Ничья

Суббота. Воздух был тяжёлым, предгрозовым, хотя туч на небе не было. Стив стоял в сотне метров от дома Билли, прислонившись к стволу старого клёна. Его сердце колотилось не от волнения, а от холодной, выверенной решимости. Информация была собрана по крупицам, как мозаика. Дастин, болтая о планах на выходные, обмолвился, что они с Лукасом и Макс идут в торговый центр. Макс дома нет. За пять минут до этого он видел, как старый, потрёпанный пикап, принадлежащий родителям Билли, вырулил с подъездной дорожки и скрылся за поворотом. Родителей нет. И сам Билли… Стив знал. Он просто знал, что он дома. Это было как внутренний компас, стрелка которого всегда, неизбежно указывала в эту сторону. Он простоял десять долгих минут, наблюдая. Никакого движения. Тишина. Только гул собственной крови в ушах. Он выждал, чтобы убедиться: никто не вернётся за забытой вещью. Мир вокруг дома Билли застыл в сонной, субботней неподвижности. Потом он пошёл. Шаги были твёрдыми, неспешными. По гравийной дорожке, мимо увядших кустов, к крыльцу. Дом выглядел уныло, облупленная краска, пошарпанная дверь. Стив даже не сомневался. Он поднял кулак и постучал. Не громко. Но уверенно. Три чётких удара. Изнутри донеслись приглушённые звуки. Металлический лязг, тяжёлое, ритмичное сопение. Билли тягал штангу. Стив представил его: мокрый от пота торс, напряжённые мышцы спины, сосредоточенное, отрешенное лицо. Звуки прекратились. Минута тянулась вечностью. Шаги за дверью. Несколько неспешных, тяжёлых. Дверь открылась. Билли стоял на пороге, лишь в старых спортивных штанах, низко сидящих на бёдрах. Грудь и плечи были покрыты лёгкой испариной, волосы слиплись на лбу. На его лице сначала было лишь привычное раздражение от незваного гостя. Но потом, когда его взгляд упал на Стива, это раздражение начало распадаться. Оно треснуло, как лёд, обнажив под собой слои недоумения, настороженности и… того самого, острого, мгновенного интереса. Он не ожидал его. Здесь. У себя дома. Одного. Он не успел ничего сказать. Стив поднял руку. Не для удара. Он выставил вперёд два пальца — указательный и средний — и с непререкаемой, тихой силой упёрся ими в грудь Билли, прямо в центр, между ключицами. Это был не толчок, а давление. Приказ. Молчаливое, физическое повеление: «Отойди. Уступи пространство». Билли, застигнутый врасплох, инстинктивно сделал шаг назад, пропуская его через порог. Стив переступил его, и дверь осталась открытой сзади. Он не оглядывался. Его глаза были прикованы к Билли, который отступал в тесный, полумрачный коридор. Здесь пахло по-другому. Не школой, не общественным местом. Здесь пахло им. Сигаретами, старым деревом, потом, дешёвым средством для мытья полов и чем-то ещё — затхлым, домашним, личным. Этот запах ударил в нос Стива, ещё сильнее утверждая его присутствие на вражеской территории. Билли остановился, опёршись спиной о стену. Его глаза сузились, в них загорелся знакомый огонёк вызова, но теперь он был приглушён недоумением. «Что ты тут делаешь, Харрингтон?» — казалось, спрашивал его взгляд. Стив заговорил. Его голос был низким, ровным, лишённым эмоций. Он звучал как чтение протокола. Но каждое слово было отточенным лезвием. — Мои проигрыши, — начал он, глядя прямо в голубые, сверлящие глаза Билли. — Один. Ты мне отсосал. Он сделал паузу, давая словам повиснуть в спёртом воздухе коридора. — Твои проигрыши. — Стив перечислил их, отгибая по пальцу, будто вёл счёт. — В душе. Твой член встал. Проигрыш. Ты дал себя подрочить. Проигрыш. Кончил со стоном. Проигрыш. По моей прихоти. Проигрыш. Он видел, как по лицу Билли пробегают тени. Гнев. Унижение. Но больше всего — шок от этой холодной, безжалостной инвентаризации их войны. — Отсосал мой член, — продолжил Стив, и в его голосе впервые прозвучали нотки ледяного презрения, — как хрустальную туфельку. Потому что я так захотел. Проигрыш. Потом кончил от моей же дрочки. Проигрыш. И снова — со стоном. Проигрыш. Снова по моей прихоти. Проигрыш. Он замолчал, дав тишине впитать смысл. Потом наклонился чуть ближе, его лицо теперь было в сантиметрах от лица Билли. — Удивительно, — прошипел