Ничья

Середина декабря. Тот разговор на парковке, вмороженный в ледяной воздух, стал водоразделом. После него началась Великая Тишина. Три месяца. Целая вечность в масштабах школьной жизни. Стив и Билли стали призраками друг для друга. В классе они занимали места на максимальном удалении — Стив ближе к окну, Билли у задней стены, у выхода. На физкультуре мистер Кларк, наученный горьким опытом, ставил их в разные команды без лишних слов, и они подчинялись без возражений. Машины на парковке занимали противоположные углы, как два враждующих государства, разделённые нейтральной полосой асфальта. И это… это было сложно. Первые две недели адреналиновая ломка была физической болью. Стив ловил себя на том, что инстинктивно ищет в толпе знакомый затылок, вслушивается, не звучит ли за его спиной характерный хриплый смех. Каждый угол коридора был потенциальной зоной столкновения, которого теперь избегали. Напряжение не ушло — оно превратилось в фантомную конечность, которая чешется, но её нет. Он чувствовал пульсацию там, где раньше была постоянная, жгучая связь. Третья неделя принесла облегчение. Острая боль притупилась, сменившись глухой, ноющей пустотой. Дышать стало чуть легче. Он больше не вздрагивал, когда в поле зрения мелькала кожаная куртка. На четвёртой неделе это стало… привычно. Новый порядок вещей. Утро — школа, где он не смотрит в ту сторону. День — уроки, где он не слышит тот голос. Вечер — работа или пустой дом. Рутина. Предсказуемость. Безопасность. К пятой неделе казалось, всё стёрлось. Как будто тот парень с голубо-серыми глазами и ядовитой ухмылкой был всего лишь ярким, кошмарным сном, от которого остались лишь бледные шрамы на душе да редкие, смутные воспоминания, всплывающие в самые неподходящие моменты — когда он видел кого-то с похожей походкой, или чувствовал в толпе запах дешёвого одеколона, смешанного с сигаретами. Стив последовал совету Робин. Чтобы выбраться из ада, нужно перестать его строить. Он сложил своё оружие. Перестал ловить взгляды, перестал подстраивать походку, перестал носить эти дурацкие короткие куртки. Он вёл себя так, будто Билли Харгров больше не существовало. И, казалось, Билли поступил так же. Словно он тоже услышал этот не произнесённый вслух совет и принял его. Стив больше не чувствовал на себе его сверлящего взгляда. Не улавливал в воздухе его запаха, даже когда тот проходил где-то близко. Не слышал его голоса, обращённого к кому-то другому. Так и должно быть. Так и должно быть. Это была победа. Выход из игры. Прекращение войны. Но почему же тогда это ощущалось не как освобождение, а как ампутация? Не как заживление раны, а как удаление органа, который, оказывается, хоть и был больным, но всё же качал кровь, давал жизнь. Это не была печаль. Не тоска. Стив не скучал по Билли. Он скучал по… ощущению. По тому электрическому заряду, что пробегал по коже при каждой встрече взглядом. По адреналину, сладкому и горькому, что закипал в крови перед схваткой. По той лихорадочной, животной ярости, которая делала каждый день острым, значимым, живым. С Билли, даже в самые ужасные моменты, он чувствовал себя важным. Центром чьей-то вселенной, даже если эта вселенная была построена на ненависти. Он был целью, вызовом, противником, призом. А теперь… теперь он снова ощутил свою ничтожность во всей её полноте. Павший король без королевства. Сын для родителей, которые появлялись дома всё реже, их звонки становились всё короче. Друг? У него была Робин. И всё. Дастин, Лукас, Макс — они были хорошими ребятами, но это были дети. Их мир вращался вокруг своих, других осей. А он был в нём странным, немного грустным взрослым, который иногда давал подвезти или советы. И эта тупая работа. Эта дурацкая матроска. Это мороженое. Всё это было таким… плоским. Безвкусным. Без запаха, без жара, без опасности. Он ходил по жизни, как по крашеному картону, и с ужасом понимал, что та война, тот ад были самым ярким, самым настоящим, что с ним случалось за последний год. Он сидел за обеденным столом в школьной столовой, один. Перед ним — недоеденный сэндвич, стакан с водой. Он смотрел в большое грязное окно, за которым копошилась серая апрельская слякоть, и думал ровно ни о чём. Мысли были такими же мутными и бесцветными, как погода за стеклом. И тут — БАХ! Звонкий, резкий удар о пластик. На его стол, прямо перед его сэндвичем, приземлился чужой поднос. На нём — тарелка с чем-то неопределённо коричневым, гора картошки фри и банка колы. Стив медленно, как будто во сне, поднял взгляд. Билли Харгров опускался на стул напротив него. Не спрашивая. Не глядя на него. Просто садился, как будто так и было заведено. Он был в своей обычной чёрной футболке, кожаной куртке накинута на плечи. Волосы были идеально уложены. Он взял несколько картофелин фри, сунул их в рот и начал жевать, уставившись куда-то в пространство над левым плечом Стива, его челюсть работала методично, почти механически. Время замерло. Шум столовой — гул голосов, звон посуды — отступил куда-то далеко, превратившись в белый шум. Стив мог слышать только хруст картошки во рту у Билли и собственное сердце, которое вдруг сорвалось с привычного, скучного ритма и заколотилось с силой, от которой закружилась голова. Он ощутил всё сразу. Запах — тот самый, проклятый и знакомый: сигареты, влажная кожа, дешёвый дезодорант, мужской пот. Присутствие — массивное, заряженное, заполнившее собой всё пространство за маленьким столом. И взгляд… нет, Билли на него не смотрел. Но само его сидение здесь было взглядом. Вызовом. Нарушением всех неписаных правил последних трёх месяцев. Стив нахмурился. Не от злости. От когнитивного диссонанса. Его