Ничья

Четверг. Школьный туалет на первом этаже, тот самый, где когда-то начиналась их изощренная пытка воздержанием. Воздух здесь всегда был одним и тем же — резкая химическая свежесть, пытающаяся, но безуспешно, перебить запах старой сантехники, сырости и тайного школьного смрада. Стив зашёл туда не для того, чтобы справить нужду. И не для того, чтобы искать встречи. Он зашёл просто… передохнуть. От сплетен, от взглядов, от этого нового, непривычного давления быть частью чего-то, что все обсуждали, но никто не понимал. Он толкнул дверь крайней кабинки, вошёл, щёлкнул замком. Прислонился лбом к прохладной металлической перегородке, закрыл глаза. Тишина здесь была условной, но хотя бы тут не было глаз. Он услышал, как внешняя дверь туалета открылась и закрылась. Тяжёлые, уверенные шаги. Знакомые. Они прошли мимо писсуаров, замедлились. Стив замер, не дыша. Он знал, что это он. Знание это было не умозрительным, а физическим — по мурашкам на коже, по лёгкому спазму где-то под рёбрами. Шаги остановились прямо перед его кабинкой. Тишина. Потом тихий, но отчётливый стук костяшками пальцев в дверь — не три резких удара, как раньше, а один, вопросительный. Стив не ответил. Он просто потянул за щеколду изнутри. Дверь открылась не сразу. Она дрогнула, будто тот, кто стоял снаружи, тоже колебался. Потом её медленно, беззвучно отодвинули. И в проёме возник Билли. Он вошёл внутрь, в тесное пространство, и закрыл дверь за спиной, не щёлкая замком, а просто притворив её. Они стояли, почти соприкасаясь, в полумраке, освещённом только узкой полоской света из-под двери. Они не смотрели друг другу в глаза сначала. Их взгляды скользили по лицу, по губам, по шее, как бы сверяя карту местности после долгой разлуки. Три дня обедов, одна совместная победа в спортзале — и целая вечность ледяного молчания до этого. И тогда Билли наклонился. Медленно. Не так, как раньше — не с яростным захватом, не с демонстративным, грубым натиском. Его движение было почти… нерешительным. Как будто он проверял разрешение. Его губы коснулись губ Стива сначала просто, почти нейтрально. Сухое, лёгкое прикосновение. И что-то в этом касании… сорвало с места все предохранители. Потому что это не было началом борьбы. Это было началом признания. Стив ответил. Не отталкивая, не кусая. Его губы разомкнулись под этим лёгким давлением, и он потянулся навстречу. И их поцелуй… он стал другим. Абсолютно. Он был медленным. Не в смысле нехватки страсти, а в смысле… внимания. Они не спешили. Они словно заново открывали друг друга. Билли водил губами по его губам, его язык скользил вдоль их линии, не стремясь сразу вторгнуться, а как бы вспоминая вкус, текстуру. Стив позволил этому случиться, его собственные губы отвечали тем же — лёгкими, почти робкими движениями, которые затем становились увереннее, но не грубее. Они не кусались. Не царапались. Их руки поднялись, но не для того, чтобы схватить, прижать, причинить боль. Ладони Билли легли на бока Стива, сквозь тонкую ткань футболки, и просто… держали. Тепло от его рук прожигало ткань. Стив, в свою очередь, запустил пальцы в волосы на затылке Билли, но не дёрнул, не потянул. Просто вцепился, как в якорь, чувствуя под пальцами мягкость и упругость мокрых от воды прядей. Поцелуй углублялся сам по себе, естественно, как дыхание. Их языки встретились не в схватке, а в странном, влажном танце, где не было победителя и побеждённого, а было только взаимное, жадное исследование. Они дышали друг в друга, и в этом дыхании была не ярость, а что-то вроде… скуки. Той самой, острой, физической скуки по этому — по близости, по теплу, по этому специфическому, гремучему заряду, который возникал только между ними, но который теперь был лишён разрушительного надрыва. Это была не нежность. Никогда не нежность. Это была жажда. Но жажда, которая наконец-то признала себя голодом, а не желанием отравиться. Билли изменил угол, его губы соскользнули на щёку Стива, на скулу, на висок. Его