Ничья

Ранняя суббота. «Scoops Ahoy» тонуло в предобеденной сонной тишине. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь витрины, выхватывали из полумрака пустые столики, глянцевые стойки и одинокую фигуру за прилавком. Стив протирал блестящую поверхность машины для мороженого тряпкой, движения его были медленными, почти ленивыми. Но на его лице была ухмылка. Та самая, медленная, всепонимающая, с хитринкой в уголках глаз. Ухмылка не для посетителей — их не было. И не для Робин, которая копошилась с инвентарём в подсобке. Эта ухмылка была для него. Для Билли, которого здесь не было. И в ней сквозила чистейшей воды издевка. Он мысленно перематывал плёнку среды. Душевая. Собственное тело, прижатое к кафелю. Не грубость, а та самая, новая, пугающая страсть в движениях Билли. Его собственная потеря контроля, эти вырвавшиеся стоны, которые он не мог сдержать. И затем — лицо Билли после. Не торжество победителя. А растерянность. Глухая, всепоглощающая растерянность дикого зверя, который загнал добычу в угол, а теперь не знает, что с ней делать. Стив чувствовал эту ухмылку на своих губах, как осязаемый, сладкий привкус. Он знал. Знал то, чего, казалось, не понимал сам Билли. И в этом знании была власть. Власть более тонкая и прочная, чем любая физическая сила. — Окей, что с тобой такое? — раздался голос Робин прямо у него за плечом. Он даже не вздрогнул. Медленно повернул голову. Она стояла, скрестив руки, и смотрела на него с тем самым выражением — смесью беспокойства, любопытства и усталости от его непредсказуемости. — Со мной? Всё отлично, — отозвался Стив, и его голос звучал непривычно светло, почти игриво. Он вернулся к протиранию машины, но ухмылка не спадала. — Не «отлично», — парировала Робин, делая шаг ближе. Её голос понизился до шёпота, хотя вокруг никого не было. — Ты второй день ходишь с таким лицом, будто знаешь, где зарыт клад, и не собираешься ни с кем делиться. И это после… всего. После той субботы. После той драки. Чёрт, Стив, я волнуюсь. Ну хоть чуть-чуть. Я же могу хоть чуть-чуть знать? Или я просто декорация в этом твоём… цирке ужасов? Стив наконец оторвался от машины и повернулся к ней полностью. Он облокотился на стойку, сложив руки на груди. Его улыбка не просто усилилась — она стала шире, откровеннее, и в её глубине заплясали искорки того самого, холодного, хищного веселья. — Хочешь чуть-чуть? — переспросил он, и его тон был сладким, как сироп на полке за его спиной. — Окей, Бакли. Держи. Чуть-чуть. Он сделал паузу, давая ей приготовиться. Потом произнёс, чётко выговаривая каждое слово, с тем же самым выражением смешанного изумления и издёвки на лице: — Меня два раз от имели в задницу, а до кретина не доходит, что я ему нравлюсь. Воздух в кафе застыл. Даже гул холодильников будто стих на секунду. Робин не дышала. Её глаза, всегда такие быстрые и умные, стали круглыми, как блюдца. Челюсть буквально отвисла. Она стояла, застыв в немой, абсолютно шокированной позе, переваривая эту фразу, вырванную из контекста её худших подозрений и вставленную в самый невероятный из возможных. — Что… — она попыталась начать, но голос сорвался. — Что… ты… что? Стив лишь пожал плечами, его ухмылка никуда не делась. Он снова повернулся к машине, будто только что сообщил о погоде. — В его мире, — продолжил он спокойно, почти задумчиво, глядя на своё отражение в хромированной поверхности, — в его кривой, перекореженной логике и в наших… «взаимоотношениях»… — он произнёс это слово с лёгким, презрительным придыханием, — нет такого понятия. «Нравиться». Там есть «ненавидеть», «хотеть сломать», «доминировать», «использовать». Может, даже «жаждать», в самом животном смысле. Но «нравиться»? — Он фыркнул. — Нет. Это для нормальных людей. Для