Ужасающе нежно и до смерти преданно [ Careful fear and dead devotion ]

Шейну удалось поспать всего четыре часа, прежде чем отправиться на площадку для съемки эпизода восемь, сцены семь. Этого было недостаточно, чтобы чувствовать себя хоть сколько-нибудь отдохнувшим, но, по крайней мере, к гримерам он попал чуть менее похожим на оживший труп: темные круги под глазами потускнели до серо-фиолетового. Он не знал, чем все это время занимался Розанов; тот заглянул в коттедж только чтобы принять душ, и снова ушел. Стилист по волосам и гриму сказали, что их зовут Иззи — их коротко стриженные волосы и эффектная фиолетовая подводка немного насторожили Шейна, но они тут же взялись за дело: начали похлопывающими движениями наносить тон под глаза, подчеркнули скулы и линию челюсти, придавая ему изможденный вид и делая его похожим на «более замученного фейского принца, сечешь?» С волосами сделать было особо нечего — они всегда лежали одинаково, а Кип еще в самом начале объявил, что парики он на дух не переносит. Иззи просто нанесли немного средства, приподнимая пряди пальцами, чтобы добавить объема, текстуры и легкой небрежности. С костюмами тоже управились быстро, тем более что Шейн примерял их всего несколько часов назад. Костюмер Маркус помог ему надеть силиконовую защитную накладку, натянув и закрепив ее под мошонкой безопасным клеем, и разглаживал края, пока она не слилась с кожей Шейна. Затем — черные кожаные штаны, которые Шейну пришлось натягивать, лежа на полу, рубашка с высоким воротником и завязками у горла, и черная с серебром накидка из парчи, скроенная наподобие кожаного плаща, длиной до середины бедра, облегающий плечи. И, конечно, крылья: серебристо-голубые, не особо тяжелые, довольно гибкие. Каждое крыло было около четырех футов в высоту — недостаточно, чтобы они действительно выглядели так, будто могут поднять его в небо, но Шейн решил, что это уже не его проблема. Зато выглядели они весьма круто: с переливчатыми прожилками, как у стрекозы, хотя по форме больше напоминали крылья мотылька, и с элегантными, плавными изгибами. Ремни от них прилегали к коже Шейна, присыпанные пудрой, чтобы не натирать, а костюм был скроен так, чтобы крылья можно было крепить поверх одежды. Шейн повел плечами — крылья откликнулись, слегка дрогнув, — и нахмурился, глядя на себя в зеркало. Шейн выглядел, как Финн, что было хорошо, но при этом походил на самого себя больше, чем ожидал, учитывая, что он вообще-то должен был быть фейри. Он заметил, что Маркус смотрит на него слегка обеспокоенно, и улыбнулся. — Идеально, — сказал он, потому что так и было. Этого было достаточно, чтобы он мог физически перевоплотиться в Финна, а остальное, по идее, сделает постобработка. К моменту, когда Шейн добрался до площадки, солнце уже полностью село; глубокое небо цвета индиго чернело к востоку. Съемочная группа заняла участок пляжа рядом с морскими скалами Рейнисдраунгар — базальтовые колонны вздымались над черным песком зловещими, неестественно правильными геометрическими углами, напоминая руины древнего собора. Эти скалы планировалось использовать, как часть башни; а декорации из пенополиуретана и художественной смолы были созданы так, чтобы реальный утес выглядел, как средневековая башня, высеченная прямо в вулканической породе. Шейн на секунду задумался об экологических и исторических последствиях всего этого и понадеялся, что Кип действует осторожно. Шейн недовольно бурчал себе под нос: мелкий черный песок попадал ему в ботинки, и становилось неудобно шагать за несущим фонарик ассистентом, попутно обходя кабели и ящики с оборудованием. Со стороны океана доносились порывы свирепого ветра: он дергал его плащ, заставлял крылья дрожать и выгибаться за спиной. На губах ощущалась соль. Площадка была перекрыта: вокруг поставили ограждения, похожие на строительные — высокие металлические рамы, обтянутые черной тканью, с огромными