Часть 2
27 января 2026 г., 15:32
Родители Шейна отвезли его в аэропорт, хотя он настаивал, что теперь без проблем может позволить себе Lyft.
— Глупости, — сказала Юна. — Мы не увидимся многие месяцы, конечно, мы тебя отвезем.
Он сдал свою квартиру в Ванкувере в субаренду и остановился у них, в Оттаве, но рейс был до ужаса ранним, и ему совсем не хотелось заставлять всех троих так мучиться, однако отговорить ее не представлялось возможным.
Так что теперь они стояли у зоны вылета, под ровным серым небом раннего утра; след выхлопных газов висел в прохладном воздухе, а Юна суетилась вокруг Шейна.
— Все так сумбурно. Не могу поверить, что у тебя даже читки сценария не будет перед тем, как придется лететь на другой конец света. Ты взял витамины? Добавки для иммунитета? Зубной нити достаточно?
— Плотный график съемок. И мне что-то подсказывает, что в Исландии тоже есть зубная нить, мам.
— Говорят, еда там ужасная. Я читала про какую-то сушеную рыбу…
— Ты же любишь химоно, это, наверное, не сильно отличается.
Шейн не любил химоно, но и сомневался, что кейтеринг станет кормить законсервированной рыбой актеров, которым придется постоянно целоваться.
Дэвид сжал его плечо.
— У тебя все получится, сынок. Мы тобой гордимся.
— Я просто жалею, что тебе не нашли другого партнера, — сказала Юна. — Никто даже не слышал об этом Илье Розанове.
— В России о нем точно слышали — он получил «Нику» и «Золотую маску».
— Ну, может быть, — неуверенно сказала она. За ее спиной просигналило такси. — Зато ты будешь работать с Роуз Лэндри, она потрясающая, да и ты давно на нее заглядываешься…
Шейн почувствовал, как по лицу от шеи разливается жар.
— Мам…
— Что? Вы оба взрослые, и вы застрянете в Исландии вместе на многие месяцы, вдруг там что-нибудь завяжется!
— Я высоко ценю ее профессионализм, — осторожно ответил Шейн. — И только.
— Ну, конечно, ее профессионализм. Просто будь открыт к новому, вот и все, что я хочу сказать.
Дэвид встретил взгляд Шейна, в его глазах отразилось немое извинение: «просто позволь ей делать по-своему».
Шейн покачал головой, чувствуя привычное, раздражение без жара к своим родителям — к тому, как они уравновешивали друг друга и уравновешивали его. Он обнял их обоих так крепко, как не обнимал уже очень давно; когда он отстранился, у Дэвида блестели глаза, а Юна держалась скованно, как делала всегда, стараясь не заплакать.
— Позвони, когда приземлишься, — сказал Дэвид.
— И помни, если тебе понадобится что-нибудь — что угодно…
— Со мной все будет хорошо. Я вас люблю.
Он закинул рюкзак на плечо и покатил чемодан через раздвижные двери, не оглядываясь, зная, что они будут стоять там и смотреть ему вслед, пока охранник не попросит их покинуть зону отправления — еще долго после того, как он исчезнет из виду.
𓆩⟡𓆪
Шейн приземлился в Рейкьявике в два часа дня по местному времени после семнадцати часов в дороге и двух пересадок, проведенных без сна. Аэропорт был маленьким и странно уютным — светлое дерево, строгие линии. Едва соображая из-за джетлага, он прошел паспортный контроль и добрался до выдачи багажа, где его встретил мужчина с табличкой «ХОЛЛАНДЕР». — Йон, — представился он. — Я водитель. Он был ниже Шейна, коренастый, с обветренной кожей и очень светлыми голубыми глазами. Он загрузил багаж Шейна в белый микроавтобус и почти ничего не говорил следующие два с половиной часа, пока они ехали на юг, минуя виды, напоминающие инопланетные: черные лавовые поля, усеянные островками мха цвета морской пены, далекие горы, табуны лохматых исландских лошадей. Пространство вокруг было открытым и пустым — ни одного дерева на горизонте, только огромный, бесконечный мир. Примерно через час Шейн задремал и проснулся уже в уцепившемся за побережье крошечном городке, где под серым небом растянулись черные песчаные пляжи. — Вик, — объявил Йон. — А это твой дом. Домом это назвать было трудно: небольшая деревянная постройка, выкрашенная в белый цвет, с красной жестяной крышей. Из него открывался вид на черно-серый океан и пляж, исполосованный следами шин и усыпанный выброшенной на берег древесиной. Шейн вышел из микроавтобуса, потирая глаза, и его тут же накрыл порыв ледяного ветра, выбивший воздух из легких. «Ты из Канады,» — напомнил он себе, дрожа. — «Соберись, блять.» Но воздух здесь был более влажным, а ветер — злее, и Шейн втянул голову в плечи. Йон помог ему с багажом, открыл входную дверь и протянул ключи. — Продакшн-офис в городе, десять минут пешком. Мне велели передать тебе это. Он протянул конверт, кивнул и ушел. Шейн стоял в узкой прихожей, моргая, пока глаза не привыкли к более тусклому свету. По крайней мере, в доме было тепло, даже если он казался ненамного больше его квартиры в Ванкувере. Планировка жилой зоны была открытой: компактная кухня, барная стойка с двумя высокими стульями, небольшой диван напротив телевизора с игровой приставкой. Через