тех, кто ходит на свидания и держится за ручки. Он обернулся, чтобы увидеть её лицо. Оно было бесценным. Шок, ужас, невозможность соединить эти слова с образами дерущихся, кусающихся, плюющихся ненавистью парней, которых она знала. — Но я-то вижу, — сказал Стив, и его голос вдруг потерял всю игривость, став низким, почти безэмоциональным. — Вижу, как он смотрит, когда думает, что я не вижу. Вижу, как он не может просто ударить и уйти после… всего. Вижу эту ебучую растерянность на его лице, как у пса, который поймал машину и не знает, что с ней делать дальше. Он получил всё, что, как ему казалось, хотел. Дважды. А до его тупой, красивой башки не доходит простейшая вещь. Он замолчал, давая словам висеть в воздухе. Потом закончил, снова с той же ядовитой, самоуничижительной усмешкой: — Но до придурка не доходит. И в этом… — он сделал паузу, подбирая слово, — в этом есть своя, чёртова, идиотская прелесть. Робин наконец смогла пошевелиться. Она медленно, как во сне, закрыла рот. Провела рукой по лицу. — Стив… это же… это же чудовищно. Это ненормально. Ты говоришь об этом, как о… как о забавном недоразумении! — Потому что так оно и есть! — резко, с внезапной вспышкой старой злости в голосе, парировал он. — Это огромное, кровавое, пиздецовое недоразумение! Мы ненавидим друг друга, Робин. По-настоящему. Я до сих пор хочу иногда разбить ему лицо об асфальт. И он меня — тоже. Но где-то по дороге к этому… — он махнул рукой, — …завёлся этот глюк. Этот сбой в матрице. И теперь мы в этой петле. А он даже не понимает, почему не может из неё выпрыгнуть. Он отвернулся, его плечи напряглись. Всё веселье вдруг испарилось, обнажив ту же самую, знакомую Робин усталость и горечь. — И я тоже не понимаю, — тихо добавил он, уже почти себе под нос. Робин подошла ближе. Теперь в её глазах был не шок, а что-то вроде острой, пронзительной жалости, смешанной с ужасом. — И что ты будешь делать? Стив вздохнул. Глубоко. Потом снова обернулся к ней, и на его лице, словно маска, вернулась та самая, лёгкая, ничего не значащая улыбка продавца мороженого. — Что буду делать? — повторил он. — Ждать. Смотреть, как он ломает свою пустую голову, пытаясь придумать, какую новую дичь ему провернуть, чтобы доказать себе, что всё ещё ненавидит меня. А потом… — он пожал плечами, — …потом посмотрим. Игра ещё не окончена. Просто правила стали ещё более идиотскими. Звонок над дверой прозвенел, впуская первую пару посетителей — девочек-подростков, хихикающих над чем-то своим. Мир «Scoops Ahoy» с его ванильной невинностью снова поглотил их. Стив надел свою дурацкую матроску и шапку, его лицо стало гладким, доброжелательным, пустым. Но Робин, принимая заказ, краем глаза видела, как его взгляд на секунду становится отсутствующим, устремлённым куда-то вдаль, за стены кафе, туда, где бродил тот самый «кретин», который не понимал простейших вещей. И в этом взгляде, под маской цинизма и издевки, она с ужасом различала что-то ещё. Не любовь. Никогда не любовь. Но какую-то тёмную, болезненную привязанность к этому абсурду. К этой войне, в которой они оба были и солдатами, и пленниками, и призами одновременно. И от этой мысли по её спине пробежал холодок, который не могло прогнать даже яркое субботнее солнце. Следующая неделя стала для Билли Харгрова персональным, выточенным на заказ адом. Всё началось с мелочей. Почти незаметных. Почти. Для чужого глаза Стив Харрингтон оставался тем же самым — слегка потрёпанным бывшим королём, работающим в дурацком мороженом кафе, но всё ещё сохраняющим остатки харизмы. Он так же шутил с редкими знакомыми, так же лениво перекатывался с пятки на носок, засунув руки в карманы. Почти так же. Но Билли видел. Его взгляд, отточенный месяцами гиперфокуса на этом