Часть 4
4 марта 2026 г., 19:00
Стало немного легче.
Не то чтобы Шейн перестал так остро ощущать присутствие Розанова — Ильи, — теперь, когда он уже постоянно находился рядом, хотя Шейн и старался сохранять в собственной голове ментальную и эмоциональную дистанцию, — но он к нему вроде как привык. Они все время были вместе: ели вместе, репетировали вместе, тренировались вместе, разумеется, снимались тоже вместе.
Тренироваться вместе было хуже всего. Каждое утро перед тем, как их вызывали на площадку, они бегали по пляжу — черный песок разлетался из-под их ног, а волны ревели рядом. Розанов был быстрее, зато Шейн мог бежать дольше, так что соблюдался некий баланс. Но когда дело доходило до набора мышечной массы, Розанов был ебаным зверем; они могли провести изнурительный день верхом, в блядских седлах, от чего бедра Шейна начинали буквально вопить от боли, а потом Розанов бодро щебетал:
— Как насчет дня ног?
И, поскольку Шейн унаследовал соревновательный дух своей матери, он отвечал:
— Конечно, почему бы и нет?
А потом делал приседания со штангой, пока не валился с ног.
Жить вместе было почти так же плохо, потому что Розанова, по-видимому, воспитывали русские волки. Он оставлял кружки с недопитым кофе где попало — на подлокотнике дивана, на раковине в ванной, каким-то необъяснимым образом даже на кухонном полу. Разбрасывал скомканные листы из блокнота, как снежки, и, видимо, был физически неспособен закрывать дверцы шкафов.
— Ты знаешь, что бывает, если оставить молоко вне холодильника? — спросил Шейн, в третий раз за неделю убирая пачку обратно.
— Оно превращается в скир? — Розанов, сидевший за стойкой, даже не поднял взгляда от блокнота, в котором впотьмах царапал какие-то строки кириллицей.
— Нет, оно… нет. Для этого нужно сделать с ним что-то еще.
— Да, нужно добавить бактерии. Именно этого ты и боишься, вот и заливаешь столешницы хлоркой.
— Есть разница между полезными бактериями и… Я не хочу заболеть, ясно? График и так — плотнее некуда.
— Ты принимаешь столько витаминов, что заболеть тут нереально. Бактерии спасаются бегством при виде тебя.
Розанов, казалось, считал Шейна самым скучным человеком на свете, относился к нему как к образцу заурядности:
— Ты такой скучный, Шейн Холландер, как тебе это удается? Я просто пытаюсь понять.
Он ворчал, когда Шейн заставлял его пользоваться солнцезащитным кремом, приходил в ужас, когда Шейн пробовал его ужасную водку и настаивал, что стоит добавить клюквенный сок, и смеялся ему в лицо, когда обнаружил цветные органайзеры для багажа.
— Что? — потребовал пояснить Шейн. — Это эффективно.
— Это только отнимает у тебя больше времени, как это может быть эффективно? Мы едем в Рейкьявик на три дня. Тебе не нужен специальный куб для носков.
Но каким-то образом это совместное проживание работало. Шейн просыпался утром и обнаруживал, что вся посуда вымыта — на столешнице оставались лужицы воды, а на тарелках — кусочки яйца, и тем не менее. И Розанов, который, казалось, вообще никогда не спал, оставлял ему на стойке кофе — горячий, слегка разбавленный молоком.
У них выдалось немного свободного времени в Рейкьявике, и Розанов настоял, чтобы они поехали в Голубую лагуну. Шейн должен был отказаться, хотел отказаться — мысль о купании в теплой, полной бактерий воде, среди такого количества тел, вызывала отторжение, — но Розанов был в восторге от этой идеи и восхищался, как ребенок.
— Посмотри на этот цвет! — Он стоял на верхней ступеньке лестницы, ведущей в парящую воду, оперевшись руками на бедра, все еще мокрый после душа, и его кожа покрывалась мурашками от холода. — Он такой неестественный.
— Это водоросли, — сказал Шейн, стараясь не смотреть на капли воды, скользящие по груди Розанова. — И силика.
— Это магия.