открытую дверь виднелась пустая спальня с белыми стенами и голым матрасом, примыкающая к ней ванная — и еще одна дверь, ведущая, по всей видимости, во вторую спальню, откуда доносился чей-то — Розанова, Шейн сразу понял, что Розанова, и знал, что им предстояло делить жилье — тихий храп. Вещи Розанова были повсюду, хотя он, должно быть, приехал совсем недавно. Потертая кожаная куртка, пропахшая сигаретным дымом, висела на спинке одного из барных стульев, перед которым на стойке стояла полупустая кружка кофе. У двери — поношенные черные беговые кроссовки, на подлокотнике дивана — раскрытая книга на русском в мягкой обложке, по кухонной столешнице тянулся провод зарядки, у раковины — зубная щетка, паста и крем для кудрявых волос, а на сушилке — еще влажное полотенце. Шейн затащил чемодан в пустую спальню, бросил его у кровати и сел на голый матрас, — пружины скрипнули, — чтобы открыть конверт. Внутри было приветственное письмо, напечатанное на фирменном бланке съемочной группы, график съемок на первые две недели — блять, что за ебанина, секс-сцену в башне Дэйна они снимают самой первой?! Что за НАХУЙ, — нарисованная от руки карта Вика с отмеченными красной ручкой ключевыми местами: продакшн-офис, продуктовый магазин, несколько ресторанов. Список контактов. Внизу кто-то приписал: Пароль Wi-Fi: blacksandbeach1410 Постельное белье/полотенца в шкафу в коридоре Приветственный ужин сегодня 19:00, Отель Катла Кип Шейн посмотрел на часы, моргнув несколько раз, чтобы зрение сфокусировалось на цифрах. У него оставалось всего пара часов на отдых, прежде чем нужно будет снова выходить. Он с тоской посмотрел на матрас, чувствуя, как все тело изнывает от необходимости лечь, но встал и пошел к шкафу с бельем. Застелил кровать, аккуратно заправив простыни, затем взял полотенце и свою увесистую косметичку в ванную. На мгновение он забеспокоился, что разбудит Розанова, что начинать совместное проживание с проявления невежливости — дурной тон, но решил, что чувствует себя слишком грязным, чтобы церемониться; в ближайшее время им все равно придется привыкнуть друг к другу. Он проверил замок на смежной двери, включил душ, дождался, пока вода станет горячей, разделся и аккуратно сложил одежду в мешок для стирки, который взял с собой. Душ был маленький, но работал исправно; Шейн простоял под струями дольше, чем нужно, позволяя воде бить по плечам, пытаясь заставить тело проснуться. Выйдя из душа, он проделал весь свой успокаивающий, почти медитативный уход за кожей: мягкий очищающий гель — круговыми движениями, тоник — похлопывающими, гиалуроновая кислота, крем с церамидами, крем для глаз — аккуратно, точечно нанести безымянными пальцами, и, наконец, более плотный увлажняющий крем, чтобы защититься от сурового исландского ветра. Он почистил зубы — своей пастой — нанес средство на волосы и уставился на себя в зеркало. Выглядел он паршиво. На сон времени не оставалось, поэтому он вышел в гостиную, разогрел в микроволновке остывший кофе из кофейника и перечитал Серию 7, Сцену 9. Он еще даже не встречался с Ильей Розановым лично, а завтра будет изображать, что трахает его. Указания режиссера были лаконичными, но ясными: поцелуй — злой и отчаянный. Дэйн на коленях — господи ебаный Иисусе, меньше чем через двадцать четыре часа лицо Розанова будет у Шейна между ног, — а затем жесткая, грубая ебля у стены в башне Дэйна. Дело было не в том, что Шейн никогда не снимался в интимных сценах — он снимался, но это были поцелуи, максимум — немного возни в простынях перед тем, как потемнеет экран. Он никогда не работал с координатором интимных сцен — не было необходимости, и уж точно никогда не делал ничего подобного ни с кем, кроме женщин. Блять. Он собирался поцеловать мужчину впервые с шестнадцати лет — и это произойдет перед съемочной группой и направленными прямо ему в лицо камерами. О чем он вообще, нахуй, думал, соглашаясь на эту роль? Это будет катастрофа, он не вывезет, будет деревянным, неловким — он совершенно к этому не готов, а Шейн всегда был готов, именно это делало его хорошим актером, это был единственный известный ему способ, и… Маленький коттедж вдруг стал еще меньше, стены будто сжимались. Страницы сценария — «Дэйн опускается на колени» — поплыли перед глазами, он не мог сделать вдох… В соседней спальне, издав резкий электронный писк, сработал будильник. Шейн вскинул голову, услышал шорох, стон, а затем дверь открылась и из нее вышел Илья Розанов в одних только черных боксерах. Паническая атака Шейна прошла мгновенно, сменившись другим видом ступора — мозг просто замкнуло. На голове у Розанова творился полный бардак: кудри цвета небеленого льна сбились на одну сторону, на щеке отпечатались складки от подушки. Он выглядел измотанным, сонным, но, боже. Его тело вживую было еще более впечатляющим: крепкая грудь, невероятные кубики пресса, широкие сильные плечи. Он