он, и каждое слово было как удар хлыста, — что ты вообще считаешь себя хозяином положения. Они смотрели друг другу прямо в глаза. В глазах Билли бушевала буря. Ярость за то, что его так выставили. Стыд за эти разоблачённые слабости. И что-то ещё… что-то вроде дикого, почти животного уважения к этой безжалостной атаке. Стив не кричал. Не оскорблял. Он просто констатировал факты. И это было в тысячу раз унизительнее. Стив выпрямился. Его лицо снова стало непроницаемым. — Что же, — сказал он, разворачиваясь к открытой двери, но не уходя. — Дам тебе фору. На разочек. Он повернулся к Билли спиной, и это был самый дерзкий, самый рискованный жест из всех возможных. Показать врагу спину в его же логове. Он сделал шаг к двери, но не для того, чтобы выйти. Его рука потянулась к внутренней ручке. — Заставь меня проиграть. И он с силой захлопнул входную дверь. Громкий, окончательный щелчок замка прозвучал в тишине дома как выстрел стартового пистолета. В ту же секунду, пока эхо ещё не рассеялось, Стив почувствовал стремительное движение за спиной. Не удар. Не толчок. Руки Билли обхватили его за талию сзади, резко и сильно, прижав его спину к своей потной, горячей груди. Одновременно другая рука — широкая, грубая ладонь — обхватила его лицо, пальцы впились в щёку и челюсть, большой палец легонько придавил скулу. Этот жест был шокирующим. Они никогда так не делали. Никаких объятий. Никаких ладоней на лице, кроме как для удара или удушения. Это был жест… обладания. Но не грубого. Почти… интимного в своём абсолютном контроле. Билли не стал тут же грубо атаковать. Он не стал кусать или биться. Он наклонил голову, его губы нашли губы Стива сзади, и он поцеловал его. Это был не их поцелуй. Не война губ и зубов. Он был медленным. Невероятно, шокирующе медленным. Глубоким. Билли словно пил его, исследуя каждый миллиметр, каждый отклик. Его язык скользил влажно, требовательно, но без привычной ярости. В этом была какая-то новая, пугающая интенсивность. Как будто слова Стива содрали с их взаимодействия последний слой прикрытия, обнажив голод, который был ещё страшнее ненависти. И он начал двигаться. Не отпуская поцелуя, не ослабляя хватки на его талии и лицо, Билли пятясь пошёл спиной вглубь дома, в сторону своей комнаты. Он тянул Стива за собой, как трофей, как добычу, которую только что отвоевал и теперь уносил в своё логово. Стив почти не сопротивлялся. Его тело, всё ещё напряжённое от произнесённой тирады, теперь отозвалось на этот новый, властный захват. Он позволил себя вести, шагая спиной вперёд вслед за Билли, их тела плотно прижатые друг к другу, поцелуй — непрерывная, жгучая нить между ними. Они миновали дверной проём в гостиную, промелькнула старая, потрёпанная мебель, занавески, пропускающие тусклый свет. И вот — комната Билли. Полумрак, беспорядок, запах сигарет, пота и мужского тела. Билли, пятясь, задел ногой за что-то, но не прервался. Он тянул Стива к кровати, к центру своей вселенной. Стив, в этот момент, с глазами, ощущал только это: жар тела за своей спиной, железную хватку на талии, влажные, неистово исследующие губы на своих, и медленное, неотвратимое движение вглубь чужого, опасного пространства. Его собственная провокация сработала. Он бросил вызов. И Билли принял его. Не так, как он ожидал. Не с яростью. С чем-то другим. С чем-то, что заставляло его сердце биться с новой, непонятной тревогой и возбуждением. Игра продолжалась. Билли остановился, уперевшись икрами в край своей неубранной кровати. Его комната была пещерой — полумрак, нагромождение вещей, постеры с машинами и гитаристами, вездесущий запах мужского одиночества. Он всё ещё держал Стива — одну руку на его талии, другую на лице, их губы были сцеплены в этом непривычно глубоком, исследующем поцелуе. Его мозг, обычно работавший на частотах чистой ярости или холодного расчёта, сейчас лихорадочно обрабатывал данные. Стив здесь. В его доме. После той речи. Зачем? Сложная атака. Стандартные методы не подходили. Ярость? Стив только что показал, что видит её насквозь, как карту их прошлых боёв. Грубая сила? После той драки на парковке