Он шагнул вниз, в молочно-голубую воду, и Шейну ничего не оставалось, как последовать за ним, остро ощущая присутствие людей вокруг и гадая, не узнает ли их кто-нибудь. Вода слегка пахла серой и была настолько теплой, что почти обжигала, поднимаясь густыми клубами пара в холодный воздух, и люди то появлялись, то исчезали в них, как призраки.
Розанов остановился у одного из кранов, размазал мелово-белую кремниевую глину по лицу, как грим у мимов, оставив чистыми только глаза и рот.
— Вау, — сухо сказал Шейн. — Как сексуально.
Розанов повел бедром, зачерпнул глины; его глаза сверкали почти таким же голубым оттенком, как вода.
— О нет, — сказал Шейн. — Ни за что.
— Это полезно для кожи! Я знаю, как это для тебя важно.
Он подался вперед, и Шейн отступил, смеясь.
— Нет! Я даже не знаю, что это такое!
— Это силика, ты сам сказал. Минерал.
Илья ринулся вперед, Шейн нырнул в сторону; Илья бросился за ним, разбрызгивая воду вокруг. Шейн плеснул в него в ответ, продолжая отступление, и вдруг пар сомкнулся вокруг них — густой, белый, маскирующий. Голоса туристов стали глухими, отдаленными; Шейн едва различал контуры темных скал, окруживших лагуну, серое небо над головой и голубую-голубую воду, окутавшую его по грудь.
Илья больше не смеялся. Он шагнул ближе — медленно, намеренно; вода расходилась от его тела равномерными кругами. В ладони у него оставалась белая глина, и Шейн видел, как быстро вздымается и опускается его грудь. Его маска смылась во время их догонялок, а губы были приоткрыты.
— Не двигайся, — тихо приказал Илья.
Шейн должен был пошутить, должен был снова плеснуть в него водой, отшатнуться — но он замер, стоило Илье поднять руку. Глина была теплой и скользкой; Илья аккуратно распределил ее по его скулам и переносице, касаясь невероятно нежно. Другая его рука легла на подбородок Шейна, удерживая на месте, хотя Шейн и не собирался двигаться, попросту не мог — и он разгладил маску по его вискам, лбу, челюсти, вниз по линии шеи.
— Мне нравятся твои веснушки, — хрипловато сказал он. — Когда ты Финн, они всегда замазаны. Мне они нравятся.
Они стояли так близко, что Шейн видел капли воды на ресницах Ильи, чувствовал пар, исходящий от его тела, видел, как бешено бьется пульс у основания горла. Взгляд Ильи опустился к его губам, затем снова поднялся, ищущий, и Шейн почувствовал, как сам наклоняется ближе.
Пронзительный визгливый хохот — и стена воды обрушилась на них, когда трое детей прыгнули рядом, развеяв туман. Илья отшатнулся, протирая глаза; дети уже плыли прочь, не обращая на них внимания, перекрикиваясь, кажется, по-немецки или по-голландски. Чары были разрушены.
С моментами, как этот, легче не становилось.
Но лучшей частью была работа. Обычно они снимали семь дней в неделю, если позволяла погода, мотаясь по всей Исландии от одной потрясающей, сюрреалистичной локации к другой.
Они сняли сцену погони на пляже прямо возле коттеджа, так что между дублями могли греться на собственном диване. Но чаще всего они часами колесили в фургоне Йона, тихо разговаривая, указывая друг другу на маленьких лохматых лошадок и предполагаемые эльфийские холмы. Они неустанно обсуждали свои сцены, проговаривая расстановку, мотивацию, технику, подходя к этому с клинической точностью, чего Шейн никогда не делал с кем-либо вне учебы.
Розанов был совершенно не таким актером, как он сам — прирожденным и импульсивным там, где Шейн был рациональным и продуманным, — но каким-то образом они подходили друг другу, подталкивали друг друга, помогая становится лучше.
— А если я здесь потянусь к тебе? — спросил Розанов во время разбора сцены на ледниковой равнине; они оба дрожали от холода в плащах, несмотря на термобелье. Необъятный пейзаж казался потусторонним — повсюду простирались глыбы белого и голубого льда. — Но потом остановлюсь. Совсем неявный жест.