заметил Шейна, застывшего на диване, и лениво, сонно махнул рукой. Повернулся, чтобы взять кружку остывшего кофе со стойки, и у Шейна отвисла челюсть, потому что это было просто до охуения нелепо. Ни у кого не могло быть такой задницы. Это противоречило здравому смыслу. Тело Шейна, которое еще минуту назад было настолько вымотано, что едва держалось вертикально, оживилось с постыдным энтузиазмом. Он быстро переложил сценарий, прикрывая колени — хотя в этом уже не было необходимости, потому что Розанов унес кофе в ванную, даже не взглянув на него повторно, шлепая босыми ногами по бамбуковому полу. Шейн услышал плеск включенной воды, понял, что Розанов чистит зубы, и попытался переключить мысли на ферментированную рыбу, на пожилую женщину, сидевшую рядом с ним в самолете, на что угодно в мире, кроме идеальной задницы Ильи Розанова. Через пять минут Розанов вернулся — волосы чуть менее растрепаны, одет в джинсы и темный свитер, который он тут же спрятал под кожаной курткой. — Отель «Катла»? — спросил он, приседая у двери, чтобы обуться. — Да, — сумел выдавить Шейн. Он встал, чувствуя, как подкашиваются колени, и натянул ботинки. — Думаю, можем пройтись пешком? Должно быть недалеко. Розанов кивнул, взял телефон и ключи, затем придержал дверь. Внутрь сразу ворвался ветер — соленый, с запахом моря и водорослей. Шейн сделал вдох и вышел за ним в холодный исландский вечер. Дорога до отеля протянулась вдоль главной, и, по сути, единственной улицы. Небо потемнело до мрачного фиолетово-серого оттенка, подобно кровоподтеку, но света все еще хватало, чтобы видеть ясно. Розанов шел рядом, руки свободно болтались по бокам, и холод, казалось, его совсем не беспокоил — ну да, в России, наверное, и похуже бывает. Шейн ловил себя на том, что слишком остро ощущает расстояние между ними — примерно два фута, не позволяющие их рукам или плечам соприкоснуться. Ресторан отеля «Катла» оказался скорее буфетом, и, честно говоря, большинство блюд Шейну есть не хотелось. Если он собирался хоть насколько-то приближать свое тело (которым он раньше по праву гордился и над которым много работал) к телу Розанова, то уж точно не мог позволить себе ни булочки, ни бургеры с картошкой фри. Он выбрал какой-то жидкий суп с ягненком и корнеплодами, решив не есть картофель. Обеденный зал заполонила съемочная группа, и после тишины коттеджа и прогулки шум буквально оглушал: голоса накладывались друг на друга, звенели приборы, стулья скребли по деревянному полу. Кип заметил их сразу и замахал рукой, подзывая к столу, за которым сидел вместе со Скоттом. — Шейн, Илья, привет! Спасибо, что пришли. Шейн и Розанов уселись, пока Кип наливал им воду из стоящего на столе графина. — Слушайте, — начал Кип, слегка морщась, — я хочу извиниться сразу. Я знаю, что график, который мы вам прислали… ну, он сумасшедший. Мы лишились локации в Болгарии и вынуждены были прямо на ходу все перенести сюда. Времени до наступления полярного дня у нас немного, а бюджет… — он переглянулся со Скоттом, который вздохнул. — В общем. Завтра будет тяжело, но мы вас поддержим. Скотт отхлебнул суп и пожал плечами; Шейн, уже слегка настороженный, тоже попробовал свой. Честно говоря, было неплохо. — Начинаем в четыре утра — знаю, это жестко, — сказал он, заметив, как расширились глаза Шейна, — но у нас куча дел. У вас будет немного свободного времени перед началом съемок — закат в это время года примерно без пятнадцати девять, а для сцены в башне нам нужно ночное небо. Так что план такой: в четыре вы в продакшн-офисе, встречаетесь с Шэрон — вон она, — это наш координатор интимных сцен. Шейн обернулся и увидел приятную женщину средних лет с коротким, тронутым сединой, каре, кольцом в носу и тату-рукавами. — Она превосходна, занимается этим уже десять лет, работала над Утиным маслом, Фавориткой, Любовью по вызову. Вы полностью прочитаете и разберете все интимные сцены, запланированные на ближайшие несколько дней. Шэрон распишет каждое прикосновение, каждое движение. Где могут быть руки, где — нет. Поначалу может быть ощущение излишней формальности, но именно это обеспечивает безопасность процесса. Шейн кивнул, уткнувшись взглядом в суп и стараясь не думать о том, где будут — или не будут — руки Розанова. — После этого, — продолжил Кип, — отправляетесь в костюмерную. Я знаю, что сценарий отсылает к чему-то вроде стародавних фейри, но мы собираемся добавить нотку панк-рока. Джинсы, кожаные куртки — Илья, вот твоя куртка просто идеальна, прям то, что нужно. Потом, разумеется, примерка крыльев, а затем у вас будет немного времени отдохнуть перед гримом и укладкой. Розанов приподнял бровь и откусил большой кусок от своего бургера. Немного кетчупа осталось на нижней губе, и он машинально слизнул его; Шейн заставил себя снова посмотреть на свою тарелку. Розанов жевал какое-то время, прежде чем сказать: — Эта Шэрон… она