Ничья

Стив приехал на адрес, указанный в записке, с таким расчётом, чтобы оказаться чуть ли не первым. Вечеринка, судя по припаркованным у дома редким машинам и тишине из-за дверей, ещё не началась в полную силу, только готовилась к старту. Это было сознательное решение — не врываться в самую гущу, не становиться сразу центром внимания. Возможно, подсознательно он хотел проверить, действительно ли его ждут, или это какая-то изощрённая ловушка. Он постучал в дверь не слишком громко, но уверенно. Через несколько секунд дверь распахнулась, и на пороге возник парень — старшеклассник, которого Стив знал в лицо, но не по имени. Один из тех, кто крутился на периферии тусовок, стараясь быть поближе к «крутым». Его лицо выразило сначала недоумение, а затем неприкрытую наглость. — Эй, Харрингтон? — парень вытаращил глаза. — Что ты тут делаешь? — На вечеринку пришёл, — ответил Стив ровно, стараясь сохранить внешнее спокойствие, хотя внутри уже начинал закипать. — С хера ли? — парень фыркнул, оглядывая его с головы до ног с явным презрением. — Тебя никто не звал. В этот момент Стив почувствовал, как по его спине пробежала первая, острая волна унижения. Это был детский, примитивный отпор, но он бил точно в цель — в его нынешний статус изгоя из прежней касты. Его пальцы сжались в карманах джинсов. — Меня пригласили, — проговорил он сквозь чуть стиснутые зубы, уже чувствуя, как гнев придаёт его голосу металлический оттенок. — Кто, прости? — парень усмехнулся, явно наслаждаясь моментом. — Харгров, — выпалил Стив, и в тот же миг, будто по вызову, сзади раздался знакомый, рвущий тишину рёв двигателя. Он обернулся. По улице на бешеной скорости неслась тёмная фигура «Camaro». Она с визгом тормозов резко завернула на подъездную площадку, подбросив гравий, и встала в позе, блокируя собой полдороги. Дверь распахнулась, и из машины вышел Билли. Он шёл не спеша, затягиваясь сигаретой, её кончик тлел в сгущающихся сумерках красной точкой. Его кожаная куртка была расстёгнута, волосы развевались от лёгкого ветра. Он подошёл прямо к порогу, его взгляд скользнул с лица Стива на парня в дверях. В его глазах не было ни вопроса, ни злости. Было холодное, плоское ожидание доклада. — Проблемы? — спросил Билли, выпустив струйку дыма в сторону привратника. Тот, явно поежившись, но стараясь сохранить остатки бравады, кивнул в сторону Стива: — Его не приглашали. Говорит, ты… — Я пригласил, — перебил Билли, не повышая голоса. Он сделал ещё шаг вперёд, сокращая дистанцию до минимума. — Так что. Проблемы? Вопрос повис в воздухе. Он не был угрозой в привычном смысле. Это была констатация. Либо есть проблема, и тогда… А «тогда» всем было ясно. Либо проблемы нет. Парень замер, его глаза метнулись от невозмутимого лица Билли к напряжённому Стиву и обратно. Он проглотил комок в горле. — Нет, — выдавил он наконец. — Нет проблем. И поспешно отступил вглубь дома, уступая им дорогу. Билли вошёл первым, не оглядываясь, уверенный, что Стив последует. Так и произошло. Стив переступил порог, и дверь закрылась за ними, отсекая внешний мир. Но внутри у него всё горело. Напряжение было физическим, сжимало горло, сводило мышцы челюсти. Ему это не нравилось. Абсолютно. Во-первых, само унижение — этот прыщавый страж у порога, смотрящий на него, как на мусор. Во-вторых, и это было в тысячу раз хуже, — то, как Билли заступился. Снова. Это не было благородным жестом друга. Это было утверждением собственности. «Этот — мой. Моё приглашение. Моё решение. Вам тут нечего совать нос». И Стив оказался в роли этой… собственности. Вещи, которую нужно отстаивать. Пассивного объекта, за которого решают, может ли он пройти через дверь. Он стоял в прихожей, уже наполнявшейся запахом готовящегося попкорна, дешёвого пива и громкой музыки, которая вот-вот должна была грянуть. Его тело было сковано яростью, направленной