это было бы просто повторением. Нужно было что-то другое. Что-то, что обойдет все его защиты, выстроенные за месяцы этой войны. Нежность? Нет. Это слово было чуждо, абсурдно. Оно не существовало в их лексиконе. Мягкость… может быть. Но не как цель. Как тактика. Как новый вид оружия. Его руки, лежавшие на талии Стива и на его лице, начали двигаться. Ладонь, обхватывавшая лицо, медленно сползла по щеке, по линии челюсти, оставив по коже мурашки. Пальцы другой руки, всё ещё обнимавшей талию, начали шевелиться. Большие пальцы нашли нижний край футболки Стива, зацепились за хлопок. И затем, не прерывая поцелуя, не ускоряя движений, Билли запустил обе руки под материал. Грубая, потная кожа его ладоней встретилась с теплой, более гладкой кожей живота и боков Стива. Они так не делали. Никогда. Прикосновения в их мире были или функциональными (захват, удар, удержание), или грубо-сексуальными, лишёнными какого-либо изучения. А это было именно изучение. Пальцы Билли скользили по рёбрам, нащупывая знакомые им синяки от прошлых схваток, ощущая подушечками трепет мышц пресса, когда Стив на секунду замер от неожиданности. Он водил ладонями по его спине, чувствуя под пальцами позвонки, напряжённые мышцы вдоль позвоночника. Это был тактильный допрос. Вторжение, замаскированное под исследование. Затем его губы оторвались от губ Стива. Они скользнули по щеке, по скуле, оставив влажный, горячий след. Опустились на шею. Туда, где пульсировала жилка, туда, где он уже оставлял метки укусов. И он поцеловал это место. Не укусил. Поцеловал. Почти нежно. Губы были мягкими, давление — лёгким, но продолжительным. Влажное, тёплое прикосновение языка скользнуло по коже, заставив Стива непроизвольно вздрогнуть всем телом. Это было непривычно. Это было… опасно. Потому что обходило все его защитные рефлексы, настроенные на боль и агрессию. В этот момент, в тишине комнаты, нарушаемой лишь их сбившимся дыханием, Стив прошептал. Его голос был хриплым, прорывающимся сквозь сдавленное горло, обращённым куда-то в пространство: — Сегодня я пришёл проиграть. По своей воле. Так что… если проигрывать, так… Он не договорил. Но смысл висел в воздухе, густой и тяжёлый. Он капитулировал. Заранее. Добровольно. Он сдавал все позиции, опускал щит. Но в этой капитуляции была своя, извращённая сила. Он выбирал поражение. Это делало его контролируемым, но не побеждённым. Слова Стива, этот шёпот признания, словно замкнули электрическую цепь в Билли. Всё его медленное, исследующее движение остановилось. Напряжение в его теле достигло предела. Мягкость, как тактика, выполнила свою роль — она обезоружила, дезориентировала. И теперь настал момент для атаки. Тот самый «почти нежный» поцелуй на шее резко сменился. Мягкие губы прижались сильнее, затем разомкнулись, и зубы Билли впились в кожу. Не так, чтобы порвать, но достаточно глубоко, чтобы боль была острой, яркой, безоговорочной. Это был возврат к их языку. К знакомым правилам. И из груди Стива, через стиснутые зубы, вырвался звук. Короткий, сдавленный, непроизвольный. Стон. Тихий. Почти неслышный. Но он был. Проигрыш. В их личной, безумной бухгалтерии это был самый ценный актив. Звук потери контроля. Звук поражения. И Стив только что отдал его. Добровольно, но отдал. Тело Билли окаменело. Всё его существо замерло, будто поражённое молнией. Руки под футболкой Стива превратились в стальные тиски. Дыхание остановилось. В глазах, которые Стив не видел, прижатый к нему затылком, промелькнуло что-то первобытное, почти шокированное. Он добился. Он выжал этот звук. Не в борьбе, не хитростью, а потому что Стив… позволил. Эта мысль была одновременно опьяняющей и сбивающей с толку. Стив раньше никогда. Ни разу не застонал. Не издал ни звука. Это было его правилом, его последним бастионом. И вот этот бастион пал. И тогда окаменелость сменилась чем-то другим. Более стремительным. Более голодным. Билли оторвался от его шеи, оставив там новый, пульсирующий след. Его движения, до этого медленные и изучающие, стали резкими, напористыми. Он перестал быть исследователем. Он снова стал завоевателем. Но теперь с