человеке, улавливал сдвиги. Походка. Раньше она была расслабленной, почти развязной. Теперь в ней появилась лёгкая, едва уловимая пружинистость. Не та, что от спортивной подготовки. Другая. Более… уверенная. Более мужская в каком-то откровенном, бросающем вызов смысле. Он шёл, слегка покачивая бёдрами, но не так, как девчонки. Твёрже. Увереннее. Как будто выставлял напоказ сам факт своего тела, его силу, его… принадлежность самому себе. Это было неуловимо, но для Билли — оглушительно явно. Каждый шаг Стива по школьному коридору казался ему теперь немым укором и насмешкой одновременно. Потом одежда. Стив всегда одевался неплохо, это была его давняя привычка. Но теперь он стал выбирать вещи, которые… подчёркивали. Куртки, которые были чуть короче, облегали талию и останавливались точно на бёдрах, оставляя на виду линию джинсов. Футболки, не обтягивающие, но сидящие так, что виден был рельеф плеч, груди. Он не кричал об этом. Он просто это делал. И для Билли, чей внутренний радар был настроен на Стива на максимальную чувствительность, это был постоянный, нервирующий сигнал. Он ловил себя на том, что следит взглядом за тем, как ткань растягивается на его спине, когда тот наклоняется, или как обрисовываются мышцы на руках, когда он закидывает портфель на плечо. Но самое страшное — это были взгляды. Раньше их взгляды, когда они пересекались, были чистой искрой — короткой, яркой, полной немедленной взаимной угрозы. Теперь всё изменилось. Когда Стив ловил на себе взгляд Билли, он не отворачивался мгновенно. Он задерживал его. И в его глазах не было прежней ярости или холодного расчёта. Там была издевка. Глубокая, спокойная, всепонимающая. Он смотрел на Билли так, будто видел его насквозь, видел все его тёмные, путаные мысли, всю его беспомощную ярость, и находил это… жалким. Этот взгляд говорил: «Смотри-ка, кто тут. Опять ты. И опять не знаешь, что с этим делать. Смешной». И затем, буквально через секунду, когда Билли уже готов был взорваться от этого немого оскорбления, Стив отворачивался. И в момент этого разворота, уголок его рта дёргался в открытый, беззвучный смешок. Не для всех. Только для Билли. Только чтобы он видел. Это было финальным, убийственным штрихом. Он не просто презирал его. Он смеялся над ним. Над всей их войной, над всей этой «игрой», в которой, как теперь становилось ясно Билли, он давно уже был не равным противником, а… проигравшим дураком. И Билли вёлся. Он не мог не вестись. Это был совершенный психологический капкан. Его мозг, привыкший к чёткой дихотомии «атака-контратака», «оскорбление-ответ», не мог обработать эту новую тактику. Стив не атаковал. Он дразнил. Он выставлял себя напоказ, демонстрировал какую-то новую, чужеродную уверенность и при этом смотрел на Билли с таким снисходительным презрением, что у того кровь стыла в жилах. Билли ловил себя на том, что целыми днями только и ждёт этих случайных встреч взглядами. Он искал их, жаждал их, чтобы доказать себе, что не показалось, чтобы встретить этот вызов. И каждый раз получал тот же самый, сокрушительный удар по самомнению. Он начинал замечать за собой нервные тики — подёргивание щеки, когда он видел Стива в коридоре, бессознательное сжимание кулаков, когда тот проходил мимо, смеясь с кем-то из своих новых приятелей-ботаников. Этот смех теперь резал его, как нож. Он был уверен, что Стив смеётся над ним. Всегда. Он пытался вернуться к старым методам. Грубый толчок плечом в столовой. Стив лишь оступился на шаг, обернулся, и на его лице на долю секунды мелькнуло не возмущение, а… скука. Как будто Билли стал предсказуемым. Надоевшим. Потом он просто покачал головой, с той же едва уловимой усмешкой, и пошёл дальше, будто отмахиваясь от назойливой мухи. Билли заходил в «Scoops