовал твёрдый упирающийся в него мышечный пресс Билли, жар его тела, и… да. Тот самый, неоспоримый признак их извращённой игры. Жёсткий, требовательный толчок в его нижнюю часть живота. Они замерли, прервав поцелуй, лбы соприкасались. Дышали друг другу в лицо, смешанным воздухом, пахнущим железом и страстью без имени. — Нравится? — прошипел Билли, его голос был низким, хриплым от давления на горло. — Чувствуешь? Это ты сделал. Ты. Стив не ответил. Он лишь сильнее надавил ладонью, заставив Билли откинуть голову ещё дальше, обнажив всю длину шеи. Он приник к ней, но не для поцелуя. Его губы лишь скользнули по вспотевшей коже, а потом зубы впились в то место, где ключица встречалась с шеей. Твёрдо. Безжалостно. Он чувствовал, как тело Билли вздрагивает, как из его груди вырывается сдавленный, хриплый звук. Не стон. Никогда не стон (почти).Просто признание боли. И, возможно, чего-то ещё. Это была его метка. Его ответ. Его победа в этом раунде, по его личным, никому не ведомым правилам. И в этот самый момент, когда всё вибрировало на грани, когда следующий шаг был неизбежен и оба знали, какой именно, в дверь громко постучали. Три отрывистых, нетерпеливых удара. — Стив! Харрингтон, чёрт возьми, ты там?! — голос Робин прозвучал за дверью, напряжённый, полный тревоги и подавленной паники. — Клиенты! Их, как собак! Вылезай, сейчас же! Её голос был как удар ледяной воды. Но не по телу. По ситуации. Он ворвался в их приватный, душный ад и напомнил о существовании другого мира. Они застыли, не размыкая полностью контакт. Дыхание ещё было сбитым, губы — распухшими и окровавленными. Стив всё ещё держал Билли за горло, а тот — впился пальцами в его бёдра. Их глаза встретились. В глазах Билли бушевала ярость — не на Стива, а на прерывание. На вторжение. И что-то ещё… дикое, неудовлетворённое обещание. — Стив! — крикнула Робин снова, и в её голосе уже слышалась настоящая истерика. Медленно, словно через силу, Стив ослабил хватку на горле Билли. Его пальцы разжались, скользнули с горячей кожи, оставив на ней белые отпечатки, которые тут же начали заполняться кровью. Он отстранился, сделал шаг назад, упираясь в стеллаж. Его тело кричало от протеста, от невыплеснутого напряжения, которое теперь клокотало внутри, как раскалённая лава. Билли тоже отступил, выпрямился. Он провёл тыльной стороной ладони по своим губам, смазав кровь по подбородку. Его взгляд, тяжёлый и тёмный, не отрывался от Стива. Он дышал глубоко, пытаясь взять себя в руки. В его позе читалась вся мощь сдерживаемой, взведённой до предела энергии. — Это ещё не конец, — прошипел он так тихо, что это было почти движением губ. Стив знал, что это правда. Он кивнул, почти незаметно. Потом оттолкнулся от стеллажа, прошёл мимо Билли, не глядя на него, и толкнул дверь. Яркий свет кафе ударил в глаза. Звуки — голоса, звон кассового аппарата, музыка из колонок — обрушились на него, оглушительные после тишины подсобки. Робин стояла у стойки, её лицо было бледным, глаза — огромными. Она смотрела на него, на его распухшие, окровавленные губы, на его взъерошенные волосы, на его взгляд, в котором, вероятно, ещё бушевала буря. — Что… — начала она, но Стив прошёл мимо, к раковине за стойкой. — Ничего, — отрезал он, и его голос звучал хрипло, непривычно для его собственных ушей. Он наклонился, плеснул холодной воды в лицо, потом намочил бумажное полотенце и прижал его к губам. Холод притупил жжение. В отражении мутного металла над раковиной он видел своё отражение — глаза, полные чего-то дикого, что он не мог назвать. Потом он выпрямился, скомкал окровавленное полотенце и швырнул его в урну. Он повернулся к Робин, и на его лице, усилием воли, расползлась та самая, лёгкая, ничего не значащая улыбка, которую он когда-то носил как маску постоянно. — Клиенты, говоришь? Ну что, Бакли, встаём в строй. Работа ждёт. Он взял свою матросскую шапку со стойки и надел её, пряча взгляд. Когда он поднял глаза, он увидел, как Билли выходит из подсобки. Он шёл через зал, неспешно, уверенно, как будто только что вышел не из служебного помещения, а просто зашёл проверить меню. Его губы тоже были слегка припухшими. На шее, чуть ниже линии ворота футболки, красовался свежий, тёмный след от зубов Стива. Билли встретил его взгляд. И ухмыльнулся. Медленно, обещающе. Потом развернулся и вышел из кафе, позволив двери захлопнуться за собой с резким звоном. Стив наблюдал, как он уходит. Внутри всё ещё дрожало, горело, требовало продолжения. Но на поверхности был только холод и странное, леденящее спокойствие. Он выиграл этот раунд. По своим правилам. Он заставил Билли потянуться первым. Он оставил на нём свою метку. Он не