дыхание было горячим и сбившимся. Он прижимался к нему всем телом, и Стив чувствовал это давление не как атаку, а как потребность в контакте, в подтверждении реальности. Он сам притянул Билли ближе, его руки соскользнули с его волос на его плечи, ощущая под пальцами знакомый рельеф мышц через кожу куртки. Они целовались, как два человека, которые долго шли по пустыне и наконец нашли воду. Нет, не так. Как два человека, которые долго питались ядом и вдруг поняли, что могут просто… быть. Глупо, наивно, но в этом забвении была своя, дикая, запретная правда. Когда они наконец разомкнули губы, их лбы соприкасались. Они тяжело дышали одним и тем же спёртым, нагретым воздухом кабинки. Никто не говорил. Говорить было нечего. Все слова были бы ложью или ненужным шумом. Билли отстранился первым, но не ушёл. Он стоял, глядя на Стива в полумраке, и его глаза, обычно такие острые и насмешливые, были тёмными, нечитаемыми. На его губах, распухших от поцелуя, не было ухмылки. Было что-то вроде… растерянного вопроса. Стив смотрел в ответ. Он чувствовал, как его собственное сердце колотится, но не от адреналина опасности, а от чего-то более сложного и пугающего. Он хотел сказать что-то. Что-то вроде «что это было?» или «какого чёрта?». Но он промолчал. Потому что знал ответ. Ответ был в этом поцелуе. В его медлительности. В его жадности. В том, как они оба скучали по этому, даже когда ненавидели саму мысль об этом. Билли кивнул. Один раз. Коротко. Как будто ставя точку в этом немом диалоге. Потом он развернулся, толкнул дверь и вышел, не оглядываясь. Стив остался в кабинке, снова прислонившись к стене, пытаясь привести в порядок дыхание и мысли, которые кружились, как осенние листья в вихре. Его губы горели. Но не от боли. От памяти. От этого нового, непривычного отпечатка. Он вышел через минуту. В умывальнике никого не было. Только капала вода из недозакрученного крана. Стив подошёл к зеркалу. Его лицо было бледным, губы — отчётливо покрасневшими, влажными. В его глазах он увидел то же самое отсутствие понимания, что и в глазах Билли секунду назад. Он плеснул холодной воды в лицо. Она не помогла. Жар шёл изнутри. От этого признания. От этой скуки, которая оказалась сильнее любой ненависти. Игра изменилась снова. Теперь в ней не было даже намёка на правила. Было только это — немое, взаимное влечение, которое, похоже, никуда не делось. Оно просто… выдохлось от борьбы и теперь просилось наружу в этой новой, тихой, пугающей форме. Он вытер лицо бумажным полотенцем и вышел в коридор. Урок вот-вот должен был начаться. Нужно было идти. Но каждый его шаг отдавался эхом того поцелуя. Медленного. Другого. Словно они и правда скучали. И самое страшное было в том, что это, похоже, была правда. Пятница. Урок истории мистера Рейнольдса был монотонным гулом, фоновым шумом для бушующей внутри Стива бури. Он сидел, стараясь смотреть на доску, на сухие даты и карты, но всё его существо было сфокусировано на точке у себя за спиной. Ровно сзади себя. Он чувствовал его взгляд. Не пристальный, не сверлящий, как раньше. А просто… присутствующий. Тяжёлый, тёплый, физически ощутимый затылком, между лопаток. Это был не вызов. Это была просто… констатация. Билли там. Он смотрит. И после вчерашнего поцелуя в туалете это знание было не тревожным, а наэлектризовывающим. Каждый нерв Стива был натянут как струна, отзываясь на это молчаливое внимание. И тогда в нём что-то сорвалось. Не ярость. Не желание. Что-то другое, более тихое и настойчивое. Порыв. Потребность… зафиксировать. Ответить. Но не словами, не действием. Чем-то, что было бы между ними понятно, но неуловимо для остального мира. Его рука, почти без его ведома, потянулась к блокноту. Он вырвал чистый лист, положил его поверх учебника. Взял карандаш — обычный, школьный, НВ. Он не думал. Его пальцы действовали сами. Он начал рисовать. Не каракули. Не абстракцию. Он начал с формы. Овал, слегка вытянутый к внешнему уголку. Потом он