одновременно на того парня, на Билли и, больше всего, на себя самого. За то, что позволил этому случиться. За то, что ему понадобилось это заступничество. Билли, тем временем, скинул куртку на ближайший стул и прошёл дальше в дом, как хозяин. Он обернулся, увидев, что Стив не двигается с места. — Чего встал? — спросил он, и в его голосе не было ни насмешки, ни раздражения. Была та же плоская интонация, что и всегда. Но сейчас она резала Стива, как нож. — Ничего, — буркнул Стив и пошёл за ним, чувствуя, как каждый его шаг отдаётся внутри глухим, невысказанным протестом. Они прошли в большую комнату, где несколько человек уже расставляли бутылки, настраивали музыку. На Стива посмотрели с тем же удивлением, что и парень у двери, но, встретив взгляд Билли, который шёл следом, тут же отводили глаза и возвращались к своим делам. Атмосфера была тяжёлой, неловкой. Билли подошёл к столу с напитками, взял две банки пива, открыл одну и протянул её Стиву. Тот взял автоматически, пальцы сжали холодный металл. — Расслабься, — сказал Билли, отхлёбывая из своей. — Они перестанут пялиться через десять минут, как напьются. — Я не из-за них, — сквозь зубы процедил Стив, не в силах сдержаться. Билли наклонил голову, изучая его. — Из-за чего тогда? Из-за того уёбка у двери? Забей. Он никто. — Не в нём дело, Билли! — Стив повысил голос, привлекая пару любопытных взглядов, которые тут же отскочили. Он понизил тон, почти прошипел: — Мне не нужно, чтобы ты за меня заступался. Как какого-то… щенка. Билли смотрел на него несколько секунд. Потом медленно, очень медленно, поставил свою банку на стол. Он сделал шаг ближе, и Стив инстинктивно выпрямился, готовясь к конфронтации. — Я заступился не за тебя, — тихо, но очень чётко произнёс Билли. Его глаза были холодными и ясными. — Я заступился за своё приглашение. Я сказал, что ты будешь. Значит, ты будешь. И если кто-то с этим не согласен — это их проблема. Не твоя. И не моя, потому что я её уже решил. Он говорил не как защитник. Он говорил как командир, разъясняющий подчинённому логику приказа. Это было даже хуже. — Я не просил тебя меня приглашать, — огрызнулся Стив, чувствуя, как ярость бьёт в виски. — Но ты приехал, — парировал Билли, и на его губах появилась та самая, знакомая, медленная ухмылка. — Значит, косвенно — просил. Теперь пей своё пиво и прекрати ныть. Ты здесь, потому что я так захотел. И сейчас ты будешь делать вид, что тебе здесь нормально, потому что я так сказал. Он снова взял свою банку, отпил и прошёл мимо Стива, оставляя того стоять со сжатыми кулаками и кипящей от бессильной злости кровью. Стив остался один, с банкой липкого, холодного пива в руке, в центре медленно наполняющегося людьми чужого дома, чувствуя себя абсолютно униженным, опустошённым и… пойманным. Пойманным в ловушку, которую он сам, в каком-то смысле, и расставил, приняв это дурацкое приглашение. Он сделал большой глоток пива, стараясь смыть горький вкус собственного унижения. Музыка стала громче. Вечеринка начиналась. А он стоял там, островок ярости в море нарастающего веселья, и понимал, что самый страшный враг на этой вечеринке — не эти смотрящие искоса парни, а тот, кто его сюда привёл. И он сам, потому что никуда отсюда не уйдёт. Игра продолжалась. Но на этот раз правила диктовал исключительно Билли Харгров. И Стиву оставалось только подчиняться или взорваться, обрушив на себя все последствия. Оба варианта казались ему в этот момент равносильным поражению. Стив стоял, прижатый спиной к прохладной стене в углу гостиной. Пиво в его руке было уже тёплым, липким, но он делал редкие, механические глотки, просто чтобы чем-то занять руки и рот. Вечеринка набирала обороты вокруг него, как приливная волна из шума, смеха, запаха пота, духов и перегара. Музыка била в уши тяжёлым басом, сливаясь с гулким рёвом голосов. Он видел