Шейн мгновенно понял, как это должно сработать.
— Я замечу. Увижу, что ты остановился.
— Да, и так хуже, верно? Ты видишь само желание, но и видишь, что я не хочу ему поддаваться. Потому что потом будет слишком тяжело снова отпустить.
Это был иной взгляд на сцену; в сценарии все преподносилось только с точки зрения Финна — он вступает в конфронтацию с Дэйном, вопрошая, было ли хоть что-то между ними настоящим. Дэйн, защищаясь, отрицает, и зритель понимает, что это ложь, но Финн — нет. Это все меняло.
Они предложили идею Кипу и Скотту, им обоим понравилось, и сцену прогнали шесть раз, открывая новые нюансы в каждом дубле. К последнему дублю лицо Шейна почти онемело и едва выражало что-либо, глаза слезились от ветра, но когда он пересмотрел запись на маленьком мониторе, стало ясно, что сцена идеальна.
По вечерам они заказывали пиццу или Шейн готовил стир-фрай, а потом смотрели отснятый материал на его ноутбуке, вдвоем ютясь на маленьком диване, соприкасаясь коленями, передавая друг другу пакет чипсов с паприкой, на которых успел помешаться Илья. Не щадя свою собственную игру, они ставили на паузу, перематывали, критиковали друг друга жестко и откровенно, и это срабатывало только потому, что каждый из них отчаянно стремился к идеалу.
Илья по-прежнему разбрасывал кружки с кофе по всем поверхностям; Шейн с плохо скрываемым раздражением собирал их на прикроватной тумбочке Ильи, выстраивая в шаткую башенку (всегда предварительно споласкивая — бактерии).
— Я их помою, — сказал Илья. Он развалился почти на весь диван, вполглаза смотря «Когда Гарри встретил Салли» с исландской озвучкой и приглушенным звуком.
— Неужели? — Откликнулся Шейн. — Когда же?
— Когда фильм закончится. Он очень хороший. Тебе стоит посмотреть.
Шейн посмотрел на него и покачал головой.
— Тут нет места.
— Место есть. — Илья не убрал ноги. — Просто нужно решить его занять.
Шейн мог уйти к себе в комнату. Было поздно, стоило лечь спать. Вместо этого он приподнял ноги Ильи, сел и позволил тому снова раскинуть их уже у себя на коленях. Илья удовлетворенно хмыкнул и устроился поудобнее на диване, шевеля босыми ступнями.
— Ты его уже смотрел? Как ты понимаешь, что происходит?
— Смотрел много раз. А ты — нет? Как так вышло? Могу включить субтитры.
Он включил, но субтитры были слишком мелкие, а Шейн уже снял линзы.
— Минутку, — сказал он и сходил в спальню за очками.
Когда он вернулся, у Ильи приоткрылся рот, а на лице застыло выражение, граничащее с изумлением.
— Чего? — спросил Шейн, снова садясь и укладывая его ноги к себе на колени.
— Ты носишь очки.
— Да, бывает. Когда устаю.
Он сосредоточился на фильме, пытаясь понять, в чем суть.
— Почему кажется, что что-то творится под столом в этой закусочной?
— Ты выглядишь очень…
Шейн посмотрел на него.
— Очень как?
— Как… как там это слово. Как профессор. Очень серьезный профессор, который преподает множество скучных вещей.
Иногда слово «скучный» от Ильи звучало почти как «увлекательный», будто ординарность Шейна каким бы то ни было образом его очаровывала.
Шейн прочистил горло.
— Так, эм… что там происходит?
Илья не смотрел на экран.
— Она притворяется, что кончает.
— В ресторане? Зачем?
Илья пожал плечами, поднял руку и уложил ее на предплечье Шейна; большим пальцем нашел сгиб его локтя, начал медленно, мягко описывать круг. Ничего особенного; Илья был тактильным и часто касался его так — дружелюбно, небрежно.