застонал. Но, как всегда в их игре, эта победа была пустой. Потому что она не принесла покоя. Только голод. Жажду следующего раунда. И глубокое, неискоренимое знание, что за дверью подсобки, в темноте и тишине, он позволил себе быть тем, кого всегда боялся в себе увидеть. И ему это понравилось. Ему это понравилось так, что от этой мысли перехватывало дыхание сильнее, чем от руки на горле. «Игра продолжается», — эхом отозвалось в его памяти весь день. Смена тянулась мучительно долго. Каждый звонок над дверью, каждый смех, каждый вопрос о «сладком мороженом» заставлял Стива вздрагивать внутренне. Он работал на автомате, его тело выполняло привычные движения — шарики мороженого, сироп, взбитые сливки, глупая улыбка для клиентов. Но его сознание было там, в подсобке. На губах ещё горело, на ладони, казалось, сохранилось ощущение пульсации под кожей Билли, а на языке стоял тот самый, металлический привкус смеси крови и чего-то невыразимо запретного. Робин молчала. Она металась между кассой и залом, её обычно острый язык был прикушен. Она бросала на него быстрые, украдкой взгляды, полные немого вопроса, шока и растущего беспокойства. Но спрашивать не решалась. Не здесь. Не сейчас. Не под взглядами вечно голодных к драме подростков. Наконец, последний клиент ушёл, счастливо чавкая своим тройным рожком. Стив щёлкнул замком на двери, повернув табличку на «Закрыто». Тишина, наконец, опустилась на зал, нарушаемая только гулом холодильного оборудования. Он облокотился о дверь, закрыв глаза, и выдохнул — долгим, срывающимся выдохом, в котором вырвалось хоть капля накопившегося напряжения. — Ладно, — раздался её голос, сухой и чёткий, как удар ножа по льду. — Давай, по стандарту. Ты моёшь пол, я разбираю кассу. Они работали молча. Стив тянул швабру, пропитанную хлористой водой, по линолеуму в сине-белую полоску. Звук скрипа резины, плеск воды были единственными звуками. Робин пересчитывала купюры, щёлкала кнопками кассового аппарата. Но тишина между ними была густой, натянутой, как струна перед тем, как лопнуть. И она не выдержала. Раздался резкий стук ящика кассы, который она с силой задвинула. — Хорошо, Харрингтон, хватит! — Она обернулась к нему, опираясь руками о стойку. Её лицо было бледным, но глаза горели решимостью. — Я больше не могу. Я провела последние часы, глядя на тебя, как на бомбу замедленного действия, и пытаясь понять, что, чёрт возьми, только что произошло. Или, вернее, почти произошло. Или… что происходит вообще? Как у вас… — она замялась, искажая губы, как будто слово было горьким на вкус, — как у вас с этим чёртовым Билли всё закрутилось? Стив замер, опершись на швабру. Он не оборачивался. Смотрел на мыльные разводы на полу. — Робин… — Нет! — она отрезала. — Не «Робин». Не отмазывайся. Ты бросил мне в лицо эту… атомную бомбу. «Парень». И я видела. Видела его шею, когда он выходил. Видела твои губы. Чёрт, Стив, я не слепая! Как? Когда? Почему, во имя всего святого, Билли Харгров? Самый токсичный, самый агрессивный, самый… самый ужасный парень в радиусе ста миль! Ты же его ненавидишь! Мы все его ненавидим! Стив медленно повернулся. Он увидел её лицо — не осуждающее, нет. Ошеломлённое. Обеспокоенное. Искренне испуганное за него. И это было хуже любого осуждения. Он прислонил швабру к стене и прошёл к стойке. Сел на один из вращающихся стульев, уставившись в глянцевую столешницу, где отражались перекошенные огни вывески. — Не знаю, как объяснить, — начал он тихо, и его голос звучал устало, пусто. — И… это не то, о чём ты думаешь. — А о чём я, по-твоему, думаю? — парировала Робин, садясь напротив. — Что у вас милые свидания в кино? Что вы держитесь за ручки? Пожалуйста, Стив, просвети меня. Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как горит кожа щёк. — Это не свидания. Это не романтика. Это даже не… — он искал слово, — не секс в привычном смысле. — А в каком, интересно? Потому что снаружи это выглядело предельно… сексуально. И, позволь заметить, агрессивно. — Потому что так оно и есть, — резко выдохнул Стив. Он поднял на неё глаза. — Агрессивно. Это… это война, Робин. По-настоящему. Просто с другим оружием. Она молчала, заставив его продолжать. — Всё началось с ненависти. Настоящей. С желания размазать друг друга по стенке. А потом… — он замялся, подбирая слова, которые не предадут всей чудовищной, извращённой сути, — потом это превратилось во что-то ещё. В какую-то… привычку. Опасную привычку. Как наркотик. — Привычку бить друг другу морды? — спросила Робин, но уже без сарказма. С интересом патологоанатома, вскрывающего труп. — И не только. Всё сложнее. Это игра. Постоянная. Кто кого переиграет. Кто кого