знакомые лица — бывших одноклассников, людей, с которыми когда-то тусовался. Их взгляды скользили по нему, задерживались на доли секунды дольше, чем нужно, и отскакивали. Шёпоток, начавшийся у двери, теперь полз за ним по пятам, растворяясь в общем гуле, но он чувствовал его — как лёгкое, постоянное покалывание на коже. А он стоял и смотрел на Билли. Тот перемещался по комнате с той же ленивой, хищной грацией, что и всегда. Его кожаная куртка висела где-то на спинке стула, остался лишь чёрный топ, плотно облегающий торс. Он раздавал короткие кивки, обменивался парой слов, его низкий, хриплый смех иногда прорывался сквозь музыку. Он был в своей стихии. Центр притяжения. И все, казалось, забыли о странном инциденте у входа. Или сделали вид, что забыли. Потому что так хотел Билли. Стив чувствовал, как унижение, острое и жгучее, медленно переплавляется внутри него в холодную, целенаправленную ярость. Он не был «щенком». Он не был чьей-то собственностью, которую нужно защищать у двери. Каждый взгляд, украдкой брошенный в его сторону, каждый сдержанный смешок за спиной подливал масла в этот внутренний огонь. Он ненавидел этот дом, эту музыку, этих людей. Но больше всего в этот момент он ненавидел Билли Харгрова за то, что тот поставил его в эту позицию. За то, что заставил чувствовать себя благодарным за это жалкое «заступничество». За то, что теперь он, Стив, был здесь на его, Билли, условиях. И как назло, его тело, предательское и глупое, отзывалось на его присутствие. На знакомый запах — сигареты, дешёвый одеколон, чистый мужской пот, — который пробивался сквозь миазмы вечеринки. На то, как мышцы спины Билли играли под тонкой тканью, когда тот наклонялся, чтобы что-то сказать кому-то на ухо. На влажный блеск его губ, когда он отхлёбывал пиво. Это физическое осознание было таким же острым, как и злость, и от этого противоречия Стиву хотелось выть. Билли, словно чувствуя его взгляд, медленно повернул голову. Их глаза встретились через толпу, через мигающий свет гирлянд, через клубы сигаретного дыма. В глазах Билли не было вопроса. Было знание. И вызов. Тихий, немой: «Ну что? Что ты собираешься делать теперь, Харрингтон?» Стив отвёл взгляд первым. Не от страха. От необходимости собраться. Он швырнул недопитую банку в переполненное мусорное ведро и стал пробираться сквозь толпу, не к выходу — нет, бежать было бы окончательным признанием поражения — а вглубь дома. Ему нужно было пространство. Воздух. Дистанция от этого всевидящего, всеконтролирующего присутствия. Он протиснулся в узкий коридор, ведущий, судя по запаху, в сторону кухни и, возможно, в другие комнаты. Здесь было чуть тише, лишь приглушённый грохот музыки и сдавленные разговоры парочек, притулившихся в тени. Стив прошёл мимо открытой двери в переполненную кухню, где кто-то пытался сделать коктейль из всего подряд, и свернул в следующий, более тёмный коридор. В конце его виднелась приоткрытая дверь, ведущая, вероятно, в спальню или кабинет. Он толкнул дверь. Комната была небольшой, полуосвещённой только уличным фонарём за окном. Здесь пахло пылью, старыми книгами и… относительной тишиной. Стив закрыл дверь, не щёлкая замком, и прислонился к ней спиной, закрыв глаза. Грохот басов здесь был приглушённым, барабанящим где-то в стенах. Он пробыл там, может, минуту. Дышал, пытаясь прогнать из головы и уксусный вкус унижения, и сладковатый привкус ярости, и этот назойливый, физический отклик на Билли. Он снова чувствовал себя в ловушке. В ловушке, которую отчасти сам и выбрал. И тогда дверь позади него тихо отворилась, впуская внутрь клин света и шума из коридора, и тут же закрылась, отсекая и то, и другое. Стив отошел не оборачивался. Он знал. По тому, как воздух в комнате сдвинулся, сгустился. По запаху, который теперь заполнил пространство, перебивая пыль. Шаги. Неспешные. Будто хозяин