мозг отказывался обрабатывать эту информацию. — Что… что ты делаешь? — его голос прозвучал хрипло, глухо, будто он давно не пользовался им. Билли наконец перевёл на него глаза. В них не было ни прежней ярости, ни издевки, ни той странной страсти из душа. Они были… плоскими. Голубыми и пустыми, как два куска льда. Он проглотил картошку, отпил из банки колы и ответил, не меняя выражения лица: — Заткнись. Всё. Ни объяснений. Ни угроз. Ни насмешек. Просто приказ, произнесённый с такой же естественностью, как если бы он попросил передать соль. И в этот момент, против всей логики, против всей воли, сквозь слои недоумения, шока и застарелой злости… кажется, Стив улыбнулся. Это не была широкая, счастливая улыбка. Это было крошечное, почти невидимое движение уголков губ. Спазм, судорога лица, рождённая чистым, неразбавленным абсурдом ситуации. После трёх месяцев ледяного игнорирования, после всех попыток забыть, после этой выстраданной, скучной пустоты… Билли Харгров просто сел за его стол и сказал «заткнись». И в этом безумном, идиотском жесте не было ни капли той прежней, сложной игры. Не было попыток доминировать, унизить, переиграть. Была лишь… констатация. «Я здесь. Ты здесь. И помалкивай». Стив не засмеялся. Он даже не покачал головой. Он просто позволил этой призрачной улыбке мелькнуть и исчезнуть, а затем медленно опустил взгляд на свой недоеденный сэндвич. Он больше не смотрел в окно. Он сидел и слушал, как Билли хрустит картошкой фри, как шумит кровь в его собственных ушах, как странно, непривычно громко бьётся его сердце. Тишина между ними за столом была новой. Не враждебной. Не заряженной сексуальным напряжением. Она была… выжидательной. Как будто оба ждали, что скажет другой, но при этом оба знали, что говорить нечего. Все слова уже были сказаны на той январской парковке. Осталось только это — сидение за одним столом. Нарушение нейтралитета. Молчаливое признание, что Великая Тишина закончилась. Не потому, что они что-то решили. А просто потому, что один из них устал от неё. И Стив, сидя в этой новой, странной тишине, вдруг понял, что дышит полной грудью впервые за три месяца. Плоский картонный мир вокруг снова обрёл глубину, запахи, текстуры. Он снова чувствовал. Что именно — он не знал. Но это было лучше, чем ничего. Слова сорвались с губ Стива прежде, чем он успел их обдумать. Они прозвучали в новой, странной тишине, окутавшей их столик, как глупый, бытовой снаряд, выпущенный наугад. — Картошка здесь отвратительна. Он сказал это, глядя на свою тарелку, на этот недоеденный, уже остывший сэндвич. Голос его был ровным, без интонации, как констатация погодного факта. Не вызов. Не попытка начать разговор. Просто… заполнение пустоты. Первое, что пришло в голову, когда мозг, ошеломлённый самим фактом присутствия Билли, попытался вернуться к чему-то знакомому, к чему-то, что не имело отношения к войне, к ненависти, к этой невыносимой близости-дальности последних месяцев. Билли перестал жевать. На секунду. Потом снова отправил в рот очередную порцию жёлтых, жирных ломтиков, хрустнул ими громко, нарочито, и проглотил. Его взгляд скользнул по лицу Стива, но не задержался. Он уставился куда-то в пространство между их столами, его лицо оставалось непроницаемым, тем же каменным маской, что и в момент его появления. — Отвратительная, — согласился он наконец, его голос был низким, беззвучно резонирующим в шуме столовой. — Как и всё в этом дерьмовом месте. И всё. Пауза. Стив ждал продолжения — колкости, оскорбления, чего-то. Но ничего не последовало. Билли просто продолжал есть свою отвратительную картошку, как будто только что обменялись мнениями о качестве школьного питания, а не молчаливой враждой три месяца. Стив потянулся к своему стакану с водой, сделал глоток. Вода была тёплой, безвкусной. — Погода говно, — пробормотал он себе под нос, больше в пространство, чем обращаясь к кому-то. — Весна в Хоукинсе, — отозвался Билли, не глядя, отламывая кусок чего-то коричневого на своей тарелке вилкой. — Дождь, слякоть, и пахнет гниющими листьями, которые никто не убрал с осени. Ещё одна пауза. Стив отодвинул свой сэндвич. Аппетит пропал. Но уходить ему не хотелось. Было что-то гипнотическое в этой ситуации. В этой абсолютно идиотской, бессмысленной беседе ни о чём. Как будто они оба проверяли почву. Пробовали на вкус новые, незнакомые воды, в которых не было ни яда прошлого, ни ледяного молчания недавнего. — Машину мыл в субботу, — сказал Стив, глядя на свои руки. — Всю грязь отлепил. Потратил два часа. Билли хмыкнул. Коротко, беззвучно. — Я свою не мыл. Пусть ржавеет. Всё равно скоро сгниёт. — Удивительно, что она ещё ездит, — не удержался Стив, и в его голосе прокралась знакомая, лёгкая, почти забытая издёвка. Но не злая. Скорее… констатация. Билли наконец поднял на него глаза. В его голубых, ледяных глазах мелькнула искорка чего-то — не гнева, не привычной злобы. Что-то вроде… усталого признания. — Крепкая штука. Как и некоторые идиоты. Он не уточнил, кого имел в виду. Стив предпочёл не спрашивать. Он просто кивнул, как будто это было разумное замечание о надёжности американского автопрома. Они сидели так ещё несколько минут. Молчали. Ели — вернее, Билли ел, а Стив делал вид, что пьёт воду. Звуки столовой постепенно возвращались из белого шума, становясь различимыми: смех, звон тарелок, чей-то спор о домашнем задании. Никто, казалось, не обращал на них особого внимания. Два парня за одним столом — ничего необычного. Только они сами знали, какая сюрреалистичная картина разворачивалась на этом квадратном метре линолеума. — Куда собрался после школы? — спросил вдруг Стив. Сам удивился