новой, добытой информацией. Он вытащил руки из-под футболки Стива, но не для того, чтобы отпустить. Одной рукой он грубо взял его за подбородок, развернув его к себе, заставив встретить взгляд. В глазах Билли бушевала странная смесь — торжество, ярость, недоумение и та самая, всепоглощающая жажда, которую уже нельзя было спутать просто с желанием причинить боль. — «По своей воле», — прошипел он, его голос был низким, хриплым, будто наждачная бумага. Он повторил его слова, вкладывая в них новый, чудовищный смысл. — Значит, всё, что будет дальше… тоже по твоей воле, Харрингтон. И прежде чем Стив успел что-то ответить или осмыслить эту фразу, Билли снова набросился на его губы. Но это уже не был ни медленный поцелуй, ни яростная борьба. Это было требование. Напористое, безоговорочное, лишённое теперь даже намёка на сдерживание. Он знал, что противник сложил оружие. И теперь он брал свою добычу. Полностью. Билли целовал его теперь с такой напористостью, что у Стива перехватило дыхание. В этом не было нежности, даже той показной, что была секунду назад. Это был чистый захват. Его язык властно прокладывал путь, его зубы снова задевали губы, возвращая знакомую, солоноватую остроту крови. Но теперь, после того тихого стона, в его действиях появилась новая, хищная уверенность. Он выиграл главный трофей. И теперь намеревался воспользоваться победой по полной. Его руки уже не исследовали. Они действовали. Одна слетела с подбородка Стива и рванула вниз, к поясу его джинсов. Пальцы нащупали пряжку, грубо рванули её, металлический звон прозвучал резко в тишине комнаты. Вторая рука, всё ещё обхватывавшая его талию, натянула футболку вверх, обнажая живот, грудь. Прохладный воздух комнаты ударил по горячей коже, но тут же её покрыло жаркое тело Билли, прижавшегося к нему вплотную. Стив не сопротивлялся. Он позволил. Его собственные руки, до этого висевшие вдоль тела или сжатые в кулаки, теперь медленно поднялись. Они не отталкивали. Они… обняли. Его ладони легли на спину Билли, на твердые, влажные от пота мышцы, на старые шрамы и свежие синяки от их драки. Это не было объятием в привычном смысле. Это было тактильное признание. Признание присутствия, реальности того, что происходит. Его пальцы впились в кожу, но не чтобы причинить боль, а чтобы зацепиться, найти точку опоры в этом водовороте. Билли почувствовал это прикосновение и на секунду замедлился. Его губы оторвались на миллиметр, дыхание, горячее и прерывистое, смешалось с дыханием Стива. Он посмотрел в его глаза, ища в них насмешку, вызов, боль — что угодно, но только не это… пассивное принятие. А Стив смотрел обратно. Его взгляд был туманным, затемнённым, но в глубине, за завесой физического возбуждения и усталости, мерцало что-то нечитаемое. Не поражение. Скорее… ожидание. Как будто он наблюдал за экспериментом, в котором сам был подопытным. Это злило Билли. Злило до бешенства. Он хотел борьбы. Хотел, чтобы Стив вырывался, кусался, огрызался — чтобы была победа, которую можно было бы ощутить физически, ощутить со щекочущим вкусом триумфа. А эта тихая капитуляция была словно удар по воздуху. Она лишала его привычных ориентиров. И тогда он удвоил усилия. Он стянул с Стива футболку через голову, отшвырнул её в угол. Его собственные спортивные штаны уже были расстёгнуты и низко сидели на бёдрах. Он прижал Стива к кровати, и их тела сошлись в полный контакт — кожа к коже, жар к жару. Жёсткий, требовательный толчок Билли в его нижнюю часть живота был уже не просто намёком, а прямым, грубым утверждением его намерений. Он приник к его шее снова, но теперь уже не целовал. Он кусал, оставляя новые метки, двигаясь к ключице, к плечу. Его рука, уже освободившая Стива от джинсов и боксёров, двигалась вниз, и её прикосновение было не просто функциональным. Оно было… демонстративным. Уверенным. Как будто он проверял границы этой самой «добровольной капитуляции». Его пальцы обхватили Стива, и движение его ладони было резким, сильным, лишённым каких-либо ласк, направленным только на одно — добиться физиологического отклика, доказать свою власть над самым интимным. Стив