выведет из себя. Кто заставит… — он запнулся, снова глядя в стол. — Заставит потерять контроль первым. И… физический контакт, он… — Стив чувствовал, как слова запутываются, не желая выстраиваться в связное объяснение. Как объяснить то, что не понимаешь до конца сам? Как описать сладкий ужас от того, что тебя прижимают к стене с такой силой, что перехватывает дыхание? Как описать удовлетворение от того, что оставляешь на коже другого синяк, который он будет носить, как трофей? Как описать это гремучее, токсичное чувство, которое на 90% состоит из ярости, на 9% — из презрения, и на 1% — из чего-то такого тёмного и липкого, что даже думать страшно? — Стив, — голос Робин стал мягче, но не менее настойчивым. — То, что я видела в подсобке… это не драка. Это было что-то… интенсивное. Личное. Он тебя чуть не придушил? — Нет, — быстро ответил Стив. — Не придушил. Я его чуть не придушил. Это… часть игры. — Какая чёртова игра включает в себя руки на горле? — её голос снова зазвучал с паникой. — Наша, — просто сказал Стив. И в этом одном слове была вся невозможность объяснения. — Слушай, Роб… Суть наших… «взаимоотношений»… она очень, очень сложная. И очень грязная. И для твоей, с позволения сказать, психики, — он нарочно сделал акцент на этом слове, пытаясь вернуть им хоть каплю привычного подтрунивания, — этого лучше не знать. Правда. Я серьёзно. Он посмотрел на неё прямо, и в его глазах не было ни шутки, ни бравады. Была усталость. И что-то вроде предостережения. «Не лезь в это болото. Ты не выберешься». Робин изучала его лицо. Она видела не просто усталость. Она видела глубокие, скрытые синяки под его глазами, напряжение в скулах, ту лёгкую дрожь в руках, которая не уходила даже сейчас. Она видела следы укуса на его собственной шее, обычно скрытые воротником, но теперь видные из-за расстёгнутой матроски. Она видела последствия. И они её пугали больше, чем любое признание. — Он тебя использует, — тихо сказала она. Не как вопрос. Как диагноз. Стив усмехнулся — коротко, горько. — Думаешь, я его не использую? Это взаимно. Мы используем друг друга. Для… — он снова запнулся, — для выяснения чего-то. Чего — я даже сам не знаю. Кто круче? Кто сильнее? Кто продержится дольше? Это как… бесконечный матч, где нет победителя. Только измор. И счёт всегда ничейный. Он встал, отодвинув стул с резким скрежетом. — И я не хочу, чтобы ты в это впутывалась. Ты моя подруга. Единственная нормальная вещь, которая у меня осталась в этой клоаке. И это… это другая вселенная. Тёмная. И она касается только нас двоих. Робин молчала. Она смотрела на него, и в её глазах боролись страх, обида (что он не доверяет), и та самая, упрямая забота, которая всегда в итоге побеждала. — А если он тебя покалечит? По-настоящему? — спросила она шёпотом. Стив отвернулся, начиная собирать свои вещи из-под стойки. — Тогда покалечу в ответ. Таковы правила. — Он сказал это так спокойно, так привычно, что Робин почувствовала ледяной укол в груди. Это не была бравада. Это было принятие. Принятие правил этой безумной игры. — Это ненормально, Стив, — выдохнула она, уже почти умоляюще. — Знаю, — он накинул куртку. — Но я уже внутри. И выхода, похоже, нет. Он повернулся к ней, уже у двери. Его лицо в полумраке закрытого кафе казалось чужим, изрезанным тенями. — Забудь, что видела сегодня. Пожалуйста. Ради меня. Просто… будь моей подругой. И не спрашивай. Робин хотела возразить. Хотела накричать, встряхнуть его, вызвать полицию или кого угодно. Но она видела его глаза. В них была не просьба. Это было что-то вроде последней черты, которую он проводил. «Не переходи. Или потеряешь меня совсем». Она сглотнула ком в горле и кивнула. Словно нехотя. Кивнула, потому что другого выхода у неё тоже не было. — Ладно, — прошептала она. — Но если он… если станет по-настоящему опасно… — Я разберусь, — перебил он её. И снова это прозвучало не как обещание, а как констатация факта. Он разберётся. Их методами. В их вселенной. Он вышел, позволив двери тихо закрыться за собой. Робин осталась сидеть одна в пустом, ярко освещённом зале «Scoops Ahoy». Внезапно все эти весёлые цвета, морские атрибуты, улыбающиеся айсберги на стенах — всё это показалось ей жуткой, насмешливой пародией. За этой мишурой скрывалась какая-то другая, тёмная реальность, в которой застрял её лучший друг. И она могла только наблюдать с берега, боясь, что следующая волна этого тёмного океана накроет его с головой. А Стив, шагая по пустынным вечерним улицам, чувствовал на себе невидимый груз её беспокойства. Он солгал ей. Не полностью, но достаточно. Он не сказал, что иногда в этой «войне» бывают моменты такой нечеловеческой, чёткой