проверяет владения. Они остановились в паре футов от него. — Сбежал? — раздался голос Билли. Он звучал не насмешливо, а… заинтересованно. — От тебя, — отрезал Стив, не открывая глаз. Билли фыркнул. — Зря. Я как раз подумал, что тебе тут скучно. Хотел развлечь. Стив наконец повернулся. В полумраке он видел только силуэт, широкие плечи, блеск глаз. — Твои «развлечения» меня до добра не доведут. — А моё «заступничество» уже не довело, я смотрю, — парировал Билли, и Стив услышал в его голосе ту самую, едва уловимую, но ядовитую усмешку. — Сидишь тут, дуешься, как ребёнок. — Я не дуюсь, — сквозь зубы процедил Стив, его пальцы впились в дверной косяк по бокам. — Я зол. На тебя. За этот твой… спектакль у двери. — Какой спектакль? — Билли сделал шаг вперёд. Теперь Стив видел его лицо, освещённое косым светом с улицы. Оно было спокойным, почти отрешенным. — Я просто прояснил ситуацию. Чтобы потом не было недоразумений. — Недоразумений? — Стив сдержанно фыркнул. — Били, я здесь никто. Все это видят. И ты это прекрасно знаешь. Ты притащил меня сюда, чтобы… чтобы что? Чтобы все видели, что у бывшего короля даже войти нормально не получится без твоего разрешения? Билли молчал несколько секунд, изучая его. — Тебе правда так важно, что они думают? — наконец спросил он, и в его голосе прозвучало искреннее, почти детское недоумение. — Эти… никчёмные придурки? — Мне важно, что я думаю! — вырвалось у Стива, и он не смог сдержать голос. — А я думаю, что был идиотом, когда согласился приехать. Что ты опять всё под себя подмял. Играешь в свои игры, где я просто пешка. — Пешка? — Билли повторил и вдруг рассмеялся — коротко, низко, беззвучно. — Ты, Харрингтон, самая неудобная, самая ебучая красивая пешка на свете. Которая вечно норовит превратиться в королеву и пойти своей дорогой. Он сделал ещё шаг, и теперь они стояли почти вплотную. Стив не отступил. Его злость была твёрдой почвой под ногами. — Я не хочу быть твоей пешкой. Ни в какой игре. — Тогда что ты хочешь? — спросил Билли тихо, и его голос вдруг потерял всякую насмешку. Стал серьёзным, почти грубым в своей прямолинейности. — Чего ты ждал, когда кидал мне тот рисунок? Приглашения на чай? Ты влез мне в голову с этой… хуйнёй. Показал, что видишь меня. Видишь слишком хорошо. А когда я веду тебя туда, где можно быть увиденным в ответ, ты упираешься и ноешь про унижение. Определись уже. Его слова, как всегда, били в самую суть, сдирая все оправдания. Стив замер. Да. Он кинул тот рисунок. Вызов. Молчаливый, но вызов. И теперь, когда Билли ответил своим вызовом — публичным, грубым, — он испугался. Не физически. Испугался потери контроля. Испугался, что его снова затянет в эту воронку, где правила диктует Билли. — Я не ною, — пробормотал он, но звучало это слабо. — Ноешь, — безжалостно констатировал Билли. Его рука поднялась, и Стив замер, ожидая удара, захвата. Но Билли просто положил ладонь ему на грудь, прямо над сердцем. Прикосновение было твёрдым, горячим сквозь ткань рубашки. — Чувствую, как бьётся. От злости. От того, что я прав. От того, что ты сам не знаешь, чего хочешь. Кроме того, чтобы всё было как раньше — просто и ясно: ненависть, боль, конец. Его пальцы слегка впились в грудную мышцу. — Но так уже не будет, Харрингтон. Ты сам это сломал, когда начал видеть. Так что принимай правила. Мои правила. Сегодня ты здесь, потому что я так решил. И ты останешься. И будешь улыбаться. И, может быть, даже получишь то, ради чего всё это затеял. — А что я затеял? — прошептал Стив, его голос почти потонул в гуле музыки за стеной. Билли наклонился ближе, его губы почти касались уха Стива. Его дыхание было горячим, пахло пивом и дымом. — Ты затеял продолжение, — прошипел он. — Ты затеял следующую главу. А я её просто… опубликовал. При всех. Теперь все знают, что ты мой гость. А что будет дальше… — он отстранился, и