Ahoy», не чтобы что-то купить, а чтобы спровоцировать сцену. Он стоял у стойки, излучая угрозу. Стив обслуживал его с безупречной, сладковато-ядовитой вежливостью продавца, его глаза холодно блестели. «Что будет сегодня, Харгров? Опять попробуешь врезать мне в лицо? Или, может, просто возьмёшь двойной шоколад и уберёшься, пока я не позвал менеджера?» — будто говорил его взгляд. Билли уходил, чувствуя себя идиотом, сжимая в кармане купюру, которую так и не потратил. Он думал, что Стив играет в какую-то новую, изощрённую игру, где Билли уже изначально был объявлен проигравшим. И он был прав. Так и было. Но самая гениальная и жестокая часть этой игры заключалась в том, что правил в ней не было. Не было ходов, которые можно было бы предугадать. Не было оскорблений, на которые можно было бы ответить. Была только эта всепроникающая, тихая издевка и демонстрация собственного, абсолютного спокойствия. Билли не спал по ночам. Он ворочался на своей потной постели, и перед его закрытыми глазами стояло лицо Стива — с этой ухмылкой, с этим взглядом. Он прокручивал в голове их последние столкновения — не физические, а эти, новые, взглядовые. Каждый раз он проигрывал. Каждый раз он выходил из них ощущая себя меньше, глупее, слабее. Его собственная, буйная, физическая мощь, всегда бывшая его главным козырем, теперь казалась бесполезной. Что он сделает? Изобьёт Стива при всех? Станет тем самым грубым животным, над которым Стив так открыто смеялся? Это только подтвердило бы его правоту. Он чувствовал, как почва уходит из-под ног. Вся его личность, построенная на доминировании, на страхе, который он внушал, трещала по швам. И трещину эту наносил один-единственный человек, который, казалось, даже не прилагал особых усилий. Просто жил. Просто ходил. Просто смотрел на него тем самым, разъедающим душу взглядом. К концу недели Билли был на грани. Его ярость, не находящая выхода, превратилась в глухое, тлеющее бешенство. Он стал ещё более опасным для окружающих — его вспышки гнева стали беспричинными и жёсткими. Но внутри он был опустошён. Загнан в угол. Он не понимал, что происходит, но понимал главное: контроль ускользает. Игра, которую он считал своей, теперь велась по чужим, нечитаемым правилам. И он проигрывал в ней с разгромным счётом, даже не понимая, как именно ведётся этот счёт. А Стив, тем временем, жил своей жизнью. Работал, улыбался, перекидывался парой слов с Робин, которая смотрела на него с всё возрастающим ужасом, потому что видела ту же самую перемену, но читала её иначе — как спокойствие перед бурей, как опасную, ледяную уверенность человека, который наконец-то нашёл слабое место своего врага и теперь методично, безжалостно на него давил. И смеялся. Тихим, внутренним смехом, который был слышен только одному человеку на свете. И этот человек сходил с ума. Школьная парковка к концу дня напоминала выпотрошенный улей — большинство машин уже разъехались, оставив после себя пятна машинного масла и тишину, нарушаемую лишь редкими прощальными криками. Солнце клонилось к горизонту, отбрасывая длинные, искажённые тени от одиноких автомобилей. Две из них стояли слишком близко — знакомая BMW Стива и потрёпанный Camaro Билли. Меньше метра разделяло их бока, создавая тесный, интимный коридор из металла и краски. Билли облокотился на пассажирскую дверь своего автомобиля, скрестив руки на груди. Его поза кричала о напускном, агрессивном спокойствии. Стив зеркально отражал его, прислонившись к своей водительской двери, его лицо было освещено косыми лучами, подчёркивающими жёсткую линию скул. Тишина между ними была не мирной. Она была густой, наэлектризованной, как воздух перед ударом молнии. И Билли, чьи нервы были измотаны до предела за эту неделю, не