ясности, когда он видит в глазах Билли не просто врага, а собственное отражение. Не сказал, что эта «привычка» — единственное, что заставляет его чувствовать себя по-настоящему живым после того, как его идеальный, пластиковый мир рухнул. Не сказал, что иногда, в самые жестокие моменты, когда их тела сцеплены в борьбе, а дыхание вырывается хрипами, он чувствует что-то вроде… понимания. Глубокого, животного понимания того, кто перед ним. И это понимание страшнее любой ненависти. Он засунул руки в карманы и ускорил шаг. Ночь была прохладной, но под кожей всё ещё горел тот жар из подсобки. Он знал, что это не конец. Это лишь пауза. Билли где-то рядом. Билли всегда где-то рядом. И следующий раунд уже не за горами. Потому что игра, действительно, продолжалась. И он, хоть и боялся этого, ждал её. Ждал с тем самым, тёмным, ненасытным предвкушением, которое было единственным, что сейчас имело для него настоящий вкус. Среда. Баскетбол. Воздух в спортзале был пропитан пылью, потом и животной конкуренцией. Мяч глухо бился о паркет, отскакивал от щита с грохотом, похожим на выстрелы. Командная игра давно превратилась в личную дуэль. Все на площадке это чувствовали и невольно расступались, образуя вокруг них опасную, зыбкую зону. Билли был на нём как тень. Не просто играл против него. Он прессинговал. Как обычно. Каждый дюйм пространства Стиву приходилось выгрызать. Когда Стив получал мяч, Билли моментально оказывался вплотную, его широкое, потное тело прижималось сзади, грудь в спину, горячее дыхание обжигало шею. Его руки — не для отбора, а для давления. Локоть впивался в бок, ладонь с силой упиралась в поясницу, толкая, сбивая баланс. — Неужели, Харрингтон? — шипел он ему прямо в ухо, пока они метались по площадке. — Задница у тебя дрожит? Или это ты от меня? Стив не отвечал. Он стискивал зубы и работал. Всё его существо было сжато в тугую пружину. Он не позволял. Не позволял оттеснить себя, не позволял себя переиграть. Он стал неуступчивым, как скала. Когда Билли пытался прорваться к кольцу, Стив вставал на его пути грудью, принимая удар, но не отступая. Их столкновения были жестокими, глухими. Плечо в грудную клетку. Бедро в бедро. Звук ударов тел гасился грохотом игры, но они оба слышали его — приглушённый, плотный стук мышц и костей. Однажды, в борьбе под щитом, Билли, вырывая мяч, намеренно провёл костяшками пальцев по рёбрам. Стив ахнул, и в его глазах на секунду помутнело от ярости. Он не отреагировал на фоле. Просто отшвырнул мяч и продолжил играть, но теперь его движения стали ещё жёстче, ещё безжалостнее. Он отвечал тем же — когда бил по мячу, выбивая его у Билли, его локоть со свистом прошёлся в сантиметре от его горла. Предупреждение. Мистер Кларк свистел, кричал, но его голос тонул в рёве крови в ушах Стива. Весь мир сузился до этого прямоугольника паркета, до этого горячего, дышащего ненавистью тела, которое он должен был сдержать. И он сдерживал. Он не давал Билли забить. Не давал ему доминировать. Это был немой, физический диалог, где каждый толчок, каждый блок был фразой, полной грубого смысла. Когда прозвучал финальный свисток, Стив стоял, опираясь руками на колени, его майка была мокрая насквозь и прилипла к спине. Он тяжело дышал, но в груди горел холодный, яростный огонь удовлетворения. Он не проиграл. Выстоял. Билли, стоя в паре метров, вытирал лицо низом футболки, обнажая живот. Его взгляд, полный того же адреналинового озноба, что и у Стива, встретился с его взглядом. Ни улыбки. Ни кивка. Просто взаимное признание: раунд окончен. Ничья. — Душ! Быстро! — рявкнул Кларк, и команда, шумная, возбуждённая, повалила в раздевалку. Обычно они расходились — кто-то сразу в душ, кто-то торчал у шкафчиков. Сегодня, по негласному сговору, остальные ребята как будто почувствовали грозовое электричество между двумя альфа-самцами и постарались проскочить в душевую быстрее. Вскоре в раздевалке остались только они двое. И тишина, нарушаемая лишь каплями воды где-то вдалеке и их собственным, ещё не утихшим дыханием. Стив подошёл к своему шкафчику, повернул комбинацию. Металл звонко щёлкнул. Он чувствовал на спине горящий взгляд. Он не оборачивался. Снял мокрую майку, швырнул её в корзину для грязного белья. Потом сел на скамейку, чтобы развязать кроссовки. Каждое движение было осознанным, будто он разряжал оружие. Шаги. Тяжёлые, влажные по скользкому полу. Они остановились прямо перед ним. Стив поднял глаза. Билли стоял над ним, всё ещё в своей спортивной форме, капли пота стекали по вискам. Его лицо было непроницаемым, но глаза… глаза горели тем самым синим пламенем, которое Стив научился узнавать. В нём не было злости за