своему вопросу. Билли пожал одним плечом. — Не знаю. Поеду, наверное, куда-нибудь. Побездельничать. А ты? В своё мороженое царство? — Смена завтра, так что нет — ответил Стив. — По этому… ничего. Он хотел добавить «сидеть дома», но остановился. Это звучало слишком жалко. Билли ничего не сказал. Просто доел последнюю картофелину, отпил из банки до дна и поставил её на поднос с глухим стуком. Он вытер руки о бумажную салфетку, скомкал её и швырнул на тарелку. Потом откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, и впервые за весь этот сюрреалистичный обед пристально посмотрел на Стива. Этот взгляд был другим. Не прежним, сверлящим, оценивающим, полным ненависти или желания. Он был… изучающим. Как будто Билли впервые видел его без всех этих наслоений вражды и игры. Видел просто парня за столом, который тоже считает картошку отвратительной. Стив выдержал этот взгляд. Не отвёл глаз. Внутри всё замерло, но не от страха. От ожидания. Чего? — Ладно, — наконец сказал Билли, и это слово прозвучало как точка. Он поднялся, взял свой поднос. — Увидимся, Харрингтон. Он не стал ждать ответа. Просто развернулся и пошёл прочь, растворившись в толпе, направляющейся к конвейеру с грязной посудой. Стив остался сидеть. Он смотрел на пустое место напротив, где только что сидел Билли, где на пластиковой поверхности стола осталось жирное пятно от его подноса. Он смотрел и не мог понять, что только что произошло. Это был не мир. Не перемирие. Не возобновление игры. Это было… перемирие другого рода. Перемирие в быту. Они поговорили ни о чём. Обменялись парой абсолютно пустых, бытовых фраз. И в этой пустоте не было ни ненависти, ни влечения. Не было ничего, кроме двух людей, уставших от собственной войны и просто… сидящих за одним столом. И самое странное — мир не заиграл яркими красками, но он перестал быть плоским картоном. В нём снова появилась текстура. Пусть и серая, и слякотная, и пахнущая отвратительной жареной картошка. Он медленно собрал свои вещи, выкинул недоеденный сэндвич. Идя по коридору, он почувствовал, как на его губах снова играет та самая, призрачная, почти невидимая улыбка. Не от счастья. От абсурда. От понимания, что их бесконечная, уродливая история, возможно, вступила в новую, совершенно невообразимую главу. Главу, в которой они могли просто говорить о погоде. И в этом было что-то такое чудовищно простое и сложное одновременно, что голова шла кругом. Он не знал, что будет дальше. Повторится ли это? Или Билли снова растворится в небытии на три месяца? Но сейчас, в этот момент, ему было достаточно того, что картошка была отвратительной, погода — говном, а в мире снова появилась какая-то, пусть и очень странная, точка отсчёта. Понедельник. Школьная столовая пахла понедельником — тушёной капустой, унынием и свежей порцией недельных страданий. Стив уже сидел за своим привычным, одиноким столиком у окна, механически перебирая вилкой что-то бежевое на тарелке. Он не ждал. После той странной пятницы он не позволил себе надеяться или строить догадки. Это было единичное событие. Аномалия. Как падение метеорита в собственный огород — шокирующе, но, скорее всего, больше не повторится. Поэтому, когда рядом с его подносом с глухим стуком приземлился другой, знакомый уже по звуку, Стив даже не вздрогнул. Он просто медленно поднял глаза. Билли опускался на стул напротив, с тем же отсутствующим, каменным выражением лица. На нём была другая футболка, но та же кожаная куртка, накинутая на плечи, словно вторая кожа. Он не поздоровался. Не кивнул. Просто взял свою вилку и начал есть, уставившись куда-то в пространство между ними. Стив молча наблюдал за ним несколько секунд. Потом вернулся к своей еде. Тишина была уже не такой оглушительной, как в пятницу. В ней появилась… привычка? Нет, не привычка. Признание факта. Факта того, что это, возможно, новая, причудливая норма. — Опять эта хуйня с подливкой, — пробормотал Билли, не отрываясь от тарелки, тыча вилкой в неаппетитное месиво. — Похоже на то, чем кормят собак в приюте. —Зато питательно, — отозвался Стив, и в его голосе прозвучала та же плоская, бытовая интонация. — Говорит табличка калорий на раздаче. — Табличку эту писал идиот, — парировал Билли. — Или садист. Ещё одна пауза. Но она уже не была неловкой. Она была… наполненной. Наполненной этим глупым, бессмысленным обменом репликами о школьной еде. — Вчера на стоянке у тц видел, как Фергусонов пытался вписаться в девятку, — сказал Стив, вспомнив случайно мелькнувшую вчера картину. — Еле влез. Дверью задел соседнюю тачку. Билли фыркнул — коротко, почти неслышно. — Фергусонов — мудак. У него руки из жопы растут. Должен на велике ездить, а не за руль садиться. — Зато уверен в себе, — заметил Стив, и в его голосе снова прокралась знакомая, лёгкая издёвка, но лишённая прежней язвительности. — Как танк. — Танк бы его раздавил, — мрачно констатировал Билли. — И правильно бы сделал. Они доели в молчании ещё пару минут. Шум столовой был для них теперь просто фоном, белым шумом, оттеняющим их маленький, абсурдный островок нейтралитета. И тут Билли, отодвинув тарелку, поднял на Стива взгляд. В этот раз он смотрел прямо, пристально. Не изучающе, как в прошлый раз. Скорее… с искренним, немым недоумением. — Слушай, Харрингтон, — начал он, и его голос был таким же ровным, но в нём появилась нотка чего-то, что Стив не мог идентифицировать. — Ответь мне честно. Без своего… умничанья. Ты… ну… с этими малявками. С Уиллером, с Хендерсоном… С моей сестрой. Какого хрена? Вопрос повис в воздухе. Не как вызов. Не как насмешка. Как реальный вопрос человека, который действительно не понимает. Билли даже