наметил дугу — верхнее веко. Он никогда не рисовал так усердно. Каждый штрих был обдуманным, точным, будто его рукой водила не его собственная воля, а какая-то посторонняя, навязчивая память. И на удивление… получалось. Хорошо. Он рисовал левый глаз Билли. Тот, что был ближе к окну, когда тот сидел за обеденным столом. Глаз, который смотрел не прямо, а слегка вбок, в сторону, с тем привычным, полупрезрительным, полузадумчивым прищуром. Стив помнил каждую деталь. Мешочек под глазом — не синяк, а просто лёгкая, постоянная тень усталости, тем более заметная на фоне бледной кожи. Верхняя подвижная складка — чёткая, глубокая, придающая взгляду ту самую колючую резкость. Он остановился, сжав карандаш сильнее. Ресницы. Вот что было самым поразительным. У Билли они были не женственными, а… выразительными. Длинными, густыми, особенно нижние. Они отбрасывали крошечные тени на кожу под глазом, когда он смотрел вниз. Стив старательно выводил каждую, не скопом, а отдельными, лёгкими штрихами, стараясь передать их изгиб, их направление. Потом — бровь. Широкая, густая, тёмная. Он не закрашивал её сплошным пятном. Он рисовал каждый волосок, стараясь уловить их естественный беспорядок, ту самую линию излома посередине, где волоски расходились в разные стороны. Это занимало время. Время, которое он не замечал. Добавил тени. Лёгкой, почти невесомой штриховкой — под бровью, в уголке глаза, где кожа уходила вглубь глазницы. Не чтобы сделать рисунок тёмным, а чтобы «кожа» не была просто белым пятном на бумаге. Чтобы она имела объём, плоть, жизнь. Он откинулся, посмотрел. Получилось… невероятно. Похоже. До жути похоже. Но было как-то пусто. Глаз висел в пространстве листа, оторванный, инопланетный. И тогда его рука снова потянулась к бумаге. Он начал рисовать волосы. Три волнистые пряди из той самой, вечно спадающей на лоб чёлки Билли. Одна — у самого основания брови, как будто она только что соскользнула туда. Две другие — правее, около внешнего конца брови, изгибающиеся почти одинаково, но не совсем. Он рисовал их не как сплошные линии, а как совокупность отдельных штрихов, передавая лёгкую, естественную волну, игру света на тёмных прядях. Теперь глаз не висел в пустоте. Он был привязан к чему-то, к личности, к привычке. Это был уже не просто глаз. Это был его глаз. Он опустил карандаш к нижнему краю рисунка. И, не думая, вывел чётким, но не крупным почерком: «я слежу за тобой» Фраза повисла под рисунком, холодная и неизбежная, как приговор. Констатация. Ответ на тот тяжёлый взгляд у него за спиной. «Ты смотришь на меня? Знай что я это чувствую, каждой клеткой тела. Так что не думай что ты незаметен. Порыв прошёл, сменившись леденящим осознанием того, что он только что сделал. Он посмотрел на рисунок. На идеально переданную складку века. На тщательно вырисованные ресницы. На эти три прядки волос, которые он, оказывается, запомнил до изгиба. «Я мог поклясться. Нет. Не богом. Их с Билли адом, что на этом рисунке… идеальный, детализированный глаз. Глаз Билли.» Это было страшнее любой схватки. Потому что в схватке была ярость, был азарт, была боль, которую можно было понять. А здесь… здесь было знание. Тихое, внимательное, впитывающее. И он только что материализовал это знание на бумаге. Он выставил напоказ самую уязвимую часть их странной связи — то, что он изучал его. Не как врага, а как… объект бесконечного, болезненного внимания. Его пальцы сжали края листа. Он не мог оставить это так. Не мог просто положить в учебник. Это было слишком… интимно. Слишком опасно. Но и выбросить… он не мог. И тогда он начал медленно, аккуратно рвать лист. Он отрывал неровный овал вокруг рисунка, оставляя только глаз, три прядки волос и надпись внизу. Всё лишнее — поля, чистые места — отлетело, превратившись в мусор под партой. В его руках остался только этот странный, сюрреалистичный артефакт — вырванный из контекста взгляд Билли. Он скомкал его. Не сильно. Так, чтобы бумага смялась, но