игру. Было что-то другое. Что-то более голодное. — Хорошо держался, — сказал Билли, и его голос был низким, чуть хриплым от напряжения. — Думал, сломаешься. — Мечтай, — бросил Стив и наклонился, чтобы снять второй кроссовок. В этот момент Билли двинулся. Не для удара. Он просто опустился перед ним на одно колено, втиснувшись в пространство между его расставленными ногами. Второй рукой он упёрся в скамейку позади Стива, зажав его. Это была поза абсолютного доминирования, вторжения в личное пространство. Стив замер. Его сердце, и так колотившееся, теперь забилось с новой, бешеной силой. Он поднял голову, и их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Он чувствовал исходящий от Билли жар, запах его пота, соли и дикой, животной энергии. — Но ты же сломался, — прошептал Билли, и его губы почти коснулись его. — Внутри. Я это видел. Видел, как ты горел. Не из-за игры. Стив не ответил. Он не мог. Его дыхание перехватило. Всё его тело кричало — оттолкнуть, ударить, вырваться. Но он не двигался. Он был парализован этим близостью, этим вызовом. И тогда Билли закрыл последний сантиметр. Их губы сошлись не в яростном натиске, а в жёстком, требовательном соприкосновении. Это был не поцелуй нежности. Это был акт захвата. Билли сразу взял контроль, его язык грубо вторгся в его рот, выживая ответ. И Стив ответил. С той же монетой. Его руки, которые всё ещё держали кроссовок, разжались. Одна взметнулась и вцепилась в мокрые от пота волосы на затылке Билли, притягивая его ещё ближе, ещё сильнее. Другая поднялась и охватила его шею. Не ладонью, как в подсобке. Всей рукой. Его предплечье легло на ключицу, пальцы впились в мышцы сбоку шеи, большой палец прижался к челюсти. Это был захват. Сильный, властный. Он чувствовал, как под его пальцами напрягаются сухожилия, как бьётся пульс — бешено, в такт его собственному. Поцелуй стал глубже, отчаяннее. Они дышали друг в друга, их носы сплющивались от нажима. Это было удушающее, животное соединение. Руки Стива в его волосах сжимались, тянули, причиняя боль, которую Билли воспринимал со сдавленным, одобрительным рыком где-то в груди. Его собственные руки сорвались со скамейки и впились в бока Стива, пальцы вдавливались в кожу над тазобедренными костями, оставляя на память белые, а затем багровеющие отпечатки. Это уже не была борьба за инициативу. Это было взаимное падение в водоворот, границы которого они давно потеряли. Их тела, ещё липкие от пота и возбуждённые адреналином игры, прижимались друг к другу, и сквозь тонкие ткани шорт оба чувствовали твёрдое, недвусмысленное давление. Обещание. Угроза. Приглашение. Их руки, будто движимые одной мыслью, одной ненасытной потребностью, отпустили волосы и шею, отпустили бока. Они дрожали — Стив видел, как дрожат его собственные пальцы, когда они потянулись вниз. Не к своим шортам. К чужим. Его левая рука рванулась к поясу на бедрах Билли, к тугой застёжке. Правая рука Билли в тот же миг потянулась к его шортам. Они были на грани. На острие. Ещё секунда — и застёжки расстегнутся, и их пальцы вцепятся друг в друга, и игра перейдёт в новую, ещё более опасную фазу, здесь, в пустой, но всё же публичной раздевалке, где в любой момент… Дверь в раздевалку с грохотом распахнулась. Ворвался гул голосов, смех, звон душевых заслонок. Кто-то из команды, отставший, возвращался за полотенцем. Они отпрянули друг от друга, как ошпаренные. Руки дёрнулись прочь. Стив откинулся на спинку скамейки, Билли резко встал на ноги, отступив на шаг. Их дыхание было сбитым, губы — распухшими и красными. На шее Билли, там, где были пальцы Стива, краснели отчётливые следы. Стив чувствовал жгучую боль в боках, где впились пальцы Билли. Вошли двое парней. Они что-то оживлённо обсуждали, даже не глядя в их сторону. Но их присутствие было как ведро ледяной воды. Волшебство, вернее, проклятие, было разорвано. Стив видел, как по лицу Билли пробежала судорога чистейшей, неконтролируемой ярости. Не на него. На прерывание. На этих двух ничего не подозревающих идиотов, которые разрушили момент. Билли повернулся и с дикой, накопленной силой ударил кулаком в ближайшую металлическую дверцу шкафчика. БА-БАХ! Грохот был оглушительным, металл прогнулся, загудев, как раздавленный колокол. Парни вздрогнули и обернулись, глаза у них стали круглыми от страха. — Эй, Харгров, что ты… — Пошёл вон — прошипел Билли, не оборачиваясь. Его голос был низким, опасным, как рычаг разряженного ружья. Парни, не дожидаясь повторения, шарахнулись прочь, к душам. Наступила тишина, ещё более гнетущая после грохота. Билли стоял, сжимая окровавленные костяшки, его спина была напряжена, плечи подняты. Он дышал, как