в его глазах в полумраке вспыхнул знакомый, опасный огонёк, — это уже зависит от того, перестанешь ли ты, наконец, бороться с тем, что уже давно стало фактом. Он убрал руку, развернулся и вышел из комнаты так же бесшумно, как и вошёл, оставив Стива одного в темноте, с пульсирующим отпечатком ладони на груди и с хаосом в голове. Стив стоял, глядя в закрытую дверь. Ярость никуда не делась. Но к ней теперь добавилось леденящее осознание. Билли был прав. Отчасти. Он сам начал это, с того рисунка. Он хотел… контакта. Какого-то. Даже такого извращённого. И теперь получил его в самой неудобной, публичной форме. Он глубоко вздохнул, выпрямился и потянулся к ручке двери. Бежать? Нет. Это было бы поражением. Поражением в глазах Билли и, что важнее, в своих собственных. Он вышел в коридор и направился обратно в гостиную, в самую гущу шума и чужих глаз. Его лицо было каменной маской. Он не знал, чего хочет. Но он знал, что не позволит Билли Харгрову диктовать ему, что он должен чувствовать. Даже если для этого придётся остаться на этой проклятой вечеринке и притворяться, что всё в порядке. Даже если для этого придётся снова вступить с ним в их вечную, бесконечную игру. Но на этот раз он сделает это с открытыми глазами. И с холодной, расчётливой яростью в сердце, которая была гораздо опаснее прежнего слепого гнева. Он прошёл в гостиную, нашёл на столе свежую банку пива, открыл её. И позволил себе окинуть взглядом комнату, выискивая в толпе тот самый, единственный силуэт. Стив только что принял новое, тихое решение: если он и будет пешкой, то пешкой, которая знает цену королю и готова в любой момент двинуться вперёд, чтобы стать кем-то другим. Даже если для этого придётся гореть в их общем аду. Решение пришло к Стиву внезапно, как вспышка в темноте. Простое, ясное, освобождающее. Ему похуй. Вот и всё. Конец всем этим рефлексиям, кипящей ярости, анализам и попыткам понять правила. Насрать. Абсолютно насрать. Ну да, дал сегодня Билли разочек пофорсить у двери, показать свою власть. Ну и хер с ним. Стив откинулся в сознании назад, в тот мутный архив их войны, и вытащил оттуда совсем другие картинки. Вспомнил вечеринку у себя дома, когда он притворился пьяным в стельку, и Билли, этот всегда уверенный в себе хищник, опустился перед ним на колени. Не по своей воле. По воле Стива. Отсосал ему, потому что Стив так захотел. А потом — задний двор, пальцы, сжимающие его горло, его же собственный стон, вырванный по приказу. Стив по своей прихоти доводил его до края, заставлял терять контроль, кончать со стоном, как собаку. Хах. Уголок его рта дёрнулся вверх, непроизвольно, в самом тёмном уголке души. Злорадство — тёплое, маслянистое, греющее — разлилось по его жилам, смывая остатки унижения. Кто кого на самом деле унижал? Кто кого ломал? В их извращённой бухгалтерии счёт был далеко не в пользу Билли. И это знание было острее любого алкоголя. «Ладно, — подумал Стив, глядя на мельтешащую вокруг толпу. — Раз уж я здесь, и всё равно не могу уйти, не признав поражения… то сделаю здесь то, что хочу. А хочу я набухаться в хлам». План был простым и элегантным в своей разрушительности. Перестать думать. Затопить этот внутренний диалог, эту ярость, это злорадство, всю эту гремучую смесь — чем-то внешним, химическим, неумолимым. Он начал приводить план в действие методично, почти с научным подходом. Первая порция — пиво. Не потягивание. Он опрокидывал банку залпом, чувствуя, как холодная, горькая жидкость обжигает горло и ударяет в пустой желудок. Потом ещё одна. И ещё. Промежутки между порциями сокращались. Кто-то протянул ему пластиковый стакан с чем-то цвета моторного масла — виски с колой. Стив выпил его за два больших глотка, морщась от приторной сладости, за которой тут же накатила волна терпкого, обжигающего жара. Потом нашёл бутылку с виски, уже почти пустую, и