табличками «ЗАКРЫТАЯ ПЛОЩАДКА: ТОЛЬКО ДЛЯ ОСНОВНОГО ПЕРСОНАЛА» на английском и исландском, закрепленные стяжками через равные промежутки. Внутри все равно находилось не меньше пятнадцати человек: они настраивали световое оборудование, напоминающее по виду голые деревья, и камеры, из-за которых приходилось аккуратно лавировать между штативами и рельсами. Шейн заметил Шэрон рядом с кучкой мониторов и стульев, укрытых от стихии складным тентом, громко хлопающим на ветру. Она разговаривала с Кипом и Скоттом, и Шейн замедлил шаг, поправляя одно крыло — не из желания подслушать, скорее, из нежелания прерывать. Он остановился чуть поодаль от круга света, образованного мониторами, в ожидании. — Я знаю, ты рассказывал, что Илья говорил после парной читки сценария, но, честно, это они оба. Они вообще не сдерживаются. Кип рассмеялся. — А, ты про это «Шейн Холландер выглядел так, будто вот-вот начнет умолять меня его трахнуть»? Да, Илья, бывает, перебарщивает. К тому же, он известен привычкой заводить романы на площадке, чего, конечно, хотелось бы избежать. Все внутри Шейна словно разом ухнуло в ледяную пропасть, и он замер, едва дыша, надеясь, что его злоебучие крылья не отразят случайно пойманный свет. — Но Шейн же гетеро, да? — это был Скотт, или, по крайней мере, Шейну так показалось; он был закутан в парку, шапку и шарф, лицо едва виднелось. — Я никогда не слышал, чтобы у него было что-то с парнем. — А ты, конечно же, свечку держал, — сказал Кип, и в его тоне сквозила теплая насмешка, которую Шейн не до конца понял. Шэрон сказала: — Я думаю, они оба сохранят профессионализм. Они крайне вовлечены, но очевидно, что этот проект очень важен для них обоих. Шейн затаил дыхание, ожидая, что она упомянет его крайне неуместную эрекцию, но она этого не сделала. Вместо этого она продолжила: — Во всяком случае, будет однозначно убедительно. И они не боятся подталкивать ни друг друга, ни самих себя. Они правда хотят, чтобы все это заработало. — Отлично, — сказал Скотт; даже сквозь шарф было понятно, что он доволен. — Потому что эта сцена ключевая. Зритель должен поверить, что эти двое готовы сжечь дотла весь мир, если не смогут быть вместе. — О, за это я не переживаю, — невозмутимо ответила Шэрон. — Кадры будут потрясающими. Шейн решил, что услышал достаточно, — лучше не затягивать с таким, — и громко прочистил горло, ступая на свет. Кип обернулся. — Шейн! Выглядишь потрясающе. Крылья просто идеальны. Как ты себя чувствуешь? — Хорошо, — сказал Шейн, и это было правдой процентов на двадцать. — Рад приступить к работе. — Вот это я рад слышать, — Скотт по-отечески хлопнул его по плечу. — Шэрон уже просветила меня по части хореографии, кадры распланированы. Ветер — это, конечно, кошмар для записи звука, но все равно большую часть будем переозвучивать. Запишем чистые диалоги уже на пост‑продакшене. — Эта сцена целиком про искренность эмоций, — с жаром начал Кип. — Все физическое — это просто механика, антураж. Сегодня нам нужно увидеть отчаяние Финна, его голод. Он так долго был лишен этого, а теперь еще узнал, что его собираются женить на какой-то женщине, которую он даже не знает. Это его последний шанс получить то, чего он действительно хочет. — Понял, — кивнул Шейн. Он долго размышлял над этой сценой — и до сегодняшнего утра, и после сбившей с толку истории с Шэрон. Шейн всегда старался играть максимально правдоподобно, какими бы фантастическими ни были обстоятельства; он пытался достичь эмоционального состояния своего персонажа и позволить ему проявляться в лице и языке тела, не выдавливая из себя конкретные эмоции. В этой сцене Финн хотел Дэйна так сильно, что ему впервые было плевать на семью, на народ, на войну, на грядущий брак — на все. Его не волновало, что Дэйн сгубил так много его людей, что Солари вообще-то и начали эту войну, что одно только нахождение рядом с Дэйном для Финна — предательство самого себя. Ничто