рисунок не размазался, не стал нечитаемым. Маленький, тёплый от его ладони комочек. Стив замер. Весь класс гудел вокруг, мистер Рейнольдс что-то бубнил про Наполеона. Взгляд на его затылке по-прежнему жёг кожу. Он не обернулся. Не посмотрел. Он просто приподнял руку, отведя её чуть назад и вбок, и кинул смятый листок через плечо. Легко, почти невесомо. Расчёт был на меткость, наработанная за годы передачи записок в классе. Комочек описал небольшую дугу и упал с тихим шуршанием точно на край парты Билли, отскочил и замер на столешнице, в сантиметре от его локтя. Стив не видел, как Билли на это отреагировал. Он тут же уставился в учебник, сделав вид, что конспектирует. Его сердце колотилось так, что, казалось, его слышно в первом ряду. Всё его тело было напряжено, ожидая… чего? Грохота перевернутой парты? Грубой руки на своём плече? Хриплого шёпота с угрозами? Но ничего не произошло. Тишина. Тягучая, бесконечная. Только голос учителя и скрип мелков. А потом, через, возможно, минуту, Стив услышал едва уловимое, но знакомое шуршание бумаги. Распрямляемой. Не разрываемой в клочья, а именно аккуратно расправляемой. И затем — абсолютная тишина. Такая, в которой, казалось, можно было услышать, как медленно, неотвратимо, сходится льдина в глазах того, кто сидит сзади. Как меняется его дыхание. Как его мозг, привыкший к простым категориям силы и слабости, ненависти и власти, пытается обработать этот немой, детализированный выстрел в тишине классной комнаты. Стив сидел неподвижно, глядя в одну точку в учебнике, не видя букв. Он только что запустил в их общий ад новую, непредсказуемую компоненту. Не поцелуй. Не удар. А рисунок. Доказательство того, что он видит. И видит слишком хорошо. И что эта война, возможно, давно перестала быть войной, а превратилась в странное, мучительное взаимное наблюдение. И теперь он бросил доказательство этого наблюдения прямо к ногам наблюдаемого. Игра снова сдвинулась. Но в какую бездну — он теперь боялся даже представить. Он видел. Ещё с того момента, как Харрингтон резко, почти судорожно, вырвал из блокнота чистый лист. Сидел прямо перед ним, этот идиот, его спина — знакомый изгиб плеч под тонкой тканью рубашки — внезапно сгорбилась, напряглась, будто его пронзило током. Билли следил за ним из-под полуопущенных век, делая вид, что смотрит в окно. Его собственный карандаш бесцельно водил по полям учебника. Он наблюдал, как Стив начал что-то рисовать. Не каракули. Не скучные конспекты. По тому, как замерла его рука, как затем последовали короткие, резкие, но удивительно точные штрихи, было ясно — он вложился. Вложился по-настоящему. Спина Стива то сгибалась низко над партой, то он откидывался назад, шумно выдыхая носом, словно от физического усилия. Однажды его левая рука взметнулась и вцепилась в собственные волосы у виска, сжав их так, будто пыталась выдавить из черепа навязчивую мысль. Потом снова сгорбился. Потом выпрямился. Вся его поза кричала о концентрации, об одержимости тем, что происходило на этом клочке бумаги. Билли чувствовал щекочущее, опасное любопытство. Что он там вырисовывает? План побега из этого ада? Карикатуру на учителя? На него самого? И вот тот момент. Стив, не оборачиваясь, резким, точным движением кинул через плечо скомканный листок. Билли даже глазом не моргнул, когда тот шлёпнулся на его парту. Его рука, лежавшая на столешнице, лишь слегка дёрнулась. Он дал записке полежать секунд десять, пока мистер Рейнольдс бормотал что-то о Ватерлоо. Потом, не спеша, кончиками пальцев подтянул её к себе. Развернул. Аккуратно расправил на столе, прижал ладонью. И мир сузился до этого листка. Сначала — просто шок от сходства. Его глаз. Левый. С тем самым, едва уловимым прищуром, который он сам никогда в зеркале так внимательно не разглядывал. Но Харрингтон разглядел. И зафиксировал. Каждую. Чёртову. Деталь. Мешочек под глазом, который был всегда, даже в детстве. Верхняя складка, которая делала его взгляд