приложился к ней напрямую. Огненная струя прожгла пищевод, заставив его глаза наполниться водой, но он сглотнул, стиснув зубы. Первое время было даже весело. То самое злорадство, подогретое алкоголем, превратилось в лёгкую, показную браваду. Он улыбался, когда к нему обращались. Кивал. Отвечал односложно. Его отрешённость, подкреплённая слухами о «перемирии» с Билли и стойким запахом алкоголя, странным образом начала притягивать людей. Как мотыльков на огонь. Вокруг него, у стола с напитками, начала формироваться небольшая группка. Пара девушек, смотревших на него с любопытством, смешанным с опаской. Несколько парней, которые раньше и слова бы с ним не сказали, но теперь, видя, что Билли не проявляет агрессии, а Стив явно не в себе, решили попробовать потусоваться рядом с живой легендой падения и… странного возрождения? Стив ловил их взгляды, слышал обрывки фраз: «…с Харгровым вроде норм теперь…», «…видел, как они в спортзале…», «…он вообще в порядке?». Он не вникал. Он просто позволял шуму окутывать себя, как одеялом. Да, он снова в центре внимания. Но теперь это внимание было другим — не жалостливым, не осуждающим, а заинтригованным. Алкоголь делал его границы размытыми, а история с Билли — загадочным. Он улавливал это и мысленно, уже хмыкал: «Популярность. Набираю. Из-за перемирия с сумасшедшим. Классно». «Так. Не думать об этом», — отрезал он сам себе, чувствуя, как мысль снова пытается увести в дебри. Он налил себе ещё. Теперь уже не разбирая, что. Какой-то фруктовый джунгл-сок с водкой. Выпил. Мир начал приобретать приятные, мягкие края. Звуки стали гулкими, отдалёнными. Собственное тело стало чужим, более лёгким. Он тусовался так, может, час. Хозяин вечеринки, тот самый критин, пару раз бросал на него злобные взгляды, но, встретившись глазами с Билли (который стоял в другом конце комнаты, прислонившись к косяку, и курил, наблюдая за всем этим с непроницаемым видом), только отворачивался, стиснув зубы. Этот немой обмен взглядами Стив поймал, и ему снова захотелось злорадствовать. Видите? Он здесь. И вам ничего с этим не сделать. Потому что он так решил. Но алкоголь — вещь коварная. Первая волна эйфории, бравады и злорадства начала отступать, уступая место тяжёлой, ватной усталости. Мысли спутались, превратились в вязкую кашу. Ноги стали ватными, в голове зашумело, будто там включили неисправный вентилятор. Вечеринка была в самом разгаре — музыка гремела, люди кричали, смеялись, танцевали, — но Стив вдруг ощутил себя внутри огромного, грохочущего аквариума, где он — единственная рыба, которой не хватает воздуха. Его сильно начало клонить в сон. Не просто усталость, а сонная одурь, которая валит с ног, делает веки свинцовыми. Он попытался бороться, сделал ещё глоток чего-то тёплого и противного, но это только усилило тошноту и желание закрыть глаза. Нужно было сесть. Прилечь. Хотя бы на минуту. Он оттолкнулся от стола и, пошатываясь, начал искать укрытие. Диван в гостиной был забит обнявшимися парочками. Он потыкался в двери в коридоре — одна была заперта на ключ, из-за другой доносились приглушённые стоны и скрип пружин. Ванная… ванная была священным местом на любой вечеринке, туда сейчас стояла очередь. Занять её надолго — спровоцировать бунт. Отчаяние, тупое и пьяное, начало подползать к горлу. Всё тело ныло, мир качался. И тут его взгляд упал на кресло. Одно, одинокое, слегка потрёпанное кресло, стоявшее прямо у входной двери в прихожей. Видимо, его поставили туда для удобства, чтобы обуваться. Оно стояло в относительной тени, в стороне от основного эпицентра безумия. Полузабытое. Идеальное. Стив, почти не управляя ногами, доплёлся до него и бухнулся в него всем телом. Мягкая обивка приняла его, провалилась под его весом. Он откинул голову на спинку, и мир сузился до полоски потолка в прихожей, до приглушённого, гулкого шума из