выдержал её первым. — Ну что, Харрингтон? — его голос прозвучал низко, ядовито. — Проводил день, раздавая автографы? Или, может, няньчился со своими… друзьями-детьми? Стив не ответил. Просто поднял бровь, как будто ожидая большего. — Смотрю я на тебя, — продолжал Билли, его слова, как капли кислоты, падали в тишину. — И вижу ноль. Пустое место. Ненси твоя, та умная цыпочка, давно просекла, что ты — банка с пустыми трелями, и свалила к тому… жабине Байерсу. Статус в школе? Твой трон? Я его забрал. На раз-два. Друзья? — Он фыркнул, презрительно. — Дети, Харрингтон. Десятиклашки. Которые смотрят на тебя как на поучительную историю о том, как падают короли. И моя младшая сестрёнка, Макс… какого хрена она вообще с тобой возится? Из жалости? Так, для полной картины? Он сделал паузу, наслаждаясь, как он думал, эффектом. Его глаза сверкали холодной злобой. — Ты проиграл. Ещё до того, как начал. Проиграл в тот момент, когда я вошёл в эту школу. Ты — проигравший. По всем статьям. Молчание Стива было пугающим. Не потому что он не нашёлся что сказать. А потому что в его глазах, пристально смотрящих на Билли, копилось что-то тяжёлое и тёмное. Не ярость сразу, а медленное, кипящее возмущение, которое вот-вот должно было перейти в точку кипения. — Проиграл, — наконец повторил Стив, и его голос был тихим, но с металлическим отзвуком. — Интересно. А я думал, игру начал ты. — Что? — Билли усмехнулся, но в его смехе не было уверенности. — Ты думаешь, что раз вцепился мне в глотку на той вечеринке, раз засунул мне в рот свой язык, как кусок грязной тряпки, я должен был испугаться? — Стив говорил ровно, но каждое слово было как пощёчина. — Это была твоя цель, да? Сломить. Запугать. Показать, кто тут новый альфа-самец. Примитивно, Харгров. Очень примитивно. Он оттолкнулся от двери и сделал один маленький, но угрожающий шаг вперёред, сокращая и без того крошечное расстояние. — Но игру начал не ты. Начал её я. В тот момент, когда не оттолкнул. Когда позволил. А потом — когда разобрал твою жалкую попытку доминирования по косточкам. Мои правила, Билли. Ты просто в них играл. И проигрывал. Раз за разом. Ярость, тщательно сдерживаемая Билли всю неделю, прорвалась наружу. Его лицо исказила гримаса чистейшей ненависти. Он оттолкнулся от своей машины, его тело напряглось для рывка, кулак уже сжимался. Но Стив был быстрее. Не физически, а ментально. Он предвидел это. В ту же секунду, как Билли двинулся, Стив сделал резкий выпад ногой и с силой придавил Билли обратно к капоту его же Camaro, используя вес своего тела. Его ботинок, тяжёлый и грязный от школьного дня, упёрся Билли в пах. Не с размаху. Не с целью раздавить. Просто лёг сверху, твёрдый и неумолимый, прямо на ширинку, создавая острое, унизительное давление. Билли застыл, его рывок прервался на полпути. Шок от наглости и интимности этого жеста парализовал его на мгновение. — Помнишь, — прошептал Стив, наклонившись так близко, насколько это было возможно в такой позе— как мы целовались в душе? И у тебя встал? Первый раз. Хотя может у тебя и раньше на меня вставал. Сейчас не об этом. Его голос был холодным, как сталь. — Напомнить, что я сказал тогда?…. «Твои мотивы… не ненависть, как я погляжу». А потом, позже… «Думал, ты хочешь сломать меня. А оказывается… ты хочешь просто хотеть. Как жалко». Стив надавил ботинком чуть сильнее, заставив Билли непроизвольно выдохнуть, его лицо побелело от смеси боли и унижения. — Тебе стоило задуматься над моими словами тогда, Билли. Но ты не захотел. Ты испугался того, что они значили. Гораздо проще было считать это войной. Гораздо проще — ненавидеть. Он отстранился, смотря ему прямо в глаза. Взгляд Стива теперь был безжалостным, лишённым всей прежней издевки. В нём была только