не имело значения, кроме возможности прикоснуться к нему. Шейн прокручивал это в голове, представляя, каково это — хотеть кого-то настолько, любить так сильно, — когда услышал прорезающие ветер и грохот волн приближающиеся голоса. Небольшая группа во главе с несущим фонарик ассистентом продвигалась по песку, и в самом ее центре заливался смехом Розанов. Если Финн носил темные цвета и серебро, то Дэйн предпочитал более теплые оттенки: такая же рубашка и кожаные штаны, но кремового и темно-коричневого цветов. Рубашка была расшнурована у горла, а кожаные штаны выглядели еще более обтягивающими, чем у Шейна, если такое вообще было возможно, и облепляли бедра Розанова. Сверху — длинный красновато-бронзовый кожаный плащ, почти до щиколоток. Его крылья были похожи по размеру и форме, но слегка отличались — более угловатые и с агрессивными линиями, янтарные, прошитые золотом. Волосы были аккуратно зачесаны назад, и Шейну пришлось тряхнуть головой. Неудивительно, что Финн без колебаний шел на собственную погибель ради него. — Это, как вы там говорите… адская пустошь! — прокричал он, широко разводя руками, и полы плаща взметнулись за его спиной. — А я-то думал, что Солари более теплолюбивы. — Это вулканическая порода, — объяснил Кип, приобняв его и хлопнув по плечу. — Будет выглядеть теплее после цветокоррекции. Тебе-то не холодно? Розанов ухмыльнулся — самоуверенно и обаятельно. — Я русский. Его взгляд нашел Шейна и медленно обвел с головы до ног, оценивая. — Очень мило. — Взаимно, — ровно ответил Шейн. Розанов тут же повернулся к Шэрон, моментально приобретая деловой вид. — Прогон делать будем? — Да. По-быстрому пробежимся, чтобы все знали, когда и на какой позиции вы будете. Все было предельно механически: Шейн и Розанов проходились по своим позициям в сцене без настоящих эмоций, Шэрон вслух проговаривала важные моменты по мере продвижения. Розанов держался сугубо профессионально, перемещая руки на лицо Шейна, на его горло, на бедра так, словно касался размеченных скотчем позиционных меток — безлично. Когда они дошли до поцелуя, он остановился в дюйме от Шейна, не дотронувшись, и их смешанное дыхание зависло между ними пеленой тумана. Шейн подумал, что все идет хорошо. Это работа; они здесь, чтобы выполнять свои задачи. — Ладно, народ! — крикнул Скотт. — Снимаем дубль, начинаем с «Разве ты не слышал, Солари?» Шейн, Илья — как будете готовы. Все остальные, кому не обязательно здесь находиться, — на выход. Последовала всеобщая суматоха: непрофильный персонал вышел через проемы в ограждениях, но внутри все равно осталось около дюжины человек. Шейн улегся на аккуратно расставленные пенные блоки, замаскированные под камень, осторожно опираясь на локти, чтобы не повредить крылья. Розанов забрался на него сверху, оперся ладонями на его плечи, коленями зафиксировав его бедра, прижав к поверхности. От него пахло лаком для волос и холодной кожей. — Мотор! — крикнул Скотт. — Разве ты не слышал, Солари? — протянул Шейн чуть лениво, словно сердце Финна не колотилось как бешеное. — Война окончена. Розанов рассмеялся, и это было идеально: насмешливо и слегка жестоко. — Это моя башня. Моя комната прямо наверху. Я просто проверяю, не утратил ли ты рефлексы. Шейн едва ощутимо дернулся, проверяя, но Розанов держал его крепко. — Так ты обращаешься с новыми членами семьи? — Шейн добавил в слова горечи — отвращение Финна к своей вечной пригодности. Он чувствовал, как постепенно погружается в роль — ну, не то чтобы он хотел Розанова, точно не в момент, когда оператор выкрикивает настройки экспозиции, ассистент по свету и технике регулирует экран для блокировки света, а ветер воет вокруг, заставляя пальцы неметь от холода. Но у него сохранились воспоминания о силе утренних ощущений. Шейн обратил свое утраченное самообладание в ресурс — как воспоминание, а не как настоящую эмоцию, позволяя ему влиять на его игру, не поглощая