гостиной, до тусклого света бра на стене. Он боролся со сном ещё секунд десять. Мозг, залитый алкоголем, пытался проскочить последние, обрывочные мысли: «Где Билли… увидит… хрен с ним… так всем и надо…». Потом веки сомкнулись сами, как тяжёлые шторы. И кажется, как только он закрыл глаза, он уснул. Не просто задремал. Провалился в глубокий, беспробудный, алкогольный сон, где не было ни злорадства, ни унижения, ни Билли Харгрова. Сон был странным, давящим. Стив видел себя маленькой, серебристой рыбкой, запертой в огромном, мутном аквариуме. Вода была тёплой, густой, ему тяжело было двигать плавниками. Он просто висел в толще, наблюдая, как за стеклом мелькают размытые, искажённые силуэты — обрывки лиц, смеха, музыки. Потом из темноты угла аквариума к нему медленно подплыла другая рыба. Большая, тёмная, с агрессивно заострёнными плавниками. Она кружила вокруг него, а затем — шлёп! — ударила его по боку гибким, сильным хвостом. Не больно, но ощутимо. Стив-рыбка дёрнулся, попытался уплыть. Тёмная рыба настигла его. Шлёп! Ещё раз. Сильнее. И ещё. Каждый удар был отчётливее, звонче, болезненнее. Последний удар был таким сильным, что его отбросило на стекло, и он почувствовал жгучую боль в щеке. Жжение было настолько реальным, что прорвалось сквозь пелену сна. Стив ахнул и открыл глаза. Мир качнулся, поплыл. И прямо над ним, заполняя собой всё поле зрения, было лицо. Злое. Недовольное. Искажённое холодной, сдержанной яростью. Билли. Рука Билли всё ещё была поднята — ладонь была раскрыта, но пальцы были напряжены, как когти. Он только что дал ему пощёчину. Не шлепок, не затрещину, а резкий, звонкий, унизительный удар открытой ладонью по щеке. От него всё лицо горело. Стив, ещё не до конца придя в себя, сквозь алкогольный туман и остатки сна пробормотал первое, что пришло в голову, густым, заплетающимся языком: — Отвали, Харгров. И снова закрыл глаза, всем существом пытаясь вернуться в тот чёрный, безмятежный аквариум сна, где хоть и били, но хотя бы было тихо и не было этого лица. Но сон не принял его обратно. Через секунду в его голень, со всей силой, которую можно вложить в пинок ботинком, врезалось что-то твёрдое и острое. Боль, острая и яркая, пронзила мышцы, заставив его тело инстинктивно сжаться. Он снова вскрикнул, уже от боли, и глаза его распахнулись. Билли снова стоял над ним. Но теперь его лицо было ещё ближе. Он наклонился, упершись руками в подлокотники кресла, зажав Стива между собой и спинкой. Их лица разделяли теперь считанные сантиметры. Стив мог разглядеть каждую пору на его коже, тонкую сетку кровеносных сосудов в его холодных, синих глазах, которые горели теперь не просто злостью, а чем-то вроде… оскорблённого бешенства. — Встань, — прошипел Билли, и его голос был низким, хриплым, полным неумолимой команды. — Немедленно. Ты всем своим жалким, пьяным видом позоришь моё приглашение. Ты позоришь меня. Его дыхание било в лицо Стиву, пахло мятной жвачкой, пивом и чистым, неразбавленным гневом. Слова «позоришь меня» прозвучали с такой личной, задетой обидой, будто речь шла не о какой-то абстрактной репутации, а о чём-то глубоко интимном. Стив, всё ещё оглушённый болью в ноге и жжением на щеке, почувствовал, как сквозь алкогольную вату пробивается его собственная, старая, знакомая ярость. Она вспыхнула, коротко и ярко. — Ну так я только за, — с трудом выдавил он, и губы его растянулись в пьяную, вызывающую усмешку. — Чтобы тебя позорить. И прежде чем Билли успел среагировать, Стив с силой, на которую только был способен в его состоянии, оттолкнул его двумя руками прямо в лицо. Ладони ударили в скулы, в нос, откинув голову Билли назад. Это не был удар, это был грубый, отчаянный жест отторжения. Его собственные руки, совершив это, тут же обмякли, тяжело упали на его колени, как будто вся энергия разом покинула их. Билли даже не пошатнулся. Он