Но Шейн ощущал это прикосновение будто всем телом. Дыхание перехватило, субтитры поплыли. Илья продолжал выписывать небольшие круги, и Шейну казалось, что он может почувствовать каждую бороздку отпечатка пальца. Тепло распространялось вверх по руке, касаясь груди, опускаясь ниже. Он возбуждался, Господи, возбуждался от одного этого прикосновения, от большого пальца Ильи на своей коже, и это невозможно было скрыть, учитывая, что ноги Ильи так и лежали у него на коленях. Дыхание стало поверхностным, легко различимым в тишине комнаты, и он знал, что Илья точно его слышит.
— Шейн, — тихо сказал Илья.
Шейн подскочил так резко, что ноги Ильи упали с его колен.
— Я устал. Очень устал. Мне нужно… поспать. Да.
Он услышал вздох Ильи, увидел, как тот провел руками по волосам, огорченный.
— Не обязательно делать из этого драму, Холландер. Мы можем просто…
— Спокойной ночи, — быстро сказал Шейн. — И, эм, увидимся утром. Поспи, ладно?
Он так быстро закрыл дверь спальни, что она громко хлопнула.
Так что, возможно, легче не становилось вообще.
𓆩⟡𓆪
Два месяца подходили к концу. Завтра они летели в Эдинбург на две недели интерьерных съемок в замке Крейгмиллар и еще нескольких локациях на границе с Шотландией. Последнюю сцену в Исландии снимали у Скоугафосса; Скотт и Кип тянули до последнего, надеясь полностью перекрыть водопад для съемок, но не вышло, и первая сексуальная сцена Финна и Дэйна обречена была сниматься посреди толпы туристов. Они ничего не должны были увидеть — команда перекрыла участок справа ближе к водопаду и огородила его, — но ощущение уязвимости все равно оставалось. Сквозь шум падающей воды Шейн мог различить голоса и английскую речь гида, говорившего с акцентом. Шейн бывал у Ниагарского водопада — и, надо сказать, со стороны Канады, — но к Скоугафоссу он не был готов. Водопад был невероятно монументальным — огромным, ревущим, широкой завесой воды, поднимающей столько брызг, что все вокруг было словно занавешено прозрачной дымкой, как во сне, а вокруг появлялись и пропадали радуги, когда солнце мелькало сквозь облака. Черные базальтовые скалы, покрытые мхом, были ошеломляюще, до боли красивы. А еще было ужасно холодно. Шейн совсем не горел желанием лезть в воду. Иззи натерли их с Розановым настоящим гусиным жиром, чтобы сохранить тепло; облегченные версии крыльев закрепили особенно прочным водостойким клеем, который потом будет пиздецки трудно убрать. Камеры стояли на берегу: две на штативах, одна со стабилизатором и одна высокоскоростная, для замедленной съемки стекающей по коже воды. Ассистент держал бум-микрофон так близко, как только можно. — Готовы? — крикнул Скотт. — Мотор! Вода ударила холодом — жестоким, ледяным, выбивающим воздух из легких. Но Шейн продвигался глубже по камням, скользким и острым, пока вода не дошла до пояса. Мелкие холодные брызги оседали на коже. Розанов, уже лежавший на воде, выглядя расслабленным, каким был бы и Дэйн (ебучие русские), небрежно спросил: — Почему ты не женат? Финн не ответил, а Шейн провел ладонями по воде, создавая мелкие круги, — и на мгновение вспыхнуло воспоминание о бесконечно более теплой Голубой лагуне, о нежных пальцах Ильи на его лице; ему пришлось резко вернуть себя в образ. — Что? — спросил Илья, как Дэйн. — Просто… Ты так практичен, на тренировках с мечом и луком. Я видел, как ты изучаешь все подряд карты в библиотеке. Ты так стремишься стать наилучшим будущим королем. Разве найти хорошенькую плодовитую жену не входит в твои обязанности? — Не знаю, — ответил Шейн. Он чувствовал себя так же загнанно, как и Финн, потому что ему самому постоянно задавали похожие вопросы — не о жене, конечно, но о девушке. — Отец еще не выбрал мне невесту. Ужасный ответ, слишком откровенный, и Шейн покраснел