его целиком. Когда Розанов схватил его и прижал к стене, Шейн сумел ответить голодом — но это был голод Финна. Его спина с глухим стуком ударилась о колонну, и Шейн ахнул. Когда Розанов поцеловал его, Шейн отыграл достаточно хорошо, чтобы все выглядело и звучало по-настоящему: тяжелое дыхание, жадные руки, — но про себя он считал секунды, осознавал угол камеры, крылья, ноги, положение рук. — Стоп! Идеально, давайте еще раз с камеры B — с тем же настроем, ребята. Переход к имитации фелляции был таким же механическим. Розанов опустился на колени, позволяя кончикам крыльев волочиться по черному песку, а Шейн вплел пальцы в его волосы — холодные и слегка жесткие от стайлингового средства. — Если ты заставишь меня умолять, я, пожалуй, тебя прикончу, — дрожащим голосом проговорил Шейн. Розанов фыркнул рядом с пуговицей его расстегнутых кожаных штанов, обдав его горячим дыханием. — Если бы ты мог меня убить, ты бы сделал это давным-давно. — Он запрокинул голову, и какая-то часть Шейна, не особо далеко ушедшая от Финна, могла оценить, насколько невозможно красивым он выглядел в этот момент — его длинная шея, вызолоченная всполохами фальшивого пламени. — Давай, Лунари. Я слышал тебя в бою, я знаю, ты умеешь вести. Шейн закрыл глаза, содрогаясь. Это было не в их стиле — не в стиле Дэйна и Финна: Дэйн всегда вел, он был тем, кто научил Финна идти на поводу собственных желаний — или, возможно, просто позволил ему почувствовать их. И все же Финн был так зол — на Дэйна, на то, во что превратилась его жизнь, — что впервые был готов потребовать того, чего хотел. Он потянулся вниз, провел большим пальцем по полной нижней губе Ильи, сильно надавив. — Открой рот и отсоси мне, Солари. И Шейн позволил голове откинуться назад на базальтовую стену, его собственный рот раскрылся в притворном экстазе. Он был уверен, что это выглядит хорошо. Наверняка даже очень горячо. Шейн стонал и задыхался, позволял крыльям дрожать, пальцам — сжиматься в волосах Розанова. Внизу Розанов двигал головой в ровном ритме, его руки сжимали бедра Шейна. — Великолепно! — крикнул Скотт. — Крылья идеальны, у вас обоих. Эта дрожь — ровно то, что нам нужно. Давайте еще с одного ракурса. К тому моменту, как они дошли до последнего ракурса, съемки шли уже почти три часа, и голос Шейна охрип, стал звучать сорвано после всех этих стонов и судорожного дыхания. Колени Розанова, должно быть, адски болели, но он ни разу не пожаловался. — Так, последний кусок. Это наш гранд-финал. Шейн, Илья, мне нужно, чтобы вы для этого спустили штаны — плащи можно оставить, чтоб потеплее, — Шейн тихо фыркнул. Сам Скотт до сих пор был одет, как для Арктики, но хотя бы спустил шарф. — Но нам нужно, чтобы ноги были видны, для реалистичности. Шейн кивнул и начал стягивать кожаные штаны, — пришлось повозиться, потому что они липли к коже. Маркус подошел помочь и ему, и Розанову, и сказал просто оставить штаны вокруг щиколоток. Со стороны океана доносились порывы влажного ветра, и Шейн несчастно вздрогнул, по бедрам побежали мурашки. Хибью на их фоне выглядел менее реалистично — слишком гладким был силикон. — Ебаный господь, — сказал Розанов. — Не могли они сюда притащить какие-нибудь тепловые лампы? — Видимо, фейри не чувствуют холода, — ответил Шейн. У него уже зуб на зуб не попадал. Шэрон принесла две чашки кофе, испускающих пар, и они с Маркусом быстро осмотрели обоих, проверяя, что все, что должно быть видно, действительно видно, а все, что не должно, — надежно скрыто. — Хорошо, — сказал Скотт. — Физически это будет сложно. Илья, мне нужно, чтобы ты реально выложился — Дэйн в отчаянии, он собственник, он берет свое. Играй на максимум, сделай так, чтобы это выглядело по-настоящему. Шейн, ты подавлен, полностью сломлен. Готовы? Они заняли позиции у стены, и Шейн встал, уперев ладони в камень. Полы его плаща перекинули на другую сторону, подальше от камеры, обнажая поясницу