просто медленно выпрямился, и в его глазах промелькнуло что-то окончательное. Как будто последняя нить, сдерживающая его, лопнула. Он наклонился снова, но уже не для слов. Его рука — быстрая, как молния, — впилась в шиворот футболки Стива, и с одной, мощной, почти нечеловеческой силой подняла его из кресла. Стив, оторванный от опоры, болтался в его хватке, как тряпичная кукла. И в этот момент алкогольный туман в его голове разорвался. Адреналин, острый и чистый, пронзил тело, выжигая остатки опьянения. Его мышцы напряглись, инстинкт самосохранения и ярость слились воедино. Его собственная рука взметнулась вверх и вцепилась в горло Билли. Не для убийственного удушения. Но сильно. Очень сильно. Его пальцы впились в мышцы шеи, прижимаясь к трахее. Он чувствовал под пальцами пульсацию крови, напряжение голосовых связок. Это была ответная угроза. Немая, но понятная: «Отпусти, или я буду давить». Они замерли в этом немом, яростном противостоянии посреди прихожей. Стив висел в хватке Билли, его ноги почти не касались пола, но его собственная рука на горле Билли была железной. Они дышали, выдыхая друг в лицо пар, смешанный с алкоголем и ненавистью. Никто в гостиной, казалось, не замечал этой сцены — музыка гремела, веселье продолжалось. Билли не попытался сорвать его руку. Он просто смотрел на Стива. И в его глазах ярость начала медленно трансформироваться. В них появилось нечто знакомое — то самое, хищное, одобрительное мерцание, которое всегда появлялось, когда Стив оказывал реальное сопротивление. — Вот так-то лучше, — прошипел Билли, и его голос был хриплым от давления на горло. — Хоть какая-то искра. А не это… пьяное овощное состояние. Стив ничего не ответил. Он просто давил сильнее, его пальцы белели от напряжения. Билли в ответ встряхнул его за шиворот, ударив спиной о стену рядом с креслом. Боль пронзила позвоночник, но рука Стива не ослабла. И тогда Билли сделал нечто неожиданное. Он не ударил. Не бросил. Он рванул Стива вперёд, к себе, одновременно ослабляя хватку на его футболке, но при этом наклонив свою голову. И впился ему в губы. Это был не поцелуй. Это был акт агрессии, утверждения власти, ответ на вызов. Его губы были жёсткими, безжалостными, его язык грубо вторгся в его рот, как захватчик. Но в этом, как всегда, была и та самая, гремучая, запретная страсть, которая всегда была топливом их вражды. Стив ответил. Не сразу. Его тело сначала вздрогнуло от шока, но затем его губы разомкнулись, и он ответил тем же — с той же силой, с тем же немым криком ярости и признания. Его рука на горле Билли не ослабла, он даже вдавил пальцы глубже, чувствуя, как Билли глотает воздух, но не отстраняется, а, наоборот, прижимается сильнее. Это было уродливо, болезненно, публично (пусть их и не видели в полумраке прихожей) и абсолютно неизбежно. Они сцепились в этом поцелуе-борьбе, как два зверя, которые не могут ни убить друг друга, ни отпустить. В этом не было ни капли нежности, только взаимное уничтожение и взаимное признание. Билли оторвался первым, резко, оставив Стива прислонившимся к стене, тяжело дышащим. Его губы горели, на щеке пылало пятно от пощёчины, в ноге ныла боль от пинка, а на спине отдавался удар о стену. Но в его глазах теперь был не алкогольный туман, а чистый, холодный, трезвый вызов. Билли вытер тыльной стороной ладони свои губы, его взгляд скользнул по Стиву с головы до ног. — Теперь можешь продолжать спать, — бросил он с ледяным презрением. — Ты своё уже сделал. И он развернулся и ушёл обратно в гостиную, растворившись в толпе, оставив Стива одного в прихожей, разбитого, разгорячённого, с новым синяком на душе и на теле, и с губами, которые всё ещё помнили жёсткий, яростный вкус его поцелуя. Стив медленно сполз по стене, снова оказавшись в кресле, но сон теперь бежал от него как от огня. Он сидел, глядя в пространство.