вздрогнул. Его глаза закатились, веки сомкнулись. Из его горла вырвался ещё один звук — на этот раз не стон, а сдавленный, хриплый выдох, когда всё его тело на мгновение выгнулось в дугу, непроизвольно отзываясь на грубое, безцеремонное прикосновение. Его собственные руки на спине Билли сжались сильнее, ногти впились в кожу, оставляя царапины. Это было не сопротивление. Это была реакция. Животная, чистая, неконтролируемая. Билли усмехнулся, чувствуя эту реакцию. Его губы, мокрые от его же слюны и крови Стива, растянулись в ухмылку прямо у него на плече. — Вот так-то лучше, — прошипел он. — Всё по твоей воле, да, Харрингтон? Ты этого хотел. Он не ждал ответа. Его движения стали ещё более целеустремлёнными. Он отстранился на мгновение, достаточно, чтобы избавиться от мешающих штанов. Потом его руки вернулись к телу Стива, перевернули его, прижали лицом к скомканным простыням. Поза была неудобной, подчинённой. Стив не сопротивлялся. Он позволил своему телу быть уложенным, его щека прижалась к ткани, пахнущей Билли, сигаретами и сном. Билли навис над ним, его колени раздвинули его бёдра. Он не готовил, не пытался сделать что-то мягче. Его дыхание было тяжёлым, горячим в затылок Стива. Одна рука впилась ему в бедро, другая — в плечо, прижимая к матрасу. — Ты проиграл, — хрипло проговорил Билли, и в его голосе звучала не только злорадная победа, но и какая-то странная, сдавленная ярость от того, что победа далась ему не в честном бою, а в этой тихой, душной комнате, где противник сам лёг под нож. — Сказал это сам. И он вошёл в него. Резко. Грубо. Без предупреждения. Боль была острой, разрывающей, белой и горячей. Стив вдавил лицо в простыни, его тело напряглось, как струна, каждый мускул застыл в шоке. Из его горла вырвался звук — не стон, не крик, а нечто среднее: короткий, перехваченный рык, звук чистой, нефильтрованной боли. Его пальцы вцепились в простыни, скручивая ткань в тугой комок. Билли замер на секунду, чувствуя, как всё тело под ним сжалось в панцирь. Он видел, как дрожат плечи Стива, как напряжена его шея. И в этот момент что-то внутри него ёкнуло — не жалость, никогда не жалость, а… разочарование. Это было слишком просто. Слишком похоже на поражение без боя. Он хотел, чтобы Стив сломался в борьбе. А он сломался, не начав её. Но остановиться было уже невозможно. Адреналин, ярость, голод и эта чудовищная, неутолимая потребность в близости-борьбе толкали его вперёд. Он начал двигаться. Ритм был жёстким, безжалостным, лишённым какого-либо намёка на удовольствие, кроме того садистского, что исходило от абсолютной власти и причиняемой боли. Каждый толчок был как удар, каждое движение — утверждение: «Я владею тобой. Ты проиграл». Стив лежал, стиснув зубы. Боль постепенно трансформировалась. Она не уходила, но к ней примешивалось что-то ещё — глухое, давящее физическое ощущение, заполненность, жар, исходящий от тела Билли. Его собственное тело, предательски, начало отзываться. Не на боль, а на сам факт этого грубого, животного соединения. На ритм. На низкие, хриплые звуки, которые издавал Билли у него над ухом. На запах их смешанного пота, крови и секса, который теперь заполнил комнату. Он не стонал. Больше не стонал. Он дышал — тяжело, прерывисто, сквозь стиснутые зубы, и каждый выдох был как стон, но беззвучный. Его руки всё ещё сжимали простыни, но теперь в его пальцах была не только боль, но и какое-то отчаянное усилие удержаться в реальности, не дать ей распасться на чистые, невыносимые ощущения. Билли, видя его молчание, его сжатое, терпящее тело, злился ещё больше. Он хотел сломать это молчание. Хотел вырвать ещё один звук, доказать, что даже в этой капитуляции он главный. Он наклонился, его губы прижались к уху Стива. — Говори, — прошипел он, и его голос дрожал от напряжения и неконтролируемой ярости. — Скажи, что я выиграл. Скажи. Стив не сказал. Он лишь глубже вдавил лицо в матрас, его спина выгнулась под напором, но он молчал. Это молчание стало его последним бастионом. Единственной вещью, которую он не отдал добровольно. Ярость Билли достигла пика. Его движения стали ещё более резкими, почти