и изгиб ягодиц. Руки Розанова на его голой коже были ледяными, но бедра, по крайней мере, — теплыми; теплее, чем зад Шейна, во всяком случае, хотя силикон, закрывающий член, ощущался странным, неприятно сырым и липким. — Мотор! Розанов провел губами по затылку Шейна, на мгновение становясь нежным, и прошептал: — Я пиздец как по тебе скучал. — Я знаю, — сказал Шейн, позволив раскаянию Финна отразиться на лице. А потом Розанов резко дернул Шейна за бедра, вытягивая его почти под прямым углом, и Шейн устоял, уперев руки в камень. Розанов врезался в него; удар прошел волной по всему телу Шейна, и он ахнул — и на этот раз это была не игра, а по-настоящему, — потому что, ебутся мишки, это было очень мощно. — Хорошо! — крикнул Скотт. — Держите эту энергию! Розанов продолжал, задавая быстрый и жесткий ритм, их тела сталкивались снова и снова. Шейн пытался удерживать ноги в нужном положении, скрывая Хибью от камеры, но это было не так-то просто. Он подался назад, отвечая толчкам Розанова, и звуки хлопков от столкновения кожи с кожей были отчетливо слышны даже сквозь вой ветра. Но что-то пошло не так. Розанов слишком прямо ткнулся тазом, и Шейн ощутил резкую боль в паху — не смертельную, но явно неприятную; его яйца зажало между ними. Дыхание Шейна сбилось, тело напряглось, и Розанов тут же сбавил темп. Шейн почувствовал, как он немного отстранился, двигаясь легче и осторожнее. — Нормально? — тихо спросил он. — В порядке, — выдавил Шейн, но скованный болью голос прозвучал напряженно. — Ты не в порядке. Желтый! — Он полностью остановился, хотя не отстранился от Шейна, аккуратно его придерживая. — Или красный — красный! Нам нужно остановиться. Послышался гул голосов, а затем Скотт крикнул: — Что случилось? Розанов повернул голову, продолжая сохранять позицию, прикрывая тело Шейна своим. — Нам нужен позиционный блок. По-моему, я только что раздавил ему яйца. Шейн, так и не разогнувшийся, прижатый лицом к шершавой скале, захрипел: — Господи Иисусе, Розанов. — Прости, — сказал Розанов, но звучало так, будто он изо всех сил старается не засмеяться. — У тебя наверняка очень симпатичные яйца. Шейн совершенно этого не хотел, но поймал себя на том, что и сам смеется — абсурд происходящего перевешивал боль. — Были. — О нет, они умерли? Шэрон! — заорал Розанов. — Яйца Холландера были убиты мощью русского траха! Он отступил назад и помог Шейну выпрямиться, хотя сейчас Шейн уже сгибался скорее от смеха и смущения, чем от настоящей боли. Шэрон поспешила к ним с пенным позиционным блоком в руке. — Ты в порядке? Травмирован или просто больно? — Просто больно, — заверил ее Шейн, поморщившись, когда потянулся поправить Хибью. — Ты уверен, что можешь продолжать? Мы можем прерваться минут на пять, без проблем. — Абсолютно. Он снова наклонился, и она зафиксировала блок, пока Илья занимал свою позицию. — Тебе стоит вписать это в контракт, — сказал Розанов. — Яйца Шейна Холландера требуют дополнительной защиты. — О боже, просто замолкни, — плечи Шейна тряслись от смеха; несколько членов съемочной группы хихикали, даже Кип улыбался, явно с облегчением. — Пожалуйста, давайте просто закончим. Здесь охуеть как холодно. — Да-да, закончим. Но осторожно. Как с маленьким птенчиком. Шейн показал ему средний палец через плечо. Они начали заново с блоком, и на этот раз, когда Скотт дал команду и Розанов начал двигаться, визуально все осталось интенсивно и реально, но толчки стали более умеренными. Шейн чувствовал разницу в руках Розанова — защиту вместо одной лишь собственнической грубости, осознание тела Шейна, ощущавшееся почти как нежность, невзирая на грубость сцены. И все же, когда Скотт наконец крикнул «Снято», у Шейна едва не подкосились колени от облегчения и усталости, и ему пришлось опереться на плечо Маркуса, чтобы натянуть штаны обратно. Им выдали кофе, закутали в парки и посадили в белый пассажирский фургон Йона; тот ждал с