слегка наклонился вперёд, его брови были чуть сведены, в глазах — чистое, незамутнённое злорадством или гневом любопытство. Стив отложил вилку. Он обдумывал ответ. Не привычную отмазку или колкость. А честный ответ. Потому что в тоне Билли не было ничего, что требовало бы защищаться или нападать. — Потому что они не малявки, — наконец сказал он, и его голос звучал тише, но увереннее. — Не в том смысле, в каком ты подумал. Билли ждал, не перебивая. — Они… самые умные люди во всём Хоукинсе, — продолжил Стив, глядя куда-то мимо Билли, в окно, на слякотный двор. — Не по оценкам. Хотя и по ним тоже. А по… по тому, как они мыслят. Уилер… он как компьютер. Видит связи там, где другие видят хаос. Может разобрать что угодно на части и собрать обратно в голове. Хендерсон… — Стив чуть улыбнулся, — он ходячая энциклопедия всего на свете. От D&D до квантовой физики. И при этом у него… нет этого дерьмового снобизма, как у умников из научного клуба. Он просто знает. И рад поделиться. А Макс… — он запнулся, встретив холодный взгляд Билли при упоминании сестры, но продолжил, — она не такая, как они. Она… злая. Умная злая. Видит людей насквозь. И не боится говорить то, что думает. Даже если это больно. Он замолчал, собираясь с мыслями. — А главное… они честные. С ними не надо притворяться. Не надо строить из себя крутого парня или бывшего короля. Они знают, кто я на самом деле. Видели меня… в самых дерьмовых ситуациях. И не отвернулись. — Он посмотрел прямо на Билли. — После всего, что было… это дорогого стоит. Найти людей, которые не смотрят на тебя свысока и не ждут, что ты будешь соответствовать какому-то образу. Они просто… принимают. Со всеми моими косяками. Он закончил и ждал реакции. Ожидал усмешки, ядовитого комментария о том, что он скатился до общения с детсадовцами. Но Билли просто сидел и смотрел на него. Его лицо было непроницаемым, но в глазах что-то происходило. Не гнев. Не презрение. Что-то вроде… медленного осознания. Как будто он впервые рассматривал кусок головоломки, который раньше просто отшвыривал как ненужный. — Честные, — повторил он наконец, и это было не вопросом, а эхом. Он откинулся на спинку стула, его взгляд стал расфокусированным. — Хз. Не встречал таких. — Потому что ты всех либо ломаешь, либо отталкиваешь, — спокойно, без обвинения, констатировал Стив. — Или они сами от тебя бегут. Билли резко перевёл на него взгляд. В нём на секунду вспыхнула знакомая вспышка опасности, но тут же погасла, сменившись той же усталой, каменной маской. — Может, и так, — пробормотал он, больше себе под нос. Потом поднялся, взял свой поднос. — Ладно. Увидимся. И снова он ушёл, не дожидаясь ответа, растворившись в толпе. Стив остался сидеть, переваривая не только свой обед, но и этот разговор. Билли спросил. Искренне спросил. И он, Стив, ответил честно. Без бравады, без защитных стен. И Билли… принял это. Не атаковал. Не высмеял. Просто… услышал. Это было ново. Это было страннее, чем любая их драка или поцелуй. Потому что это было почти… человечно. Общение двух людей, которые видят друг в друге не только врага или объект вожделения, а… сложную, повреждённую личность, у которой, оказывается, есть свои причины, свои привязанности. Стив вышел из столовой, и на душе у него было странно спокойно. Мир не перевернулся. Война не закончилась. Но в её ландшафте появилась новая, непонятная территория — территория разговора. Территория, где можно было говорить о картошке, о плохих водителях и даже о друзьях. И где тебя, возможно, даже услышат. Он не знал, что это значило. Не знал, куда это ведёт. Но одно он знал точно: это было куда менее одиноко, чем та ледяная пустота последних трёх месяцев. И, возможно, куда менее разрушительно, чем их прежние схватки. Это было просто… присутствие. Молчаливое, странное, но присутствие. Вторник. Стив уже не удивлялся, когда поднос Билли со знакомым стуком приземлялся напротив. Это становилось ритуалом. Странным, немым, но ритуалом. Сегодня Билли принёс не кашу с подливкой, а два куска пиццы, подозрительно похожей на картон, но всё же пахнущей сыром и томатами. Он отодвинул один кусок в сторону, как будто оставляя место, и принялся за свой, не глядя на Стива. — Пицца, — констатировал Стив, разламывая свой собственный, купленный в буфете, сэндвич. — Смело. — Риск — благородное дело, — парировал Билли, откусывая. Его лицо скривилось. — Блять, вкус как у подошвы. Но горячая подошва. Стив фыркнул. Не усмехнулся, а именно фыркнул — короткий, непроизвольный звук, вырвавшийся из носа. Билли услышал. Он поднял на него глаза, и в его обычно каменных глазах мелькнула искра — не злорадства, а чего-то вроде… понимающего отвращения к общей участи. — В прошлый раз, помнится, ты сравнивал с собачьим кормом, — напомнил Стив. — Собачий корм, возможно, питательнее, — задумчиво сказал Билли, разглядывая свой кусок. — По крайней мере, в нём белок. Небольшая пауза. Но не неловкая. Скорее, пауза для жевания. — В Калифорнии, — начал Билли вдруг, глядя куда-то поверх головы Стива, будто видя не грязные стены столовой, а что-то другое, — на пляже в Санта-Круз… там были ларьки с тако. Рыбные. Свежие, только что пойманные. И лимоном. И какая-то острая хуйня, от которой язык немел. Стив перестал жевать. Он слушал. Не просто из вежливости. Он слушал, как самую важную вещь на свете. Потому что Билли Харгров делился воспоминанием. Не хвастался. Не бравировал. Просто… рассказывал. И это было невероятно. — А ещё там… серфинг, — продолжил Билли, его голос стал чуть тише, как будто он боялся спугнуть это воспоминание. — Я учился. Мама… она подобрала мне инструктора-чувака, старого хиппи. У