хороша? Знает, что делает? — Прекрасна, — заверил его Скотт. — Она позаботится, чтобы вам обоим было комфортно на каждом шагу. Границы, проверка согласия — все как положено. Без вашего обоюдного согласия ничего не произойдет. Я знаю, что написано в сценарии, но мы можем подстроиться, если что-то заставит вас чувствовать себя… Он замолчал, явно испытывая неловкость, и Кип со смешком подхватил: — Да, это не порно. Каждая интимная сцена раскрывает историю и персонажей; разумеется, мы рассчитываем привлечь зрителей тем, что будет чуть пикантнее обычного… Гораздо пикантнее, — подумал Шейн. — … Но здесь намного больше глубины, особенно с такими актерами, как вы двое. К нам придут за сексом — а уйдут, пораженные величайшей историей любви. Кип окинул их вдумчивым взглядом. — Это история, которая развивается через характеры героев. Интим — ее часть, но он — далеко не все, даже не близко. Шейн кивнул, стараясь выглядеть уверенно и профессионально. Рядом Розанов методично дожевывал бургер. — Вопросы есть? — спросил Скотт, переводя взгляд с одного на другого. — Эм… — Шейн попытался придумать что-нибудь, что не выдало бы, насколько он напуган. — Насколько тяжелые крылья? — Легкие, — уверил его Кип. — Карбоновая рама — вы их почти не почувствуете. И они немного подвижны, — добавил он, загораясь. — Если напрячь лопатки, они слегка приподнимаются, так что это можно использовать в сценической работе. Шейн не глядя почувствовал, как Розанов слегка усмехнулся. — Приподнимаются. Как там говорится — это у тебя банан в крыле или ты просто рад меня видеть? — Эта фраза напрочь лишена смысла, — пробормотал Шейн, чувствуя, как щеки все равно заливает румянец. — Типа того, — рассмеялся Скотт. — Вам лучше идти — четыре утра наступит быстрее, чем кажется. Йон заедет за вами, а насчет завтрака не переживайте, кейтеринг все организует. Он встал и хлопнул их обоих по плечам. — Рекомендую выспаться. Завтра будет долгий день, но мы собираемся создавать что-то потрясающее. Шейн и Розанов направились обратно к коттеджу; небо все еще держалось за последние бледные отсветы дня, но океан уже слился с песком, превратив горизонт в огромную движущуюся тень, прорезаемую белой пеной. Раздавался размеренный и постоянный шум прибоя. — Ты уже снимался раньше? — внезапно спросил Розанов, и его голос прорезал ветер. — В откровенных сценах? Шейну скрутило живот. — Немного. Не совсем… не в таких, как эти. А ты? Розанов пожал плечами, засунув руки в карманы. — Да. Это не такая уж большая проблема. Не нервничай. — Я не нервничаю, — слишком быстро ответил Шейн — и заметил, как блеснули белые зубы, когда Розанов ухмыльнулся. — Нет? И не боишься? — Нет. — Это нормально — бояться. Первый раз всегда страшно. — Я сказал, что не боюсь. Розанов продолжил, словно Шейн вообще ничего не говорил: — Но мы актеры. Это наша работа. Все будет нормально. Шейну хотелось возразить, доказать, что он к этому готов, что Розанов его не нервирует и уж точно не пугает, но он знал, что его возражения давно уже утратили смысл. После холода улицы в коттедже было почти удушающе тепло. Розанов, не утруждая себя тем, чтобы развязать шнурки, скинул ботинки, оставив их как попало валяться на полу. Шейн долго смотрел на них, прежде чем заставил себя оставить все как есть — не поправлять их и не ставить аккуратно у двери. Он поднял взгляд и увидел, как Розанов потягивается: спина выгибается, руки тянутся вверх, край свитера задирается, обнажая полоску подтянутого живота. Он опустил руки, и они какое-то мгновение просто смотрели друг на друга. Потом он сказал: — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, — ответил Шейн так ровно, как только смог.𓆩⟡𓆪
Продакшн-офис представлял собой переоборудованное магазинное помещение, его окна были заклеены расписаниями съемочных дней и схемами расположения площадок. Внутри кто-то обустроил пространство, которое явно должно было казаться безопасным и уютным: в углу лежали напольные подушки, вдоль стены расположился диван, на столе — бутылки с водой, покрытые конденсатом, а несколько мягких ламп заменяли потолочные люминесцентные. Здесь находилась только Шэрон, и она встала, когда они вошли; на ней были черные джинсы, ботинки и что-то вроде настоящей винтажной футболки какой-то группы под распахнутой фланелевой рубашкой; и когда она улыбнулась, улыбка отразилась в ее взгляде, отчего плечи Шейна опустились на полдюйма. — Шейн, Илья, спасибо, что пришли в такую безбожную рань. — У нее был легкий британский акцент; Шейн не ожидал этого. — Я знаю, что вы, наверное, еле на ногах держитесь. В соседней комнате есть кофе и скир — это, по сути, йогурт — а еще фрукты и выпечка. Берите, а потом начнем. Шейн захватил кофе и немного фруктов и устроился на диване, подушки мякго прогнулись под ним. Розанов сел в кресло напротив, вытянув ноги, и выглядел удивительно бодро для человека, который спал