голая, неприкрытая правда. — Признай уже. Признай, что тебе, в конце концов, просто нравится меня трахать. И всё. Ты все усложняешь, строя из себя лютого врага, когда на самом деле ты просто… хочешь. Как самый обычный, жалкий, голодный пацан. Тишина, повисшая после этих слов, была оглушительной. Давление ботинка не ослабевало. Билли дышал, его грудь вздымалась, в глазах бушевала буря из ярости, стыда и чего-то ещё, чему он отказывался дать имя. Его пальцы схватили голень Стива. Он нагнулся торсом, не смотря на давление ботинка, на его пах. Плевать на боль. И тогда он заговорил. Его голос был не громким. Он был низким, сиплым, и каждое слово было выточено изо льда и отточено, как лезвие. — Ты… самый главный идиот, Харрингтон. Стив не моргнул. — Ты слепой. Ты не видишь слона в комнате, — продолжил Билли, и его губы растянулись в улыбку, но это была улыбка хищника, загнанного в угол и готового откусить руку. — Тебе нравится, когда я сосу твой член. Тебе нравится, когда я трахаю твою задницу. Тебе это до чёртиков нравится. Иначе бы ты этого не позволил. Ни разу. Ты бы вырвал мне глотку, но не позволил. А ты позволил. И приходил за этим снова. Он сделал микродвижение, пытаясь сместить давление ботинка, но Стив лишь упёрся сильнее. — Ты строишь из себя умника, который всё раскусил. Который ведёт игру. А сам просто подставляешься, чтобы получить свою порцию. Ты такой же голодный. Ты такой же… больной. Только ты прикрываешь это своими «правилами» и своей «психологией». Какая разница, почему? Факт в том, что ты хочешь. И я это знаю. Я чувствовал это. Каждый раз. Дыхание смешалось — горячее, злое, отчаянное. — Так кто из нас жалче, Харрингтон? Тот, кто хочет и не понимает почему? Или тот, кто хочет и притворяется, что всё контролирует? Стив смотрел на него. Его взгляд был непроницаемым. Но где-то глубоко, в самой глубине его зрачков, что-то дрогнуло. Какая-то твёрдая, непоколебимая уверенность дала микроскопическую трещину. Потому что в словах Билли, в этой грубой, животной правде, было своё, чудовищное зерно. Он медленно, очень медленно, убрал ногу. Отступил на шаг. Между ними снова было то самое, невыносимое пространство. Они стояли друг напротив друга, два истощённых, израненных гладиатора на арене из асфальта и металла. Никто не выиграл. Никто не проиграл. Они просто вывернули наизнанку самую гнилую, самую правдивую часть своей связи и бросили её друг в друга, как гранату. И теперь тишина вокруг гудела от неразорвавшегося напряжения, от понимания, что завеса окончательно сорвана. Остались только голые, уродливые факты. И они оба теперь знали их. Стив не стал ничего больше говорить. Он просто повернулся, сел в свою BMW и завёл мотор. Рычание двигателя прорвало гнетущую тишину парковки. Он не посмотрел в зеркало заднего вида, не увидел, как Билли медленно выпрямился у своего Camaro, его лицо было искажено чем-то, что уже не было ни чистым гневом, ни презрением. Он ехал на автопилоте. Руки сами крутили руль, ноги переключали передачи. Голова была густо набита ватой, сквозь которую пробивался лишь один, чёткий, холодный вывод: Ничья. Окончательная и бесповоротная. Ничья в самой страшной битве — битве за правду. Они вывернули друг друга наизнанку, и теперь внутри обоих была одна и та же гниющая, неприкрытая рана. Машина сама притормозила на парковке торгового центра. «Scoops Ahoy» светилось своими дурацкими сине-белыми огнями, как пародия на нормальность. Сегодня у Стива не было смены. Он работал только по выходным. Но сегодня там была Робин. Ему нужно было поговорить. Не с кем-то. С ней. Потому что если он сейчас не выговорится кому-то, кто хоть отдалённо понимает весь этот ад, его голова взорвётся. Он залетел в кафе, пропустив мимо ушей автоматическое «Добро пожаловать!» от девушки-стажёра за стойкой. Он прошёл прямо к двери в подсобку. Ему, как сотруднику, можно. Дверь захлопнулась за ним, отсекая сладковатый запах ванили и звуки поп-музыки. Здесь было так же, как и тогда. Тот же полумрак, те же коробки, тот же запах моющих средств. Он прошёл вглубь и просто опустился на верхнюю картонную глыбу, уронив голову в ладони. Дыхание срывалось. Через минуту дверь приоткрылась, и внутрь проскользнула Робин. Она увидела его взгляд, когда он входил — дикий, потерянный, не тот, что был в прошлую субботу. Она что-то быстро сказала стажёру и пошла за ним. — Стив? — её голос прозвучал осторожно в тишине. — Что случилось? Опять… он? Стив не поднял головы. Он говорил в пустоту, в пол между своими ботинками. Его голос был ровным, монотонным, лишённым всякой интонации. Лицо, когда он на секунду поднял его, было опустошённым. Не злым. Не издевающимся. Просто… пустым. Как будто из него вынули все шестерёнки, оставив только холодный металлический корпус. — Он появился в школе, — начал Стив, не как вопрос, а как начало долгой, ужасной сказки. — Хотел сломать. Унизить. Показать, кто тут новый король. На вечеринке… грубо вцепился мне в рот. Я сначала брыкался. Потом… потом ответил ему тем же. Чтобы показать — не сломал. Он сделал паузу, перевел дух. — Потом был душ. После баскетбола. Он снова напал. Целовал так, будто хотел вырвать зубами мои губы. Но у него… встал. Я это почувствовал. И сказал ему тогда: «Твои мотивы… не ненависть, как я погляжу». А потом, позже, сказал: «Думал, ты хочешь сломать меня. А оказывается… ты хочешь просто хотеть. Как жалко». Голос Стива дрогнул на секунду, но он продолжил, словно зачитывая протокол допроса. — Потом вечеринка у него дома. Он… опустился передо мной на колени. Сделал минет. Демонстративно, грубо. И укусил меня за шею. Как метку. Я не мог оставить это так. Нашёл его на заднем дворе. Схватил за горло… не сильно, но чтобы он почувствовал. Укусил его три раза в ответ. Взял в руку и… заставил кончить. Приказал застонать. И он это сделал. Робин стояла, прислонившись к стеллажу, её лицо постепенно теряло краски. Она слушала, заворожённая ужасом этой исповеди. — На следующий день, — продолжал Стив, всё так же глядя в одну точку, — мне надо было на работу. Вспомнил, что оставил машину у него. Вышел на улицу, а он… уже подогнал её. И набрызгал внутри своих дешёвых духов. И накурил. Как будто пометил. Он провёл рукой по лицу. — Потом… спустя неделю, на моей вечеринке. Я притворился очень пьяным. Он, походу, хотел… изнасиловать. Но я его мягко остановил.Он замер. Потом… снова отсосал. Но не как в первый раз. Медленно. Почти… аккуратно. А потом я его повалил. Снова душил, снова заставил кончить со стоном. По моей прихоти. Он замолчал, собираясь с силами для самой тяжёлой части. — Спустя два дня… он появился на пороге моего дома. Избитый в фарш. Его отец. Я… я его неделю выхаживал. Кормил, перевязывал, слушал, как он хрипит во сне. На предпоследний день он сидел у моей кровати и сказал… что планирует трахнуть меня в задницу. На моей же кровати. Я ответил, что он ещё даже до моего рта не добрался, так что пусть мечтает. Голос Стива стал тише, почти шёпотом. — А потом мне приснился сон. Что он это делает. И мне… во сне это понравилось. Я проснулся и меня вырвало. До желчи. Робин ахнула, прикрыв рот рукой. — На следующий день я отвёз его домой, — Стив говорил уже быстрее, как будто спешил выплюнуть всё это. — И он меня поцеловал. У машины. Как-то… по-другому. Не грубо. Потом… спустя два дня, целовались в школьном туалете. Правило — не трогать друг друга ниже пояса. Ещё через пару дней — в раздевалке. Уже руки потянулись, хотели продолжить… но нас прервали. Потом… тут. В этой