него была доска, вся в воске и царапинах. Он говорил: «Поймай волну, малыш, поймай её, и она унесёт тебя от всего». — Билли на секунду замолчал, его пальцы сжали край подноса. — Сначала боялся. Вода холодная, волны бьют так, что лёгкие выплюнешь. Но потом… когда встаёшь… и ты едешь. И шум, и ветер, и солнце… и ты ничего не контролируешь, только балансируешь. И это… это была свобода. Настоящая. Он закончил и резко отхлебнул из своей банки с колой, как будто смывая с себя слабость этих слов. Его взгляд вернулся в настоящее, к Стиву, и в нём было что-то уязвимое, почти испуганное — как будто он только что выставил напоказ шрам и ждал, что в него ткнут пальцем. Стив не ткнул. Он просто кивнул, медленно. — Похоже на крутое чувство, — сказал он просто. И это было искренне. Он сам хотел что-то сказать. Рассказать о том, как в детстве его возили на озеро Мичиган, и он тоже пытался встать на доску для виндсёрфинга отца, и постоянно падал, и вода там была не солёная, а пресная и пахла тиной. Или о том, как он с отцом однажды собирал модель гоночной машины, и у них ничего не получалось склеить, и они в итоге поругались. Что-то своё, незначительное, но своё. Чтобы продолжить этот хрупкий, новый обмен. Но он не успел. Тень упала на их стол. Не метафорически. Реальная тень от чьего-то тела, перекрывшая тусклый свет люминесцентных ламп. Стив поднял глаза. Крисс. Бывший друг Стива, вернее, один из его бывшей свиты, тех, кто исчез, как дым, после его падения с трона. Теперь он был частью новой обоймы Билли — не друг, точно, но шестёрка, тень, прихвостень. Парень с нагловатым лицом и пустыми глазами. Крисс смотрел не на Стива. Он смотрел на Билли. Его лицо выражало смесь недоумения и зарождающегося недовольства. — Эй, Билли, — начал Крисс, его голос звучал слишком громко для этой тихой зоны их столика. — Что за дела? Ты в пятницу с ним сидел, ладно, подумали, может, вы поговорить хотели, выяснить что-то. Но ты уже третий раз… Какого чёрта ты с Харрингтоном сидишь? Слова повисли в воздухе, грубые и невежественные. Стив почувствовал, как по его спине пробежала волна старой, знакомой злости. Злости не столько на самого Криса, сколько на этот тон — как будто он, Стив, был пустым местом, мусором, с которым не следовало соприкасаться и словно он тут не сидел. Его пальцы сжались. Он открыл рот, чтобы осадить его, бросить какую-нибудь колкость, вернуть этому выскочке его место… Но он посмотрел на Билли. И все слова застряли у него в горле. Билли не смотрел на Крисса. Он продолжал сидеть, слегка наклонившись над своим подносом, как будто ничего не слышал. Но вся его поза изменилась. Напряглась. Застыла. Это была не поза готовности к драке. Это была поза… абсолютной, леденящей неподвижности. Как у змеи перед броском. Или у хищника, заслышавшего шаги на своей территории. Потом он медленно, очень медленно поднял глаза. Не на Стива. На Крисса. Стив замер. Он видел этот взгляд раньше — в самые яростные моменты их вражды. Но сейчас в нём не было ярости. Не было даже привычной злости. В глазах Билли была смерть. Холодная, плоская, безэмоциональная пустота, обещающая не боль, не унижение, а полное, тотальное стирание. Это был взгляд на что-то не просто раздражающее, а на что-то настолько ничтожное, что оно даже не заслуживало гнева. Только исчезновения. Тишина за их столом стала вакуумной. Шум в столовой смолк. Билли, не меняя выражения лица, не отводя этого ледяного взгляда, тихо спросил: — Я ослышался? Его голос был тише шёпота, но каждый слог отдавался в тишине, как удар молотка по льду. Крисс побледнел. Он почувствовал свою ошибку, как физический удар. Его наглость сдулась, сменившись животным страхом. — Я… я просто… Билли, я имел в виду… мы просто не поняли… — «Мы»? — перебил его Билли, и его голос стал ещё тише, ещё опаснее. Он медленно, как в замедленной съёмке, поднялся со стула. Каждое его движение было плавным, контролируемым, полным нечеловеческой, сдерживаемой силы. — Кто это «мы»? И кто, блять, дал тебе право указывать мне, с кем сидеть? Крисс отступил на шаг, его глаза метались. — Нет, я не… я не указывал… просто… — Просто какая-то шавка, — закончил за него Билли, и в его голосе впервые прорвалось что-то — не ярость, а глубокое, бездонное презрение, — решила, что может лаять на моей территории и совать свой нос в мои дела? Он не кричал. Он говорил ровно, но каждое слово било, как плеть. Стив сидел, не двигаясь, заворожённый этой сценой. Он был не целью. Он был… свидетельством. Причиной. И в этом была странная, извращённая власть. Билли сделал шаг вперёд. Крисс отпрянул ещё, наткнувшись на соседний стул. Но было уже поздно. Рука Билли молнией выстрелила вперёд и вцепилась ему в воротник рубашки, сдёргивая его вниз, заставляя согнуться в неудобной, унизительной позе. — Я сейчас объясню тебе раз и навсегда. — прошипел Билли, приблизив своё лицо к лицу Крисса так близко, что тот, казалось, перестал дышать. — Что я делаю, с кем сижу, где трахаюсь и что курю — это моё, блять, личное дело. И если я ещё раз услышу от тебя или от кого-то из твоих шавок хотя бы намёк на то, что ты об этом думаешь, я тебе твои зубы через жопу вышибу. Понял? Крисс кивнул, не в силах вымолвить ни слова, его глаза были полны чистого ужаса. — А теперь, — Билли дёрнул его за воротник, — вали отсюда. И передай «вам». Чтобы не подходили. Никогда. Он оттолкнул Крисса с такой силой, что тот едва удержался на ногах, спотыкаясь, и, не оглядываясь, почти побежал прочь, растворяясь в толпе, которая уже начала оборачиваться на шум. Билли стоял, тяжело дыша, его плечи были подняты. Он смотрел вслед убегающему Криссу, и его лицо по-прежнему