всего пять часов. Шэрон подтянула складной стул так, чтобы видеть их обоих, и положила на колени папку. — Ладненько. Будет лучше, если мы будем думать о интимных сценах как о боевых — вы же не стали бы просто заставлять двух актеров драться, да? Вы поставили бы каждый удар, каждое падение, с точки зрения хореографии, чтобы все точно понимали, что и когда происходит. Мы сделаем то же самое. — Она слегка наклонилась вперед, ее теплая улыбка стала серьезной. — Все, что мы делаем сегодня и в ходе всей съемки — и я имею в виду, все — требует вашего прямого согласия. Если в какой-то момент кто-то из вас почувствует дискомфорт насчет того, что мы обсуждаем или планируем, вы скажете об этом, и мы найдем другой способ, объясняться не потребуется. Это не обсуждается. Шейн кивнул, пытаясь представить, как вообще можно не чувствовать дискомфорт все это время. Розанов отпил кофе и откусил огромный кусок миндального круассана, обсыпав крошками пол. Шейн хмуро взглянул сначала на них, потом на него, но умудрился промолчать. — Мы также введем систему цветовых сигналов: зеленый — можно продолжать, желтый — вы приближаетесь к своим границам, нужно проверить, все ли в порядке, красный — немедленно останавливаемся. Понятно? — Понятно, — сказал Шейн. Розанов поерзал в кресле, слегка усмехаясь. — Хорошая система. Я использовал ее раньше, в личных целях. Шэрон легонько рассмеялась. — Да, она довольно распространена и для, эм, личного использования. Шейн был категорически не согласен краснеть так рано утром. Ситуация норовила стать только хуже. — Отлично. Прежде чем мы перейдем к хореографии, мне нужно обсудить накладки и защитное белье. — Шэрон открыла папку и вынула фотографии и схемы. — Для сцен с имитацией орального секса или проникновения используются накладки. Для сегодняшних съемок они вам обоим понадобятся. Шейн, в момент, когда Дэйн будет на коленях, Илья на самом деле не коснется тебя. Мы выставим углы и расположение камеры так, чтобы это выглядело эротично на экране, но между вами всегда будет минимум шесть дюймов пространства. Камера не поймает этот зазор, но он будет. — Шесть дюймов? — мягко засмеялся Розанов. — Мы можем работать ближе — я снимался в таких сценах на российском телевидении. Три-четыре дюйма — более реалистично. Зрители замечают, когда актеры слишком далеко друг от друга. — Он посмотрел на Шейна. — Если только это тебя не нервирует? У Шейна сжались челюсти. — Не нервирует. — Нет? — Розанов иронично дернул бровью. — Это твой первый опыт с мужчиной, да? Нервничать — это нормально. Абсолютно нормально. — Я в порядке, — сказал Шейн, садясь ровнее. — И если четыре дюйма — лучше для кадра, меня все устраивает. Шэрон окинула их обоих беглым взглядом, выражая что-то между улыбкой и легким раздражением. — Мы определим, что лучше для кадра, пока будем заниматься постановкой, — дипломатично сказала она. — Главное, чтобы вы оба чувствовали себя комфортно, — она вытащила сценарий, щедро исписанный и обклеенный стикерами. — Для имитации проникновения у стены вы оба будете носить защитные костюмы — вроде танцевальных поясов, но более плотные. Мы также можем использовать опорные блоки между телами, для поддержания дистанции, хотя некоторые актеры предпочитают обходиться без них, если имеют опыт в такого рода сценах. — Блок не обязателен, — сказал Розанов сразу. — Я уже снимался в интимной сцене с полным контактом и могу держать правильное положение без барьера. — Он снова посмотрел на Шейна, на губах играла легкая улыбка. — Но, может, Шейну лучше будет с блоком? Если ему так комфортнее? — Не нужен мне блок, — ответил Шейн, наверное, слишком быстро. Сердце начало биться быстрее, медленно нарастала тревога, но он ни за что не позволит Розанову это заметить. — Я участвовал в боевых сценах, где необходимо так же хорошо ощущать пространство. — Боевые сцены, — повторил Розанов задумчиво. — Да, похоже. Но в боевой сцене не нужно притворяться, что тебе это нравится, — его глаза блеснули с хитринкой. — Сейчас тебе может быть сложнее. Шейн почувствовал, как тепло поднимается по шее и он проигрывает битву с румянцем спустя всего пять минут после того, как пообещал себе не краснеть. — Я профессионал. Справлюсь. — Посмотрим, — спокойно сказал Розанов, отпив кофе. Шэрон прочистила горло. — Отличный настрой у вас обоих. Ладно, так как у нас плотный график, давайте сразу перейдем к восьмому эпизоду, сцене семь, да? Вот что у меня тут есть: Дэйн толкает Финна к стене, прижимается к нему. — Я не хочу видеть, как твои руки… — зачитал Розанов из сценария, голос его понизился, в нем появилась опасная двусмысленность и злость, острая, как лезвие, Шейн невольно сжал руку на бедре. — …Сжимают меч. Шэрон сухо прочитала: — Дэйн удерживает одну руку Финна над его головой, резко толкается бедрами. — Я больше никогда не желаю видеть твои крылья… — низким, глухим голосом