загнанный бык. Стив сидел, наблюдая за ним. Внутри него самого тоже бушевала ярость. Ярость от того, что его снова остановили. В четвертый раз. В туалете, в этой же раздевалке. в подсобке, теперь снова здесь. Это было как злая насмешка судьбы. Он встал. Медленно. Его тело всё ещё было на взводе, каждая мышца кричала о неудовлетворённом напряжении. Он посмотрел на Билли. На его сведённые плечи, на вздрагивающую спину. Они оба были на грани срыва. Ещё одно прерывание, и один из них, возможно, взорвётся по-настоящему. И тогда Стив принял решение. Нет. Он не даст этому случиться. Не здесь. Не так. Он не пойдёт в тихое место. Не предложит закончить «наедине». Это было бы против их негласных, извращённых правил. Риск, публичность, возможность быть застигнутыми — всё это было частью игры. Частью адреналина. Уйти сейчас, вдвоём, куда-то в укромный угол — это означало признать, что они хотят чего-то большего, чем просто битва. А они не хотели. Они хотели именно битвы. Просто сейчас им постоянно мешали её завершить. Молча, игнорируя пульсирующую боль в боках, Стив повернулся к своему шкафчику. Он достал чистую футболку, джинсы. Он стал переодеваться прямо тут, на глазах у Билли, спокойно, методично, как будто ничего не произошло. Он стянул потные шорты, не обращая внимания на очевидное, смущающее доказательство их незавершённой схватки. Надел джинсы, застегнул ширинку. Натянул футболку. Билли наблюдал за ним, не двигаясь. Его ярость медленно сменялась чем-то другим — холодным, аналитическим наблюдением. Он видел решение Стива. И понимал его. Стив захлопнул свой шкафчик. Звонкий щелчок замка прозвучал как точка в этом эпизоде. Он повернулся и, не глядя на Билли, направился к выходу из раздевалки. Он не пошёл в душ. Он был грязный, потный, весь в соли и ярости. Но он уходил. Проходя мимо Билли, он почувствовал его взгляд на себе — тяжёлый, колющий, полный невысказанных слов и нереализованных действий. Стив не остановился. Не замедлил шаг. Он вышел в коридор, где пахло сыростью и дезинфекцией. Шум из душевой доносился приглушённо. Он шёл по пустым школьным коридорам, и каждый его шаг отдавался в тишине гулким эхом. Его губы горели. Бока ныли. Внизу живота стояла тяжёлая, неудовлетворённая пустота. Ярость всё ещё клокотала в нём, но теперь она была холодной, целенаправленной. Он был зол на всё: на тех парней, на раздевалку, на эту школу, на Билли, на себя. Но больше всего он был зол на эту порочную, бесконечную игру, которая затягивала их всё глубже, но не давала ни малейшего шанса на разрядку. Он вышел на улицу, и холодный воздух ударил в лицо. Он глубоко вдохнул, пытаясь очистить лёгкие от запаха пота, Билли и поражения. Он не проиграл. Они снова свели вничью. Но эта ничья теперь казалась не результатом равной борьбы, а результатом внешнего вмешательства. Он знал, что Билли сейчас там, в раздевалке, один, с окровавленными костяшками и тем же самым невыплеснутым бешенством. И он знал, что это не конец. Это пауза. Потому что следующий раунд должен был состояться. Должен. И он будет. Неважно где. Неважно когда. Но он будет. И Стив, стискивая зубы, шёл по улице, уже предвкушая его. Предвкушая с тем самым, тёмным, болезненным желанием, которое было единственным, что заставляло его сердце биться в полную силу. Четверг. Ломка. Если сказать, что у Стива Харрингтона была ломка по Билли Харгрову, это не сказать ровным счётом ничего. Это было как физическая боль, локализованная где-то глубоко в костях, в суставах, в основании черепа. Нервная система, привыкшая к регулярным, жестоким встряскам, теперь подавала сигналы бедствия. Тишина, обычный школьный день, спокойные разговоры вокруг — всё это было белым шумом, под которым пульсировал один-единственный, оглушительный гул: где он? Этот гул окрашивал всё в серые, раздражающие тона. Учебники были бессмысленным набором букв. Голоса учителей — назойливым жужжанием. Стив чувствовал себя хищником в клетке, который выучил каждый прут, каждый запах, и теперь это знание сводило с ума. И если сказать, что у Билли Харгрова была ломка по Стиву Харрингтону, это тоже было бы смехотворным преуменьшением. Для Билли это было как абстинентный синдром от самого крепкого, самого грязного наркотика. Мир без этого напряжения, без этой цели — без Стива как фокуса всей его ярости и внимания — становился плоским, пресным, невыносимо скучным. Он метался по коридорам, как голодная акула, его энергия, не находя привычной цели, разряжалась в пустоту, заставляя всех инстинктивно сторониться его. Его обычная, снисходительная ухмылка сменилась постоянным, напряжённым оскалом. Они сталкивались весь день. Не случайно. Целенаправленно. В