было каменной маской, но напряжение в нём медленно спадало. Он повернулся, сел обратно на свой стул, как будто только что не громил посланника своего же окружения. Он взял свою банку с колой, отпил, поставил её с глухим стуком. Всё это время Стив молчал. Он смотрел на Билли, и внутри него бушевали противоречивые чувства. Удовлетворение от того, что Крисс получил по заслугам? Да. Но больше — шок. Шок от той абсолютной, безжалостной лояльности, которую Билли только что продемонстрировал. Не по отношению к нему, Стиву, как к личности. А по отношению к их… пространству. К их столу. К их странному, хрупкому нейтралитету. Билли защитил его не как Стива Харрингтона, а как часть своей новой, непонятной территории, на которую никто не имел права посягать. Билли, не глядя на него, сказал: — Надоели. Шумят. Стив кивнул, хотя тот этого не видел. — Бывает. Наступило молчание. Но оно снова было другим. Теперь оно было заряжено осознанием того, что только что произошло. Границы были очерчены кровью, пусть и метафорической. Их островок нейтралитета оказался окружён не просто непониманием, а прямой враждебностью внешнего мира. И Билли только что показал, что готов эту границу защищать. Самым простым и жестоким способом. Билли доел свою пиццу, не говоря ни слова. Потом поднялся, взял поднос. — Завтра, — сказал он, не как вопрос, а как констатацию. И ушёл. Стив остался сидеть один, но чувствовал себя не одиноким. Он чувствовал себя… под защитой. Странной, опасной, абсолютно непредсказуемой защитой. И понимал, что их хрупкий мир разговоров о картошке и серфинге только что прошёл первое, настоящее испытание на прочность. И выдержал его. Пусть и ценой чужого страха. Но выдержал. Среда. Воздух в школе с утра был отравлен шёпотками. Они ползли по коридорам, как ядовитый туман, цепляясь за шкафчики, просачиваясь в классы. История о том, как Билли Харгров чуть не вырвал глотку Крису за то, что тот посмел задать вопрос о его компании за обедом, обросла за сутки дикими подробностями. Говорили, что Билли избил его прямо в столовой (неправда). Что Стив подначивал (абсолютная ложь). Что между ними теперь какой-то тайный сговор (тут уже было сложнее отрицать). Когда Стив вышел из класса после четвертого урока, он почувствовал на себе десятки глаз. Не так, как раньше — с жалостью или презрением. Сейчас в этих взглядах было жгучее, ненасытное любопытство, смешанное со страхом. Он шёл, глядя прямо перед собой, стараясь не замечать, как разговоры затихают при его приближении и возобновляются, стоит ему пройти. И тут, у поворота к столовой, он почти столкнулся с ним. Билли выходил из мужского туалета, вытирая мокрые руки о джинсы. Их взгляды встретились. Ни улыбки, ни кивка. Но и не враждебности. Просто… констатация присутствия друг друга. Билли замедлил шаг, и Стив инстинктивно подстроился. Они пошли дальше плечо к плечу, не сговариваясь, не касаясь друг друга, но их синхронные шаги отдавались гулким эхом в неожиданно притихшем коридоре. Тишина была оглушительной. Парни и девчонки, болтавшие у шкафчиков, замирали, провожая их взглядами, полными немого вопроса. Потом, когда они проходили, сзади начинался сдержанный, шипящий шёпот, как угли, на которые подули. Стив чувствовал этот шёпот на своей спине, как физическое прикосновение. Раньше бы он сжался от злости или смущения. Сейчас же в нём поднималось что-то другое — странное, почти вызывающее спокойствие. Он шёл рядом с источником всех этих пересудов. С тем, кого боялись. И в этом был свой, извращённый комфорт. Они зашли в столовую. Шёпот и здесь стал громче на секунду, потом стих, превратившись в напряжённое гудение. Они направились к раздаче, встали в очередь. Рядом с ними моментально образовалась зона отчуждения — никто не хотел стоять слишком близко. Билли взял поднос, скривившись при виде сегодняшнего «шедевра» — макарон с каким-то непонятным мясным шариком в томатной пасте, больше похожей на ржавчину. — Опять это гавно, — громко, на весь зал, констатировал он, не снижая голоса. Его слова прозвучали как выстрел в тишине. Стив, стоящий рядом, негромко, но отчётливо парировал, разглядывая подозрительные макароны: — Держу пари, мясо в этих фрикадельках видело живую корову только на картинке. Несколько человек рядом фыркнули, но сразу же притихли, оглянувшись на Билли. Тот лишь бросил взгляд на Стива, и в его глазах мелькнуло что-то вроде одобрения. — Как минимум, одна нога у неё была деревянная, — добавил он, кладя на поднос порцию с явным отвращением. Они прошли дальше, взяли по банке колы. Весь этот короткий диалог у раздачи прозвучал настолько естественно, настолько… обыденно, что это сбивало с толку ещё больше. Это было не показное братство, не демонстрация силы. Это было просто… совместное негодование по поводу отвратительной еды. Но в контексте всего, что происходило, это звучало скандально. Они пошли к их столику. Стив почувствовал, как десятки пар глаз следят за каждым их движением. Шёпот стал настолько громким, что уже не был шёпотом, а скорее гулким, многоголосым жужжанием, которое, однако, резко стихало, стоило кому-то из них повернуть голову. Они сели. Билли сразу начал есть, с тем же выражением стоического отвращения на лице, как будто выполнял долг, а не получал удовольствие. Стив же, прежде чем притронуться к еде, позволил себе оглядеться. Он медленно провёл взглядом по залу. Столы, полные людей. И все они, так или иначе, смотрели на них. Не открыто, не прямо. Украдкой, исподтишка, через плечо соседа, в отражение на витрине. Но смотрели. Это было похоже на то, как если бы в центре столовой сидели два опасных, непредсказуемых зверя, и все