пророкотал Розанов. — Крылья Финна начинают дрожать, сигнализируя о возбуждении. И, полагаю, позже в CGI добавят ледяной туман. — Прекрасно, — пробормотал Шейн, а Розанов хихикнул. — Ты будешь таким красивым, — сказал он насмешливо. Но сразу сменил тон, голос стал грубым. — …Сделай это. Если только это не потому, что я… сделаю так. — Потом Дэйн целует Финна в шею, далее еще кусок диалога, и у нас первый поцелуй на камеру. Давайте на этом остановимся. Шейн, у тебя был опыт съемок сцен поцелуев с представителями твоего пола? — Нет, — признался Шейн, добавив быстро: — Но поцелуй есть поцелуй, независимо от пола. — Ммм, — сказал Розанов и сдвинулся в кресле, оно слегка скрипнуло. — Техника, возможно, та же, но, эээ, вайб другой, да? С мужчиной, у двоих мужчин, она более… — Напористая? — предложила Шэрон. — Для этой сцены уж точно. Давайте попробуем. — Она встала и указала на стену. — Шейн, встань здесь, а Илья… Розанов поставил кофе на пол и встал, потянулся, — свитер снова приподнялся, обнажая часть живота и пояс его джинсов. Шейн подумывал, сможет ли он его прикончить и выйти сухим из воды. Он пересек комнату и прислонился к стене, заставив плечи расслабиться. — Илья, в сценарии сказано, что ты прижимаешь одну руку Финна над головой — можешь попробовать? Твою правую руку, Шейн? — Шейн поднял руку, ощущая, как все это нелепо. Илья подошел, не слишком близко, и положил руку на запястье Шейна, ладонь его была теплой и сухой. — Отлично. А теперь, Илья, ты берешь Финна за шею сзади — Шейн, тебе нормально? — Да, — сказал Шейн. Это был единственно верный ответ. — Насколько крепко? Покажи на себе, как тебе комфортно, чтобы тебя трогали и где. Шейн приложил руку к собственной шее. — Так нормально. Розанов изменил положение тела, слегка нахмурившись. — Сцена должна быть злой, отчаянной. Дэйн не мягок с Финном — он берет желаемое. — Он посмотрел через плечо на Шэрон. — Можно ему показать? Она кивнула. — Давай, но остановись, если Шейн скажет. Розанов подошел так близко, что Шейн ощутил тепло его тела, почувствовал запах кофе от его дыхания. Рука скользнула по шее Шейна, замерла на мгновение, затем сжала челюсть — твердо и властно. — Так? — спросил он у Шэрон, но смотря в глаза Шейну. Пульс Шейна бешено прыгал под кожей, он почувствовал, как большой палец Розанова слегка надавил сильнее. — Нормально. Губы Розанова плавно растянулись в довольной улыбке. — Отлично, — Шэрон сделала заметку. — Хорошо, выглядит убедительно. Шейн, как Финн отреагировал бы в этот момент? Сценарий не уточняет. Шейн отвел взгляд от глаз Розанова — они сегодня были скорее зелеными, чем голубыми — и попытался вспомнить свои заметки для сцены. — Финн ответил бы. Он долго сдерживался, но, раз все началось, он не станет бездействовать. Он жаждал этого. — Покажи мне, — сказала Шэрон. Шейн глубоко вдохнул и провел свободной рукой по ребрам Розанова, почувствовав, как мышцы под мягким свитером вздрогнули. — Сильнее, — сказал Розанов. — Ты не кошку гладишь. Ты заявляешь права на Дэйна. Шейн вдавил пальцы глубже, — ногти слегка зацепились за вязку, — и, притянув Розанова за бедро, ощутил, как его дыхание сбилось. — Как ощущения, Илья? — спросила Шэрон. — Нормально с таким напором? — Идеально, — сказал Розанов. Он все еще не отводил взгляда. — Отлично. Отличная работа, ребята. А теперь сам поцелуй. Его мы тоже поставим. Для широкого плана обычно начинаем с закрытого поцелуя — просто соприкосновение губ. Для крупного плана… — Закрытые рты — это для американских дневных передачек, — пренебрежительно сказал Розанов, наконец отводя взгляд от Шейна к Шэрон. — Мы продаем секс, да? Это HBO. Должно быть реалистичнее, честнее. — Мне это подходит, — сразу сказал Шейн. «Подходит» — возможно, ложь, но он не сомневался: именно этого он хочет, именно этого требует сцена. Шэрон подошла ближе, чтобы видеть их лица полностью. — Хорошо, если вы оба действительно согласны. Языки не соприкасаются, но губы приоткрыты, чтобы поцелуй выглядел более глубоким. Вы уверены, что оба на «зеленом»? — Зеленый, — сказал Шейн, слегка поднимая подбородок. — Очень зеленый, — согласился Розанов. — Ты не нервничаешь, Шейн? Точно не хочешь сначала разогреться? — Мне не нужно разогреваться, — сказал Шейн жестко. — Давайте просто сделаем это. — Такой смелый, — пробормотал Розанов, и Шейн почувствовал, как пульс подскочил под его большим пальцем. — Оке-ей, — сказала Шэрон. — Начнем с приближения. Илья, подойди так, будто собираешься поцеловать его, но остановись на дюйм от губ. Розанов наклонился так близко, что Шейн почувствовал его дыхание на своих губах. — Ты немного дрожишь, — прошептал он так тихо, что Шэрон, возможно, не услышала. — Все нормально. Это просто поцелуй. — Я не дрожу, — солгал Шейн, сжимая руку на бедре Розанова, скользя к — о, Боже — изгибу его ягодиц. — Шейн, эта физическая реакция была хорошей, — сказала