яростными. Он впился зубами в мышцу между шеей и плечом Стива, кусая так, будто хотел оторвать кусок. Его руки сжимали его так, что обещали синяки, которые сольются в один сплошной кровоподтёк. И тогда, наконец, наступила развязка. Не от удовольствия, а от чистой, неконтролируемой физиологической разрядки, подстёгнутой яростью, адреналином и этой извращённой близостью. Билли кончил с глухим, сдавленным рыком, вдавливая Стива в матрас всем своим весом, будто пытаясь втереть его в простыни. Он замер, тяжело дыша, пот капал с его подбородка на спину Стива. Тишина, нарушаемая только их хриплым дыханием, снова заполнила комнату, теперь густая и тяжёлая, как сироп. Потом он отстранился. Резко. Как будто тело под ним вдруг стало обжигающим. Он откатился на край кровати, спиной к Стиву, проводя рукой по лицу. Стив не двигался. Он лежал там, где его оставили, лицом в простыни, спина поднималась и опускалась в такт тяжёлому дыханию. Боль теперь была разлитой, гуляющей по всему телу — внутри, снаружи. Но странным образом, в этой боли была… пустота. Тишина. Обещанное им самим поражение состоялось. В полной мере. Через несколько минут, двигаясь медленно, как старик, Стив поднялся с кровати. Он не смотрел на Билли. Он собрал свою одежду с пола — джинсы, боксёры, футболку. Одевался молча, каждое движение давалось с трудом, но он не издал ни звука. Его лицо было бледным, взгляд отсутствующим, где-то в глубине. Билли сидел на краю кровати, курил, глядя в стену. Он тоже не смотрел на него. Дым клубился в неподвижном воздухе комнаты. Когда Стив был полностью одет, он остановился у двери. Он не оборачивался. Просто стоял, держась за косяк, будто ему нужно было на что-то опереться. — Засчитано, — тихо, почти неразборчиво, сказал он в пространство комнаты. И вышел. Дверь в его комнату не закрылась, осталась приоткрытой, пропуская узкую полоску света из коридора. Билли не повернулся. Он сидел и курил, слушая, как шаги Стива затихают в коридоре, как хлопает входная дверь. Потом наступила полная тишина. Тишина его дома, его комнаты, которая теперь пахла по-другому. Пахла их войной, доведённой до своего самого тёмного, самого беспощадного логического конца. Он выиграл. Получил всё, что хотел. И теперь эта победа лежала у него в желудке холодным, тяжёлым камнем. Потому что в глазах Стива, в его последнем молчании, он увидел не поражение врага. Он увидел что-то гораздо более страшное. Он увидел конец их игры. Тот самый конец, которого он, казалось, так желал. И теперь, когда он его получил, он понял, что не хочет, чтобы игра заканчивалась. Потому что без неё, без этой войны, оставалась только эта комната. И тишина. Среда. Воздух в душевой был насыщен паром и запахом дешёвого мыла. Капли конденсата стекали по кафельной плитке, сливаясь в мутные ручейки на полу. Основной наплыв ребят уже схлынул — остались лишь отголоски голосов, хлопанья дверц шкафчиков, а потом и они затихли. В огромном, пропахшем сыростью помещении остались только двое. Билли стоял под почти остывшей струёй, прислонившись ладонью к прохладной стене. Вода стекала по его спине, по следам старых шрамов и свежих синяков от их субботнего… столкновения. Он пытался смыть с себя не только пот, но и остаточное чувство, тяготившее его с тех пор — странную, липкую пустоту после того, как он добился всего, чего, казалось, хотел. Победа оказалась пеплом на языке. И тут он почувствовал это. Взгляд. Не мимолётный, не случайный. Тяжёлый, прицельный, изучающий. Он ощущал его на своей коже почти физически — от лодыжек, вверх по икрам, по бёдрам, задерживаясь на ягодицах, скользя по пояснице, по лопаткам. Это был взгляд без стыда, без поспешности. Взгляд хозяина, рассматривающего свою собственность. Или охотника, оценивающего добычу. Медленно, почти неохотно, Билли повернул голову, а затем и всё тело, отодвинувшись от струи воды. Стив стоял в нескольких метрах, прислонившись к противоположной стойке с кранами. Он не был под душем. Он был уже одет в низкие тренировочные штаны, но торс оставался обнажённым, влажным от пара или, возможно, от недавнего мытья. Полотенце