наблюдали, не набросятся ли они друг на друга, не разорвут ли на куски. — Блядь, — тихо, но отчётливо произнёс Стив, ковыряя вилкой в макаронах. — Как все пялятся. Билли не поднял глаз от тарелки. Он проглотил кусок, отпил колы и сказал спокойно, как будто обсуждал погоду: — Раз уж мы нарушаем все правила, то гореть мне в аду. В его голосе не было сожаления. Была констатация. Принятие. Как будто он давно смирился с этой перспективой и теперь просто ставил на этом точку. «Я нарушаю правила. Последствия — моя проблема». Стив посмотрел на него. На его опущенную голову, на напряжённые плечи под кожаной курткой. На банку колы, которую тот крутил в пальцах. Он подумал не только об этом — о совместных обедах, о сплетнях, о том, как они сейчас выглядят со стороны. Он подумал обо всём. О поцелуях, полных ненависти и боли. О драках, где они пытались уничтожить друг друга. О тех немыслимых, тёмных, интимных моментах в душе, в подсобке, в его доме. О всей этой гремучей, самоубийственной связи, которая с самого начала была обречена на осуждение, на непонимание, на ад. И тогда он ответил. Не задумываясь. Просто потому, что это была правда. — Нам, — поправил он, и его голос звучал твёрдо, без тени сомнения. — Нам гореть в аду. Он не смотрел на Билли, когда говорил это. Он смотрел на свою банку колы, на конденсат, стекающий по жестяным бокам. Но он чувствовал, как Билли замер. Как его вилка перестала двигаться. Как всё его внимание, вся его энергия сфокусировалась на этом одном слове. «Нам». Оно включало в себя всё. Не только этот обед. Всю их историю. Всю их вину. Всё их совместное, добровольное падение. Билли медленно поднял на него глаза. В его взгляде не было ни ярости, ни злорадства. Было что-то вроде… шока. Шока от этой простой, страшной солидарности. От того, что Стив не отгородился, не сказал «ты». Он сказал «мы». Взял на себя часть этой ответственности. Часть этого проклятия. Они смотрели друг на друга через стол, заваленный отвратительной едой, под прицелом сотен любопытных, осуждающих, испуганных глаз. И в этот момент на губах Стива, а потом и на губах Билли, расползлась ухмылка. Не злая. Не счастливая. Та самая, медленная, понимающая, горькая ухмылка двух соучастников преступления, которые только что признали свою общую вину перед самими собой. Билли медленно поднял свою банку с колой. Стив сделал то же самое. Они не произносили тостов. Не нужно было слов. Просто встретились жестяными банками в центре стола с тихим, но отчётливым чпоком, который, казалось, прозвучал громче любого крика в оглушительной тишине столовой. Звук звонкого удара металла о металл прокатился по залу, заставив некоторых вздрогнуть. Это был звук договора. Неписанного, невысказанного, но абсолютного. Договора о том, что они в этом вместе. В нарушении всех правил. В этом безумии. В этом предстоящем аду. Они отпили, поставили банки, и Билли снова принялся за еду, как будто ничего не произошло. Но что-то изменилось. Напряжение вокруг их стола стало другим. Теперь это было не просто любопытство к скандалу. Это было почтительное, пугливое отстранение. Они больше не были просто двумя парнями, сидящими вместе. Они были союзом. Странным, непонятным, опасным. Но союзом. Стив почувствовал, как по его спине пробежала волна тепла, не имеющая ничего общего с температурой в зале. Это было не удовольствие. Это было… принятие. Принятие собственной участи. И того, что он в ней не одинок. Он украдкой взглянул на Билли, который яростно расправлялся со своими макаронами, и впервые за долгое время подумал, что, возможно, ад — не такое уж и плохое место, если гореть там придётся не в одиночестве. Эта же среда. Физкультура. Спортзал пах старым потом, пылью и напряжением. Мистер Кларк, с выражением вечного страдания на лице, уже выстраивал схему: четыре команды, три игры. Система, знакомая до зубной боли. Обычная рутина, если бы не одно «но». Обычно эта рутина включала в себя обязательный, почти ритуальный пункт: Стив Харрингтон и Билли Харгров — в противоположных командах. Кларк делал это автоматически, как заправляет машину. Это было правилом безопасности, таким же важным, как проверка матов. Но сегодня… сегодня случился сбой в матрице. Возможно, Кларк отвлёкшись, составлял списки, думая о предстоящем счёте за отопление спортзала. Возможно, это была случайность, странная игра вероятностей. А возможно — тихий, немой вызов самому себе. Так или иначе, когда Кларк огласил составы, имена «Харрингтон» и «Харгров» прозвучали под одним и тем же буквенным обозначением — команда «К». «Красные». На секунду в зале воцарилась тишина. Не такая оглушительная, как в столовой, но ощутимая. Ребята из команды переглянулись. Некоторые нервно заёрзали. Билли, стоявший в стороне и завязывающий шнурок, на секунду замер, его пальцы остановились. Стив, поправлявший напульсник, почувствовал, как что-то ёкнуло у него в груди — не страх, а что-то вроде щекочущего предвкушения. Кларк, наконец, осознал свою ошибку. Он открыл рот, чтобы что-то поправить, но затем махнул рукой, пробормотав: «Ладно, так уж и быть. Но только если без драк. Иначе — оба на скамейку на месяц». Угроза прозвучала пусто. Все знали, что месяц на скамейке для этих двоих был бы, возможно, облегчением. Но правило было озвучено. Игра началась. Первый матч, их команда против «зелёных». Стив привык видеть Билли как препятствие, как стену, которую нужно обойти или сломать. Теперь он видел его боковым зрением как часть одного механизма. И это было… неестественно. Но и странно логично. Они месяцами изучали друг друга на этом поле. Стив знал, что Билли любит резко развернуться на левой ноге, делая