невозмутимым видом, явно не впечатленный происходящим, и, как обычно, молча, отвез их обратно в город. Когда они вернулись в коттедж, было почти три часа ночи. Все тело Шейна ломило, в паху пульсировала тупая боль. Розанов оттолкнул его, чтобы открыть дверь, и выругался по-русски, уронив ключи. Едва зайдя внутрь, он усадил Шейна на диван и велел снять штаны; Шейн посмотрел на него с сомнением, и Розанов закатил глаза. — Тебе нужно приложить лед к яйцам. Он порылся в морозилке, выломал несколько кубиков льда из формы и высыпал их на чистое кухонное полотенце. Аккуратно сложил и протянул Шейну, который принял его с тем немногим достоинством, что у него осталось, приподнял бедра и осторожно устроил компресс у своих истерзанных яиц. — Ох, блять, — Розанов потянулся и прижал руку к пояснице. — У меня бедра отваливаются. Он без церемоний стянул спортивные штаны, закинул их в спальню, сделал себе второй ледяной компресс и плюхнулся, оперевшись на подлокотник дивана; его ноги в носках оказались всего в нескольких дюймах от Шейна, сидевшего в одном белье. Шейн решил, что ему стоит быть благодарным хотя бы за то, что Розанов был в своих обычных черных боксерах. — Фух! — громко сказал Розанов, приложив лед к бедру. — Ну и денек, а? Шейн тихо рассмеялся, покачав головой. — Да. Сумасшедший. Некоторое время они сидели молча — только звуки дыхания и пробивающийся сквозь них непрерывный гул океана. Розанов пошевелился, раздвинул ноги чуть шире, просунул ступню между спиной Шейна и диванной подушкой. Шейн отодвинулся, затем поморщился, когда яйца протестующе отозвались, и сел обратно. Диван был маленький; было логично, что им двоим тесно. К тому же лицо Розанова час находилось у него в паху. Это — ерунда. — Ты сегодня хорошо справлялся, — сказал Розанов. — Очень убедительно. Шейн прочистил горло. — Ты тоже. Розанов снова пошевелился, с тихим стоном переложил ледяной компресс на другое бедро, и его рука легла рядом с предплечьем Шейна, упиравшимся в спинку дивана; их кожа слегка соприкоснулась. Едва заметно, и все же Шейн отчетливо ощущал тепло кожи Розанова, легкое щекотание волос на своем предплечье. — У тебя есть девушка, да? Она приедет? Вопрос был совершенно обычным, почти небрежным, и соврать было бы легко. Шейн обычно так и делал; канадская «девушка» выручала его бесчисленное количество раз. Но он сказал: — Эм… нет. Сейчас нет. Розанов раздвинул ноги еще шире, позволив бедрам расслабленно разъехаться. Шейн посмотрел вниз и тут же отвел взгляд. — А, слишком занят работой. Понимаю. Я тоже сейчас не… — он пожал плечами. — Впрочем, не то чтобы и раньше был. — Значит, никаких серьезных отношений? — А, нет. Не для меня. — Он лениво ухмыльнулся; глаза были полуприкрыты. — Я предпочитаю не ограничивать себя в выборе вариантов. Шейн отвернулся, пожалев, что пульт не лежит в пределах досягаемости, чтобы включить телевизор и смотреть хоть на что-то еще. Он мог бы встать и взять его — пульт был прямо на столике у локтя Розанова, — или просто попросить его включить. Он этого не сделал. — Знаешь, что мне кажется интересным, — сказал Розанов, и это не звучало, как вопрос. Его пальцы рассеянно ритмично постукивали по руке Шейна. — Насколько по-разному это ощущается — на камеру и вне ее. Мы весь вечер разводим это огромное представление — очень физическое, очень… интимное? — Точно, — согласился Шейн, во рту пересохло. — Да. — Но я встретил тебя только вчера. Мы вообще друг друга не знаем. Шейн пошевелился, опустил руку, чтобы поправить лед. — Ну, мы и не обязаны. Финн и Дэйн знают друг друга — вот что важно. Ты великолепен, — добавил он немного неловко. — Я знаю, сегодня это было не… ну, не то, что обычно называют «хорошей актерской игрой», да? Но ты был настолько в моменте. Я верил во все — не только… ну, знаешь, в секс, а вообще во все. В то, насколько Дэйн скучал по Финну, насколько больно ему было, как сильно он ревновал и