Шэрон. — Очень естественно, но в следующий раз лучше спрашивай, ладно? Илья, тебе нормально? — Все в порядке. — Шейн подумал, что голос Розанова звучал слегка хрипло. — Он может делать все, что захочет. — Отлично, круто, что мы все на одной волне. Давайте поцелуемся. Помните: рот открыт, но без языка. На счет три — разойтись. Готовы? — Готов. — Готов, — сказал Розанов, и Шейну пришлось бороться с желанием закрыть глаза. — Три, два, один — вперед. Руки Розанова сжали челюсть Шейна и его запястье, прижатое над головой, а потом он поцеловал его — тепло, настойчиво, слегка приоткрытыми губами. Шейн, среагировав инстинктивно, сам открыл рот, и это было… интенсивно. Губы Розанова были мягкими, не давили слишком сильно, просто были, весьма ощутимые. Рука Шейна на его ягодице непроизвольно сжалась, притягивая ближе, и Розанов издал тихий горловой звук, электрическим импульсом взбежавший по спине Шейна. Раз, два, три… — И стоп, — сказала Шэрон. Розанов отодвинулся, опустил руки и сделал шаг назад. Губы Шейна онемели, лицо горело. — Ну что ж, — сказала Шэрон, приподняв брови. — Вижу, истории про химию между вами не были шуткой. — Шейн не знал, что она имела в виду, и страшно боялся спросить. — Как ощущения? Цветовой сигнал можно? Шейн? — Зеленый, — выдавил Шейн. — Илья? Повисла короткая пауза, и Шейн взглянул на Розанова, который смотрел куда-то в пол. — Да. Зеленый. Это было… хорошо. — Давайте попробуем чуть грубее, учитывая характер сцены. Та же процедура — рот открыт, без языка, несколько секунд, но чуть жестче, чуть злее. Действуйте, когда будете готовы. Шэрон заставляла их повторять это снова и снова, до десяти секунд, словно считала, что, чем больше будет поцелуев, тем меньше они будут обращать на них внимание. Каждый раз Розанов что-то добавлял — немного менял угол, чуть сильнее прижимался, а один раз тихо выдохнул Шейну в губы, и каждый раз Шейн отвечал ему, встречал взгляд, не собираясь уступать первым. К пятому прогону Шэрон сказала остановиться. — Отличная работа. Очень интенсивно, очень правдоподобно. Губы Шейна горели, арка купидона Розанова порозовела и припухла. Розанов облизнул губы, и Шейн машинально сделал то же самое. — Погнали дальше! Ладно, переходим к имитации фелляции. Розанов выглядел озадаченным. — Что такое… — Минет, — уточнила она. — Который Дэйн делает Финну. В этом кадре, Илья, твоей голове достанется вся тяжелая работа, ну, если мы говорим о приватности. Шейн, ты останешься в костюме, но мы наденем на тебя Хибью на всякий случай, так как придется расстегнуть тебе пуговицы. Актер, стоящий на коленях, имитирует движение. И, повторюсь, дистанция шесть-восемь дюймов считается стандартной… — Четыре дюйма, — поправил Розанов, прочистив горло и перенеся вес. — Четыре дюйма лучше. Шэрон пожала плечами. — Это немного лучше для постановки кадра, дает больше возможностей на постобработке, но необязательно. Во рту у Шейна пересохло, и он до сих пор ощущал привкус губ Розанова. — Четыре дюйма — нормально, — он откинул голову назад к стене, не осмеливаясь смотреть, как Розанов, захватив одну из подушек с пола, медленно и осторожно опустился на колени перед ним, держась на расстоянии пары футов. — Хорошо, — сказала Шэрон. — Илья, встань так, как будешь расположен в кадре. Розанов придвинулся вперед на коленях, и у Шейна перехватило дыхание, потому что внезапно Розанов оказался прямо перед ним, — на уровне его ремня, — с напряженными плечами. — Ладно. Поговорим о руках. Илья, может, обе руки на бедрах Шейна, для устойчивости? Что думаешь? Розанов потянулся вверх, его руки зависли в воздухе. — Сюда? — Его руки легко легли на бедра Шейна, передавая тепло, даже сквозь джинсы. — Шейн, может, одну руку на стену для баланса, а другую на плечо или голову Ильи? Что выберешь? Шейн посмотрел вниз; глаза Розанова были устремлены прямо перед собой, голова наклонена, а свет лампы делал его кудри золотистыми. — Волосы, — тихо сказал Шейн. Руки Розанова сжались на бедрах Шейна чуть сильнее, он глубоко вдохнул. — Все… все нормально. — Ты уверен? — спросил Шейн, и вышло мягче, чем он хотел. — Я могу… — Я сказал, что нормально. — Розанов наконец поднял глаза, и дерзкая улыбка вернулась. — Можешь потянуть, если хочешь. Что-то сжалось в груди у Шейна. — Ладно. Шэрон сделала еще несколько заметок в сценарии. — Хорошо. Теперь, Илья, ты будешь двигать головой ритмично, контролируй амплитуду, сохраняй ее небольшой. Угол съемки сделает большую часть работы. Шейн, ты — тот, кому предстоит передавать суть сцены. Ошеломление, потеря контроля, желание, разрядка, — все это чувствует Финн, и твоя работа — показывать эти реакции. Готов пройти через это? — Готов, — сказал Шейн, хотя совершенно не был готов. Розанов хрустнул шеей. — Готов. — Отлично. Илья, приблизься лицом на четыре дюйма. Не переживай, если получится не точно, я проверю расстояние за тебя. — Розанов