вид, что побежит вправо, а затем рванёт влево. Билли знал, что Стив, получая мяч, всегда на долю секунды ищет глазами самого слабого игрока на площадке противника, чтобы передать ему, если сам зажат. Они знали сильные стороны друг друга — стремительный, почти жестокий напор Билли, и выверенную, тактическую игру Стива, его умение видеть поле. И знали слабости — импульсивность Билли, которая могла привести к потере мяча, и нерешительность Стива в силовом противостоянии. И теперь это знание стало их секретным оружием. Не против друг друга, а заодно. Первый же гол был шедевром немого взаимопонимания. Стив, зажатый двумя противниками у боковой линии, даже не глядя, швырнул мяч в, казалось бы, пустое пространство под кольцом. Туда, где за секунду до этого никого не было. Но туда уже мчался Билли, как будто он был заранее предупреждён невидимым сигналом. Он поймал мяч на лету, в прыжке обвёл ошеломлённого защитника и вколотил мяч в сетку. Всё заняло три секунды. На трибунах, где сидели те, кто не играл, кто-то ахнул. Даже Кларк перестал что-то кричать в свой свисток и просто уставился. Стив и Билли не посмотрели друг на друга. Не обменялись взглядами. Стив просто развернулся и побежал на защиту. Билли, тяжёло дыша, пошёл на свою позицию, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба. Но уголок его рта дёрнулся вверх на долю секунды. Вторая игра была против «красных». Здесь они играли уже почти как одно целое. Когда Билли шёл на прорыв, Стив инстинктивно оттягивал на себя одного из защитников, создавая пространство. Когда Стив вёл мяч, Билли блокировал его преследователя, не грубо, не фоля, а просто вставая на пути, используя своё телосложение как живую стену. Они не общались. Ни криками, ни жестами. Они просто чувствовали. Чувствовали, где будет другой в следующий момент. Потому что они сто раз видели, как другой двигается в аналогичной ситуации, только тогда это было против них. Они выиграли вторую игру с ещё более разгромным счётом. На площадке против них царила не просто растерянность, а нечто вроде суеверного страха. Это было нечестно. Эти двое, которые обычно тратили всю свою энергию и ярость на уничтожение друг друга, теперь направляли эту объединённую ярость вовне. И это было сокрушительно. Третья, финальная игра, против команды-победительницы из другого полуфинала. К этому моменту по спортзалу уже ползёл шёпот. Все — и игроки, и зрители — замерли, наблюдая за этим невозможным дуэтом. Стив и Билли двигались по площадке как два хищника, связанные невидимой нитью. Их игра была жёсткой, даже грубой, но теперь эта грубость была направлена в одну сторону. Они перехватывали передачи, которые казались неотбиваемыми, потому что один инстинктивно перекрывал один вариант, а другой — второй. Они забивали голы, которые выглядели как отрепетированные комбинации, хотя никогда ничего не репетировали. Когда финальный свисток прозвучал, зафиксировав их безоговорочную победу во всех трёх играх, в зале на секунду воцарилась гробовая тишина. Потом раздались редкие, неуверенные аплодисменты и возгласы их команды, которые всё ещё не могли поверить в происходящее. Стив стоял, опершись руками на колени, тяжело дыша. Его майка была мокрая насквозь. Адреналин бил в виски, но это был другой адреналин — не от борьбы за выживание, а от чистого, неразбавленного триумфа. От осознания того, на что они способны, когда их силы не тратятся на взаимное уничтожение. Он почувствовал, как кто-то проходит мимо него, замедляя шаг. Это был Билли. Он шёл к скамейке, его лицо было красным от напряжения, волосы прилипли ко лбу. Он не смотрел на Стива. Но когда он проходил на расстоянии вытянутой руки, его ладонь, свисавшая вдоль тела, на мгновение раскрылась и шлёпнулась о ладонь Стива, которая инстинктивно поднялась навстречу. «Дай пять». Но не то громкое, показное, с криками и улыбками, какое обычно бывает после победы. Это было быстрое, сухое, почти невидимое касание. Рука в руку на долю секунды — удар, признание, подтверждение — и немедленное расхождение. Чтобы никто не заметил. Как передают секретные записки или контрабанду под прикрытием. Звук хлопка был приглушённым, затерявшимся в общем гуле. Никто, казалось, его не уловил. Но Стив почувствовал жар от прикосновения, грубость мозолей на ладони Билли, и ту короткую, мощную вибрацию, которая прошла по его руке. Они не обменялись взглядами. Билли прошёл дальше, схватил с лавки бутылку с водой и вылил половину себе на голову. Стив медленно выпрямился и направился к своему рюкзаку. Никаких слов. Никаких улыбок. Но в этом одном, скрытном, мгновенном касании было сказано больше, чем за весь их разговор в столовой. Это было: «Да, мы это сделали». «Мы выиграли». «И это было… чертовски эффективно». И под этим — более глубокая, невысказанная мысль, которая висела в воздухе, наполненном запахом пота и победы: «Что ещё мы можем сделать вместе, если перестанем пытаться разорвать друг друга?» Стив натянул футболку, чувствуя, как его тело ноет от непривычно слаженной, а не разрушительной нагрузки. Он украдкой взглянул на Билли, который уже закуривал у открытой двери спортзала, его профиль чётко вырисовывался на фоне серого неба. Враг? Союзник? Проклятие? Или что-то новое, что не имело названия в их прежнем словаре вражды? Он не знал. На этот раз они играли в одной команде. И выиграли. И это, чёрт возьми, было лучшим чувством за последние несколько месяцев. Даже лучше, чем тот короткий, горький вкус победы в их личных, тёмных битвах. Потому что это была победа не над кем-то, а вместе с кем-то. И от этого чувства у него перехватило дыхание сильнее, чем от любого удара.