было небрежно перекинуто через плечо. Он не уходил. Он ждал. И его лицо… На его губах играло нечто среднее между ухмылкой и задумчивой усмешкой. Но глаза… глаза были холодными и ясными. В них не было ни злости, ни вызова в привычном смысле. Там был интерес. Чистый, аналитический, почти научный. И хитрость. Глубокая, тихая хитрость. Он изучал Билли, как сложную, но вдруг понятную ему механику. Билли почувствовал, как по его спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с температурой воды. Он промолчал, лишь поднял подбородок, возвращая взгляд — привычный жест агрессии, защиты. И тогда Стив заговорил. Его голос был ровным, спокойным, беззвучно резонируя во влажном воздухе. — Хочешь ещё раз меня трахнуть? Слова повисли в пространстве, смешавшись с шумом воды. Они были произнесены так просто, так прямо, что первое мгновение мозг Билли отказался их обрабатывать. Не послышалось? Это какая-то… ловушка? Издевка? — Что? — вырвалось у Билли, и его собственный голос прозвучал глупо, сбито, лишённо всякой уверенности. Мышцы его лица, обычно собранные в готовую к оскалу или усмешке маску, расслабились, обнажив чистый, неприкрытый шок. Его брови поползли вверх, губы слегка разомкнулись. Он выглядел потерянным. Игру, как он думал, он выиграл. Игру, как он боялся, он проиграл, потому что она кончилась. А теперь перед ним стоял Стив и предлагал… новую игру? Старую? Но на каких условиях? Этот взгляд, эта ухмылка… «Он издевается», — пронеслось в голове Билли. Но нет. Взгляд Стива был лишён насмешки. Он был… искренним. Страшно искренним в этом хищном интересе. Он констатировал факт, предлагал услугу, делал ставку — Билли не мог понять. И это непонимание парализовало его привычные реакции. Но его тело, его предательское, помнящее всё тело, отреагировало быстрее мыслей. Адреналин, не яростный, а другой — острый, щекочущий, — ударил в кровь. Жар, не от воды, разлился по животу. Он видел, как ухмылка на лице Стива расползлась ещё шире, стала мягче, но от этого не менее опасной. Стив видел его реакцию. Видел и читал как открытую книгу. И тогда Билли сдался. Сдался хаосу, который Стив снова внёс в его вселенную. Он перестал думать. Он просто двинулся вперёд. Он пересёк разделявшие их несколько метров одним долгим, стремительным шагом. Вода с его тела брызнула на пол. Он не схватил Стива, не прижал к стене. Он просто остановился вплотную, и его руки сами нашли своё место — одна вцепилась в влажные волосы на затылке, другая обхватила его за спину, ниже лопаток. И он поцеловал его. Это был не поцелуй прошлой субботы — не медленный, не исследовательский, не яростный. Это было что-то четвёртое. Со страстью. Да, именно это слово, чужеродное и пугающее, пришло в голову. Страсть, лишённая нежности, но и лишённая чистой ярости. Это было взаимное падение в пропасть, на краю которой они уже стояли, но теперь прыгали вместе, без оглядки. Их губы и языки встретились в жгучем, влажном танце. Стив ответил немедленно, с такой же силой, его руки обхватили Билли за шею, за плечи, пальцы впились в мокрую кожу. Они дышали друг в друга, звуки поцелуя — влажные, громкие — эхом отражались от кафельных стен. Это было так, как никогда прежде. Без расчёта, без игры на публику, без попытки доказать что-то. Только голод. Голод, признанный и обоюдный. Билли оторвался от его губ, его поцелуи рассыпались по линии челюсти Стива, спустились на шею. Он целовал его шею — не кусал, а именно целовал, но с такой силой и жадностью, что кожа под его губами горела. Его губы были горячими, влажными, настойчивыми. Он нашёл то место, где пульс бился как сумасшедший, и приник к нему, чувствуя, как Стив вздрагивает. И вот тогда — с губ Стива, тихо, почти неслышно, но отчётливо, стали слетать вздохи. Короткие, прерывистые, вырывающиеся вместе с выдохом. Не стоны. Не звуки боли. Это были звуки чистейшего, неподдельного физического отклика. Каждый поцелуй Билли на его шее, каждое движение его сильных рук по спине вырывало новый, сдавленный вздох. Эти звуки действовали на Билли как наркотик. Они разжигали в нём что-то, что он не мог и не хотел называть. Его