наклонился, и Шейн перестал дышать. — Идеально, — сказала Шэрон, наклонившись, чтобы осмотреть пространство между ними. — Четыре дюйма. Теперь, Илья, движение — на восемь счетов, медленное и обдуманное. Шейн, рука в его волосах. Можешь корректировать ритм, если это поможет вам обоим. И… начали. Розанов двигал головой вперед-назад, а Шейн, одной рукой упираясь в стену, другой схватился за его волосы. Кудри были мягкими, слегка липкими от средства для укладки, а кожа головы Розанова — теплой под ладонью. Шейн пытался думать о Финне, о том, как сильно тот будет этого желать после долгой разлуки, но разум опустел. Он мог сосредоточиться только на ритмичном движении, тепле дыхания Розанова, проходившем сквозь джинсы, и на натиске его рук на бедрах Шейна. — Хорошее начало, — сказала Шэрон. — Шейн, мне нужна более явная реакция. Я знаю, что это кажется глупым, но попробуй тяжело дышать, добавь немного стонов, — прочувствуй момент. И, Илья, попробуй сделать движение менее механическим, немного варьируй ритм. Подумай, насколько агрессивно Дэйн бы к этому подошел. Розанов подстроился, и Шейн сжал его волосы сильнее, слегка потянув. Движения стали более плавным, естественными, и Шейн ощутил, как его голова откинулась к стене, рот приоткрылся, бедра двинулись вперед… …и тело предало его. Он почувствовал, что это происходит, почувствовал покалывающий жар, когда начал возбуждаться, и абсолютно ничего не мог с этим поделать. Его член дернулся, напрягся, и паника охватила его, но он не мог шевельнуться, не выдав себя окончательно, учитывая, что лицо Розанова было всего в четырех дюймах. Розанов сбился, всего на секунду, и Шейн понял, что он заметил — но ничего не сказал, лишь продолжил двигаться, сжимая Шейна еще сильнее. — Шейн, ты совсем замер, — сказала Шэрон, а потом сделала паузу. — А. Ладно. Давайте сделаем перерыв, да? Лицо Шейна пылало, глаза щипало, и он подумал, что, возможно, будет лучше, если он просто исчезнет навсегда, утопившись в черном океане снаружи. — Илья, можешь остановиться, — спокойно сказала Шэрон. Розанов откинулся на пятки, руки соскользнули с бедер Шейна, но он не встал и не поднял взгляда. Шэрон положила папку на стол и подошла ближе, ее лицо выражало доброжелательность, но сохраняло профессионализм. — Это совершенно нормально — на самом деле, даже ожидаемо. Физическое возбуждение во время хореографии интимных сцен — абсолютно обычная физиологическая реакция. Просто тело реагирует на стимулы, это вовсе не повод для стеснения. Шейн не мог говорить, не мог смотреть на кого-либо из них. — На самом деле необычно, скорее, когда этого не происходит, — продолжала Шэрон, по-прежнему бесстрастно. — Хотите сделать перерыв? Выпить воды, пройтись? — Да, — выдавил Шейн сквозь зубы. — Пожалуйста. — Конечно. Не торопитесь, — она взглянула на Розанова, так и оставшегося на полу. — Илья, у тебя все хорошо? — Да, — ответил Розанов, но не шевельнулся. — Минуточку. Шэрон кивнула и отошла, чтобы дать им пространство. — Я схожу за свежим кофе. Пять минуточек вам обоим. Она вышла из комнаты, дверь щелкнула, и Шейн наконец осмелился взглянуть вниз. Голова Розанова была опущена, плечи напряжены, руки прижаты к бедрам. — Прости, — сказал он неловко. Было тяжело двигаться, не толкая Розанова; они все еще слишком близко, а он прижат к стене. — Все нормально, — Розанов не поднял глаз, плечи двинулись в такт глубокому вздоху. Потом встал, повернулся спиной к Шейну и пошел к столу, чтобы взять бутылку воды, и, запрокинув голову, сделать глоток. Шейн отлепил себя от стены, — лицо продолжало пылать, — и переместился на противоположную сторону комнаты. Дрожащими руками взял свою бутылку с водой, стараясь не оборачиваться туда, где, спиной к нему, стоял Розанов, одной рукой опершись на стол. Тишина, повисшая между ними, была тяжелой и мучительной — за что, по мнению Шейна, можно было быть благодарным, потому что хотя бы унижение помогало избавиться от эрекции. Дверь открылась, и вошла Шэрон с двумя чашками свежего кофе, лицо бодрое и деловое, будто ничего не произошло. — Итак! Вам полегчало? — Да, — солгал Шейн. — В порядке, — Розанов так и не повернулся. Шэрон передала ему кофе, а затем подошла к Шейну со второй чашкой. — Отлично. Такое случается — правда, не устаю повторять, насколько это нормально и распространено. Не на чем зацикливаться. А теперь: у нас еще одна сцена, с которой надо справиться сегодня перед примеркой костюмов, и она большая — имитация проникновения у стены. Шейн хотел возразить, что, возможно, нужен перерыв подлиннее, возможно, стоит перенести эту сцену, или, еще лучше, больше никогда не обсуждать все это и, возможно, никогда больше не смотреть друг другу в глаза, но Розанов уже повернулся обратно со сдержанным, нейтральным выражением лица. — Да. Я готов. Шейн глубоко вдохнул, вернулся к стене, уперся руками в кирпич и сказал: — Готов.