узком дверном проёме — Стив шёл на выход, Билли на вход. Они не посторонились. Плечо в плечо, жёсткий, силовой толчок, который заставил обоих на мгновение замереть, впившись друг в друга взглядами, полными немого, яростного: «Ну давай же, прямо здесь». Потом они расходились, не проронив слова. На лестнице — Билли спускался сверху, нарочито широко шагая, задевая Стива локтем так, что тот едва удержался за перила. Стив в ответ, проходя мимо через полчаса, «случайно» толкнул его портфель, который тот поставил в проходе. Портфель с грохотом слетел на несколько ступеней вниз. Билли лишь медленно обернулся, и в его глазах вспыхнуло холодное, синее пламя обещания. Для всех вокруг это выглядело так, словно их вчерашняя «ссора» на баскетболе переросла в полноценную холодную войну. «Смотрите, Харрингтон и Харгров опять на ножах», — шептались за их спинами. Они и не подозревали, насколько они правы и насколько чудовищно ошибаются. Это была не ссора. Это была мучительная абстиненция, проявлявшаяся в микроагрессии, потому что выплеснуть её по-настоящему им всё время мешали. В столовой Стив сидел один, в дальнем углу, вцепившись пальцами в волосы у висков. Давление изнутри черепа было невыносимым. Он закрыл глаза, и перед ним, ярче любой реальности, всплывали образы. Не поцелуи. Не борьба. А конкретные, тактильные воспоминания. Три недели назад. Вечеринка у Стива. Притворная слабость. Мнимый пьяный угар. И Билли, клюнувший на приманку, опустившийся перед ним на колени в полутьме его же спальни. Демонстративная, грубая лёгкость, с которой он взял его в рот. Стив помнил каждую деталь: текстуру его языка, влажное, безжалостное тепло, его взгляд снизу вверх — вызов и унижение в одном флаконе. Стив тогда контролировал ситуацию, направляя его голову, чувствуя, как власть возвращается к нему вместе с нарастающим, неотвратимым удовольствием. И затем — его собственные руки на Билли. Жесткие, карающие. Член Билли, горячий и упругий, в его сжатом кулаке. Стон, вырванный силой, звук капитуляции. Это было последний раз, когда он держал его в руках. Последний раз, когда между ними случилось это, доведённое до логического, разрушительного конца. А потом — лишь прерванные попытки. Туалетная кабинка с её изощрённой пыткой воздержания. Подсобка «Scoops Ahoy», где их остановил голос Робин. Раздевалка до подсобки. И вчерашняя раздевалка… вчерашняя, проклятая раздевалка, где их руки уже тянулись к застёжкам, к плоти, к долгожданному, грубому контакту, и снова, в третий раз, их прервали. Ебучий голод. Именно это определение вертелось в его воспалённом мозгу. Это была не просто потребность. Это была животная, всепоглощающая жажда. Жажда не просто секса, а того специфического, ядовитого слияния борьбы и расплаты, которое было возможно только с ним. С Билли. С его телом, которое знало, как причинять боль, и которое само было картой синяков и шрамов. С его дыханием, которое сбивалось от ярости и чего-то ещё. С его… всем. Стив открыл глаза. Столовая гудела вокруг, но он был глух к этому гулу. Его пальцы дрожали. Он встал, отпихнув стул с таким скрежетом, что несколько человек обернулись. Ему нужно было уйти. Сейчас. Прямо сейчас. Конец учебного дня принёс не облегчение, а лишь усиление давления. Каждый шаг к парковке был мучительным. Его тело, не получившее разрядки ни вчера, ни сегодня, было напряжено до предела, как трос, готовый лопнуть. И тут он увидел её. Свою машину. И рядом — знакомый, потрёпанный «Camaro» Билли. Что-то внутри Стива ёкнуло — не страх, а мгновенное, острое предвкушение. Он замедлил шаг. Его сердце заколотилось, но уже не от ярости, а от чего-то вроде надежды. От знания, что пытке может прийти конец. Он уже подошёл к своей машине, уже потянулся к ключам. И тут раздался голос. Тот самый. Низкий, нарочито спокойный, но заряженный таким концентрированным презрением и вызовом, что по спине Стива пробежали мурашки. — Эй, Харрингтон! Стив замер. Он понял. Лицом к богу, он понял. Он закрыл глаза на долю секунды, и по его лицу, против его воли, пробежала судорога чистого, безоговорочного удовлетворения. Он узнал эту интонацию. Билли пользовался ею, только когда собирался кому-то надрать задницу. Это был сигнал. Вызов. И Стив так отчаянно ждал этого вызова, что почти вздохнул с облегчением. Он медленно обернулся. Билли подходил к нему, его походка была развязной, агрессивно неспешной. На его лице была та самая, ядовитая усмешка. — Слушай, насчёт моего портфеля сегодня, — начал он, и его голос был сладким, как сироп, и ядовитым, как цианид. — Я думаю, тебе надо за это извиниться. Публично. Прямо здесь, перед всеми. Или я сам выбью из тебя эти