движения стали более целеустремлёнными, но не грубыми. Он рывком, но не жестоко, развернул Стива спиной к себе и прижал к холодной кафельной стене. Грудь Стива с глухим стуком встретилась с плиткой. Билли не стал сразу брать своё. Он продолжил свою прелюдию. Его губы прижались к тому месту, где шея перетекает в спину, к выступающим позвонкам. Он целовал, покусывал, проводил языком по мокрой коже. Его руки скользили по бокам Стива, чувствуя, как под пальцами вздымаются и опадают рёбра от учащённого дыхания. Он намеренно задерживался, растягивая момент, чувствуя, как всё тело перед ним дрожит от напряжения и ожидания. Затем он наклонился ближе, всем своим весом, всем жаром своего тела прижав Стива к стене. Он обхватил его руками за торс, одну руку оставил на груди, ладонь прижалась прямо над бешено колотящимся сердцем. Другую… другую он опустил вниз, к поясу тех самых тренировочных штанов. Он вошёл в него не резко, не с целью причинить боль, как тогда. Это было медленно, но неуклонно, с таким напором, что у Стива из груди вырвался долгий, сдавленный выдох, больше похожий на стон, но всё ещё тихий. И тогда Билли начал двигаться. Его движения были не грубыми толчками. Они были глубокими. Медленными, но достигающими самой сути. Каждое движение было выверенным, направленным на то, чтобы выжать из этого тела максимальный отклик. Он чувствовал каждую дрожь, каждое напряжение мышц под своими руками. И тогда он сделал то, чего раньше никогда не делал в таком контексте. Его рука, лежавшая на груди Стива, сползла вниз, по животу, и прошла ещё ниже. Он обхватил Стива спереди. Его пальцы сомкнулись вокруг него, и его ладонь начала двигаться. В такт. В идеальный, синхронный такт своим собственным, глубоким толчкам. Это был не просто механический жест. Это было соединение. Полное, тотальное. Он двигался внутри него, и его рука двигалась на нём, создавая двойной, синхронизированный ритм, замкнутый круг ощущений. Это лишало Стива последних остатков контроля. Его голова упала на стену, щека прижалась к холодному кафелю. Его дыхание превратилось в серию коротких, хриплых вздохов, которые уже не мог сдержать. Его руки, упёртые в стену, сжались в кулаки, но не для удара — чтобы удержаться в этом водовороте. Билли прижался губами к его плечу, его собственное дыхание срывалось. Он не говорил ничего. Не произносил унизительных фраз, не требовал признаний. Весь его фокус был на этом — на синхронности движений, на звуках, которые издаёт Стив, на том, как его собственное тело реагирует на эту новую, пугающую интенсивность. Это было не о власти. Это было о чём-то другом. О взаимном поглощении. О попытке через эту грубую, животную близость понять, что же, чёрт возьми, происходит между ними. Он ускорился, чувствуя, как волна нарастает в нём самом, как тело под ним начинает судорожно сжиматься. Его рука двигалась быстрее, в том же неумолимом ритме. И когда он достиг пика, его собственное низкое, сдавленное рычание потонуло в первом, по-настоящему громком, срывающемся, неконтролируемом стоне, который вырвался из груди Стива, когда он кончил у него в руке, одновременно с ним. Они замерли, прикованные к стене, к друг другу, дрожащие, мокрые уже не от душа, а от пота и чего-то большего. Тишину нарушало только их тяжелое, совпадающее по ритму дыхание. Пар клубился вокруг. Билли медленно, будто через силу, ослабил хватку, отстранился. Он не смотрел на Стива. Просто повернулся и снова пошёл под душ, теперь уже ледяной. Он стоял под струёми, глядя в стену, чувствуя, как холод обжигает кожу, но не в силах смыть внутри ни жар, ни чудовищную, всепоглощающую растерянность. Стив, опираясь на стену, несколько секунд просто дышал. Потом медленно выпрямился. Не оглядываясь, не говоря ни слова, он поднял с пола своё полотенце, вытер лицо, подтянул штаны, надел майку. Его движения были медленными, но не сломанными. Скорее… задумчивыми. Он вышел из душевой, не бросив последнего взгляда. Щелчок закрывающейся за ним двери прозвучал громко. Билли остался один под ледяной водой. Он выиграл? Проиграл? Он не знал. Он знал только, что всё изменилось.