подсобке. Чуть не загрызли друг друга поцелуями, уже полезли в штаны… но ты позвала. Ещё через неделю — опять в раздевалке, снова помешали. В тот же день мы подрались на парковке. Не дрались… избивали. Спустя пару дней… он трахнул меня. У себя дома. Грубо. Без ничего. Потом… на следующей неделе. В душе после физры. Снова. Но уже… страстно. С… прелюдией. Он наконец поднял на Робин глаза. В них не было ни капли того прежнего превосходства, только усталость и растерянность. — И сегодня… на парковке. Мы… поговорили. Он коротко, сжато, почти без эмоций пересказал их разговор. Свои обвинения в том, что Билли просто хочет его. И ответ Билли — что это он, Стив, хочет того же, иначе бы не позволил. Про «слона в комнате». Про то, что они оба больные. Когда он закончил, в подсобке воцарилась тишина, которую не нарушал даже гул холодильников за стеной. Робин смотрела на него, и в её глазах было столько эмоций, что они, казалось, вот-вот выплеснутся наружу: ужас, жалость, отвращение, сострадание, и главное — полная, абсолютная потерянность. — Боже мой, Стив, — выдохнула она наконец. — Это же… это же кошмар. Это насилие. Это… — Это взаимно, — перебил он её, и в его голосе прозвучала горькая, усталая правда. — Ты слышала? Я не просто отбивался. Я отвечал. Я делал то же самое ему. Я его заставлял. Я его… хотел. Даже когда меня тошнило от этой мысли. Даже когда я ненавидел его всей душой. Я возвращался. Я искал этого. Я играл в его игру, а потом… начал свою. И теперь мы здесь. Он снова опустил голову. — Он прав, Робин. Отчасти. Мне это нравилось. Не всегда. Не так, как он думает. Но… нравилось чувствовать контроль. Нравилось видеть, как он ломается. Нравилось, что даже когда он сверху, я всё равно в каком-то смысле руковожу. Но сегодня… сегодня он снял и с меня все маски. И я увидел то же самое, что видел в нём с самого начала в душе. Жажду. Просто… грязную, животную жажду. И она во мне тоже. Робин медленно подошла и села на коробку рядом с ним. Она не обняла его. Не притронулась. Просто сидела рядом. — Что ты будешь делать теперь? — спросила она тихо. — Не знаю, — честно ответил Стив. — Раньше были правила. Потом… казалось, что я устанавливаю правила. Теперь нет никаких правил. Есть только это… знание. Что мы оба в этой карусели. И она крутится, и мы не можем с неё слезть, потому что… потому что нам обоим это зачем-то нужно. Даже если это нас убивает. Он посмотрел на неё, и в его глазах впервые за весь вечер появилась тень старого Стива — уязвимого, потерянного мальчика, который боится. — Я что, ненормальный, Робин? Она долго молчала. Потом покачала головой. — Я не знаю, что такое «нормально» после всего, что ты мне рассказал. Но я знаю одно: ты не один в этом. Он… он такой же. И вы оба в этой ловушке. И пока вы не признаете, что это не игра, не война, а что-то… другое, вы так и будете кружить, пока не разорвёте друг друга на куски. — А что это? — с горькой усмешкой спросил Стив. — Если не игра и не война? — Ад, — просто сказала Робин. — Персональный ад, который вы построили вдвоём. И единственный способ из него выбраться — перестать строить. Стив ничего не ответил. Он просто сидел, глядя на свои руки, которые могли и ударить, и приласкать, и причинить боль, и дать то, чего он сам боялся желать. Он пришёл за ответами, а получил лишь подтверждение своих самых страшных догадок. И тишину. И друга, который сидел рядом в этой тишине, не осуждая, но и не понимая до конца. Они оба знали, что это не конец. Билли где-то там. Но в этот момент, в душной подсобке, Стив позволил себе просто сидеть и чувствовать всю тяжесть этой правды. Без ухмылки. Без издевки. Без иллюзий контроля. Только пустота после битвы, в которой не было победителей. Только два проигравших.