от смущения Финна. Они прогнали сцену еще несколько раз: общий план с берега, оператор со стабилизатором заходил с ними в воду для крупных планов. Часто прерывались, чтобы Илья мог выйти и согреться, прежде чем заработает обморожение. С тех пор как Шейн сбежал из гостиной неделю назад, Илья держался на расстоянии; они по-прежнему оставались в дружеских отношениях и работали вместе так же слаженно и с той же отдачей, но исчезли случайные прикосновения, пропало ощущение непринужденности от нахождения рядом. Шейн обнаружил, что скучает по этому так сильно, что физически больно. Он рассматривал Илью — укутанного в термоодеяло, с грелками под мышками, нахмуренно изучающего монитор. Ветер трепал его мокрые волосы, отбрасывая их на лоб. Шейн должен был уже привыкнуть к тому, какой он красивый. Следующую часть этой сцены они распланировали с Шэрон еще в теплом продакшн-офисе, а теперь заняли позиции на каменистом берегу. Шейн в кожаных штанах стоял у скал, Илья выходил из воды, капли блестели на его полуобнаженном теле, озаренные рассеянным светом. К этому Шейн тоже должен был бы привыкнуть. Шейн закрыл глаза, нашел в себе Финна — нервного, ошеломленного, ощущающего себя не в своей тарелке. Это был его лучший день за последние годы: летать с Дэйном, плавать с ним, даже почти веселиться хоть раз в жизни. Он распахнул глаза, только, чтобы обнаружить Илью, стоящего по щиколотку в бурлящей воде; чтобы увидеть, как что-то меняется в том, как он держится, и становится соблазнительным. — Мотор. — Ты не ответил на мой вопрос, — сказал Илья. Шейн замер, лишь слегка дрогнули плечи, заставляя крылья трепетать. Илья подался вперед, как атакующий хищник, кончиками пальцев приподнял его подбородок. Он был так близко, и, должно быть, жутко замерз; Шейн едва ощущал тепло его тела. — Ты весь день на меня пялился, — произнес он глухо, почти жестоко. — Дышал через рот. Как неловко. «Для тебя», — имел в виду Дэйн, и Шейн позволил своему собственному смущению проступить на лице — за каждый раз, когда он слишком ясно давал понять, чего хотел от Ильи, когда он позволял своему взгляду задерживаться на изгибе его спины, на напряжении бедер. Играть Финна было невероятно легко. Почти не требовалось никаких усилий. У Шейна приоткрылся рот, когда Илья провел большим пальцем по нижней губе, и оставался открытым, когда Илья наклонился и поцеловал его. Они целовались уже столько раз — почти каждый день; Шейн вроде как привык. Губы Ильи были холодными, осторожными; и они с Шейном придерживались запланированной хореографии: рот приоткрыт, языки не соприкасаются. Иногда кончик языка мог мелькнуть ради реализма, но убирался прежде, чем их губы соприкасались по-настоящему. Шейн провел руками по спине Ильи, ощущая рельеф мышц под холодной кожей, коснулся крыльев, затем притянул ближе, дрожащий и жадный. Это тоже было запланировано: Дэйн должен взять руку Финна и положить на свой член. Конечно, когда Илья взял руку Шейна, под ладонью оказался гладкий силикон Хибью, но Илья все равно ахнул ему в рот. — Так нормально? — спросил он. Шейн кивнул лихорадочно и задвигал рукой вверх-вниз, слегка выводя локоть в сторону, чтобы движение было видно на камеру. А потом они проделали все это еще раз. И еще раз. Из-за горизонта показалось солнце, воздух стал чуть теплее; кожа Ильи и его губы тоже согрелись. Свет изменился, окрасившись золотом и став практически эфемерным. — Вот так, — прохрипел Илья, подрагивая крыльями, накрыв ладонью руку Шейна поверх силикона. — Блять. Шейн тяжело сглотнул, рот наполнился слюной от желания Финна, и он сам упал на колени, громко хрустнув суставами. Илья посмотрел вниз. — Это что за херня сейчас была? — Снято, — устало крикнул Скотт. — Серьезно, Холландер, тебе сколько