извинения. Как думаешь? Это была полная, абсолютная чушь. Выдуманная, натянутая до абсурда предъява. И это было идеально. Им не нужен был повод. Им нужен был спусковой крючок. И Билли только что его предоставил, красиво упаковав в публичное оскорбление. Стив не стал ничего отвечать. Не стал спорить. Он просто развернулся всем корпусом и со всей накопленной за день, за неделю, за все эти три недели ломки силой вдарил Билли в грудь, отшвыривая его назад, прямо на капот его же «Camaro». Металл глухо прогнулся под весом тела. И началось. Это не была драка в школьном понимании. Не было честных ударов, попыток боксировать, уклонений. Это было избиение. Чистой воды взаимное избиение. Они не пытались победить. Они пытались уничтожить. Выпустить пар. Выплеснуть эту чёрную, густую, токсичную энергию, что копилась и бродила внутри. Первый удар Билли пришёлся Стиву в солнечное сплетение. Воздух с хрипом вырвался из его лёгких. Стив ответил, всадив кулак ему в челюсть с такой силой, что у него самого заныли костяшки. Они не отскакивали друг от друга, не пытались занять позицию. Они сошлись вплотную, как два медведя в тесной берлоге, и просто молотили. Удары сыпались тупыми, тяжёлыми, глухими звуками: по корпусу, по рёбрам, по бокам. Билли схватил его за шиворот и с размаху ударил головой о крышу своей же машины. В глазах Стива помутнело от боли и белой вспышки. Но вместо того чтобы ослабить хватку, эта боль стала топливом. Он вывернулся, поймал руку Билли, скрутил её и с силой вогнал его лицом в боковое стекло «Camaro». Стекло не треснуло, но загудело, а на щеке Билли остался красный, расплывающийся отпечаток. Они сползли на асфальт, сцепившись в клубок. Теперь в ход пошли не только кулаки. Локти. Колени. Головы. Стив почувствовал, как зуб Билли разрезает ему бровь, тёплая кровь тут же залила глаз. Он в ответ вдавил колено ему в пах, но не с целью обездвижить — с целью причинить ту самую, животную, невыносимую боль. Билли зарычал, но не отстранился, а, наоборот, сильнее вцепился в него, пытаясь придушить предплечьем. И это был кайф. Чистейший, неразбавленный, адреналиновый и эндорфиновый коктейль. Каждый удар, каждая полученная боль были не наказанием, а подтверждением. Подтверждением того, что он жив. Что он может чувствовать. Что он может отвечать. Что эта связь, эта ужасная, болезненная связь — реальна. Она здесь, на асфальте, в крови, в хриплом дыхании, в солёном вкусе пота и меди на губах. Они катались по грязному асфальту, рвали друг на друге одежду, оставляя ссадины и синяки. Никто не кричал. Только хриплые всхлипы, рычание, прерывистое дыхание. Они избивали друг друга не для победы. Для катарсиса. Для того, чтобы наконец-то, наконец-то дать выход тому, что не давало им дышать. Их не скоро стали растаскивать. Сначала образовалось кольцо зрителей — шокированных, возбуждённых, снимающих на свои первые мобильники. Кто-то кричал: «Держи его!», кто-то звал учителей. Но подойти ближе никто не решался. Энергия, исходившая от этой драки, была слишком дикой, слишком опасной. Но всё имеет конец. Кто-то всё-таки побежал за помощью. Послышались крики взрослых, свистки. Сильные руки вцепились в Стива, пытаясь оттащить его. Другие руки тянули Билли. Они сопротивлялись, вырывались, ещё пытаясь достать друг друга пинками, даже будучи на почтительном расстоянии. Их растащили. Окончательно. Стив, тяжело дыша, стоял, опираясь на кого-то из завучей, кровь текла из разбитой брови, заливая половину лица. Билли, в сходном состоянии, с окровавленной губой и диким взглядом, стоял в окружении двух учителей физкультуры. Они смотрели друг на друга через разделявшую их теперь толпу. И в этом взгляде не было ни злости за драку, ни сожаления. Было пустое, бездонное истощение. И под ним — слабое, но неистребимое мерцание того же самого удовлетворения, что испытал Стив, услышав зов. Пар выпущен. На время. Ломка утолена этой жестокой, примитивной дозой. Их повели в разные стороны — в кабинет директора, к школьной медсестре. Их ждали выговоры, возможно, отстранения. Но Стив, шатаясь, шёл за взрослым, и внутри у него было странное, гнетущее спокойствие. Боль в каждом мускуле была сладкой. Кровь на лице — знакомой. Он снова ощущал своё тело, свои границы — через боль, которую ему причинил Билли. Он знал, что это не решение. Это даже не раунд в их игре. Это был сброс давления. Взрыв парового котла. И теперь, когда пар вышел, котёл снова начал медленно, неумолимо нагреваться. Готовясь к следующему взрыву. К следующей встрече. Которая, он знал, будет. Потому что игра, их ужасная, прекрасная игра, никуда не делась. Она просто взяла паузу, окропив асфальт их кровью.