колючим. Ресницы… блять, ресницы. Кто вообще обращает внимание на ресницы? А он обратил. И нижние, которые, да, были длинные и густые. И нарисовал их. Отдельно. Бровь. Волосок к волоску. Так, будто он часами изучал её под микроскопом. И эти три прядки чёлки. Те самые, что вечно спадают на лоб. Он помнил их изгиб. Помнил. А внизу… «я слежу за тобой». Не «я ненавижу тебя». Не «боись». Не «ты мой». «Я слежу за тобой». Холодный, безличный, но от этого в тысячу раз более интимный приговор. Это было не обладание. Это было знание. И это знание было настолько точным, настолько проникающим под кожу, что у Билли на мгновение перехватило дыхание. Он почувствовал себя обнажённым. Не физически — с этим он давно смирился в их тёмных схватках. Обнажённым внутренне. Увиденным. Понятым на каком-то таком уровне, где даже не было места ненависти, только этому леденящему, хищному вниманию. Ярости не было. Было что-то другое. Глубокое, сосущее чувство под ложечкой. Что-то между унижением и… странным, извращённым восхищением. Харрингтон не просто вцепился ему в горло или в губы. Он влез ему в голову. Засел там со своим карандашом и блокнотом. И вытащил наружу часть его самого, о которой тот даже не задумывался. Билли медленно, чтобы не привлекать внимания, положил рисунок в открытый учебник. Его пальцы дрожали, но он это контролировал. Он взял другой, чистый листок из своего блокнота. Не карандаш. Ручку. И написал. Кратко. Без украшений. Потом сложил листок вдвое, ещё раз. Не комкал. Аккуратно убрал в карман своих джинс, туда, где обычно лежали сигареты. Его собственный рисунок, акт ответного вторжения, остался при нём. А это… это был ход. Следующий ход. Перемена. Столовая. Билли видел, как Стив зашёл, его взгляд был отсутствующим, блуждающим. Он стоял у раздачи, но, кажется, даже не видел еды. Он был явно в своих мыслях. Заперт в них. Вероятно, в панике от того, что он натворил. Билли подошёл бесшумно, привычно. Он всегда нравилось, как Стив узнаёт его по запаху. Не оборачиваясь. По тому, как его плечи слегка напрягались, как менялся ритм дыхания. Так было и сейчас. Стив сделал глубокий, принюхиваясь вдох и обернулся. Его глаза были немного шире обычного, в них читалась тревога, ожидание взрыва. Билли ничего не сказал. Просто протянул ему сложенный вдвое листок из кармана. Стив взял его, пальцы слегка дрогнули. Он развернул записку. Прочёл. На его лице промелькнула волна эмоций: недоумение, настороженность, лёгкий шок. — Чей это адрес? — спросил Стив, его голос был тише обычного. — Там сегодня вечеринка, — ответил Билли ровно, глядя ему прямо в глаза, не моргнув. Он видел, как Стив переваривает информацию. Как его мозг лихорадочно работает: чья вечеринка, кто будет, зачем ему, Билли, это говорить. — Меня не приглашали, — констатировал Стив, и в его голосе прозвучала не обида, а скорее проверка. Проверка мотивов. Билли позволил себе улыбнуться. Не широко. Той самой, медленной, понимающей ухмылкой, которая когда-то сводила Стива с ума от злости. — Я пригласил, — сказал он просто и развернулся, направляясь к их столику, оставив Стива стоять со запиской в руках и с целой бурей новых, ещё более сложных вопросов в голове. Он не оглядывался. Но чувствовал на себе его взгляд. Тяжёлый, изучающий, полный той самой слежки, о которой тот так красноречиво написал. Разница была лишь в том, что теперь Билли сам задал направление этому наблюдению. Он пригласил его в следующую точку их бесконечной игры. На свою территорию, но в публичном пространстве. Где можно будет наблюдать друг за другом под прикрытием шума, музыки и чужих глаз. И где, возможно, придётся отвечать на вопросы, которые задал этот дурацкий, идеально детализированный рисунок. Он сел за стол, откинулся на спинку стула и ждал. Ждал, подойдёт ли Стив. Сядет ли. И что он скажет. Игра продолжалась. Но поле боя снова сменилось. И на этот раз карту к нему нарисовал сам Стив Харрингтон. А Билли лишь указал место следующей встречи. Всё честно.