злился. Было столько эмоций. — Пока я качал головой перед твоим членом? — сухо сказал Илья. — Ну, если ты так говоришь. Я стараюсь, но… — У тебя получается, — уверил его Шейн. — По крайней мере, исходя из того, что я видел. Губы Ильи изогнулись в улыбке — более искренней, чем все предыдущие. — Спасибо. Это многое значит — услышать такое от тебя. — От меня? — Шейн рассмеялся. Он гордился своим мастерством, считал, что он лучше, чем мир пока успел разглядеть, но у Ильи были настоящие награды. У Шейна — премия MTV за лучший поцелуй. — Да, — серьезно сказал Илья и подался вперёд, сосредоточенный. — Ты очень вовлеченный актер, очень… настоящий. Как будто ты чувствуешь то, что чувствует Финн, но не всегда это показываешь? Это тонко, — то, что ты делаешь. Думаю, многие, возможно, этого не оценят. Думаю, они, возможно, считают тебя просто симпатичным личиком, да? — насмешливая улыбка вернулась, но она не казалась Шейну злой. И все-таки он не любил, когда его так называли. — Сам ты симпатичный, — проворчал он. Илья рассмеялся, и Шейн почувствовал, как от этого смеха завибрировал диван. Он остро осознавал точку их соприкосновения — ступню Ильи, прижатую к его пояснице. — Как долго нам держать лед? — Минут десять-пятнадцать, наверное. Илья потянулся, выгибая спину, и взгляд Шейна невольно проследил за этим движением; Розанов это заметил, усмехнулся и провел ладонью по собственному бедру — нарочито, с намеком. Это была опасная территория. Даже более коварная, чем сегодня утром, — потому что теперь они были одни, потому что они (в какой-то мере) привыкли прикасаться друг к другу, потому что у Розанова, как оказалось, была репутация того, кто заводит интрижки на площадке, и потому что, хотя Кип прямо не упоминал, что Розанову нравятся мужчины, все остальное, сказанное им, этого точно не исключало. Это, впрочем, не означало, что Розанов интересовался Шейном. А даже если и так — Шейн приложил слишком много усилий, слишком долго вел себя осторожно, чтобы сейчас ослаблять защиту. Этот проект должен был стать его грандиозным прорывом, и он точно не собирался рисковать всем ради шанса побыть одним из «вариантов» Розанова. Но, боже, как же хотелось к нему прикоснуться. Он прикасался к нему часами, но… вот так — измотанный, в одном белье, с растрепанными волосами и мягким взглядом — Розанов был куда более сногсшибательным, чем на площадке, в костюме и гриме. Шейн видел пробивающуюся на его лице щетину, мог мысленно наметить карту родинок, разглядеть поблекшие шрамы и мелкие несовершенства кожи. — Ты пялишься, — тихо сказал Розанов, и Шейн поспешно отвел взгляд. — Прости. Наверное, устал. Просто завис, — Шейн крепко зажмурился, решив, что ему без разницы, прошло ли уже пятнадцать минут. — Я пойду спать. Он осторожно вытащил из-под себя пакет со льдом и неловко поднялся на ноги. — Ничего, если я первым пойду в душ? — Ничего. Розанов потянулся к пульту, лежавшему рядом на столике, и включил телевизор. — Не торопись. Завтра в обычное время, да? — В девять утра, — сказал Шейн. — Считай, почти как в отпуске. Розанов не ответил, вероятно, полностью утонув в исландском ночном телевещании. — Ладно, — сказал Шейн, глядя на его профиль. — Тогда спокойной ночи. — Спокойной ночи, Холландер. Пошатываясь, Шейн ушел в ванную, отчаянно желая смыть с себя все это… что бы это ни было, а заодно и весь остальной странный изматывающий день. Он включил обжигающе горячую воду, дважды умылся, чтобы точно удалить весь грим, и подумал, что, может быть, Розанов просто очень тактильный человек. Такие бывают. Он же без проблем дал Шейну уйти. Шейн наспех вытерся полотенцем; он все еще ощущал легкую боль в паху. Надел чистое белье и свежую футболку, проделал привычную вечернюю уходовую рутину. Приоткрыв дверь ванной, он ожидал услышать телевизор, но было тихо, и под дверью спальни тоже не мерцал голубоватый свет. Розанова не было слышно вообще нигде.