лет? Восемьдесят? Девяносто? У тебя уже артрит? Шейн рассмеялся, качая головой. — Завали. — Тебе нужно касторовое масло. Или, как там ее, ванну с английской солью. — Ага, конечно, прямо в нашей крошечной душевой, — сухо ответил Шейн, пихая его в бедро. — Можем продолжать? — крикнул Кип. — Я знаю, вам холодно, я все понимаю, давайте уже закончим. Свет быстро уходит. Шейн кивнул, выровнял дыхание. Илья все еще улыбался ему, но, когда они заняли позиции, в выражении лица что-то изменилось — оно стало сосредоточенным, напряженным. — Мотор. В этот раз Шейн опустился плавно. Перед тем как податься вперед на условленные четыре дюйма он посмотрел вверх — и что-то екнуло у него внутри. Илья выглядел неуверенным, возможно, почти напуганным; брови сведены, губы приоткрыты. Он мягко продел пальцы в волосы Шейна, как и планировалось, ведь это первый раз Финна с мужчиной, и Дэйн, несмотря на всю свою браваду, должен быть осторожен. Шейн наклонился, изобразил движение, согласованное с Шэрон: открытый рот, точный угол наклона головы, вперед-назад. Илья застонал. — Боже, Финн, твой рот, ты идеален… Его рука сжалась в волосах Шейна, пальцы слегка дрожали — это уже выходило за рамки плана, и Шейн рискнул взглянуть вверх. Илья смотрел на него; расширенные зрачки поглотили зеленовато-голубые радужки почти целиком. Его руки и плечи были напряжены, сухожилия на шее натянуты. Он снова застонал, так, словно звук доносился из глубин его души, и Шейн вдруг задумался, так ли звучит стон Ильи в реальной жизни — и если да, то как вообще кто-либо, с кем он спал, пережил ночь. Шейн позволил своему дыханию сбиться, положил руку на собственный пах, надавил через кожу брюк. Он не был возбужден — не позволял себе этого на площадке — но под рукой в любом случае ощущался лишь силикон, и он никогда еще не был так благодарен за эту маскировку. — Что ты делаешь? — прохрипел Илья. — Ты… ты трогаешь себя? Шейн сел на пятки, запыхавшись, вытер рот рукой. Илья смотрел на него, и прежней нерешительности не осталось; он выглядел пиздецки отчаянно. Грудь вздымалась, румянец сползал к ней по его шее. Это не совсем соответствовало сцене — из них двоих Дэйн был более опытным, он должен был дразнить Финна, держать дистанцию. Илья играл так, будто если Шейн… если Финн сейчас же не прикоснется к нему снова, он рассыплется в прах. — Тебя так это заводит? Отсасывать мне? Ты даже не можешь себя контролировать. В его голосе почти звучало изумление. Он провел ладонью по щеке Шейна, погрузил большой палец ему в рот, надавил на язык; Шейн ахнул, затем сильно втянул его. Он втянул щеки, провел языком по подушечке пальца Ильи, и Илья издал звук, будто его ударили. — Снято! — крикнул Скотт. Илья сразу отступил, отвернулся к водопаду, прикрыв лицо рукой. Его плечи вздымались и опадали. — Вау, ребята, — сказала Шэрон, подходя. — Небольшая импровизация… нам понравилась! Это отличается от того настроения, что мы обсуждали, но это точно работает. То есть, реально работает. Придется изменить угол камеры для крупного плана лица Шейна… но, Илья, ты действительно выложился. Очень откровенно. Илья повернулся с привычной самоуверенной улыбкой. — Главное, чтобы Холландеру было нормально. Я должен был спросить, мне жаль. В его голосе не было и капли сожалений. — Все в порядке, — сказал Шейн, поднимаясь на дрожащие ноги. — Как ты и сказала, Шэрон, это работает. Они сделали еще пять дублей. С каждым Илья словно тонул все глубже, и к последнему его рука уже дрожала в волосах Шейна, большой палец давил на уголок его рта, растягивая его, дыхание было рваным. Когда Скотт крикнул «Снято», он еще долго не двигался — просто стоял и смотрел вниз на Шейна, широко раскрытыми глазами, в которых читалось что-то похожее на опустошение.
