Subject to Change

      Утро не принесло облегчения. И не принесло катастрофы, что уже заставляло расслабиться.              Джеймс понял это не сразу — только когда сидел за длинным деревянным столом в библиотеке, перелистывая страницы книги, смысл которых уплывал от него уже третий абзац подряд. Слова складывались в предложения, предложения — в параграфы, но ни одно из них не задерживалось в голове. Он читал механически, по привычке, как делал это всегда, когда мысли уходили слишком далеко, и нужно было за что-то зацепиться.              Тело, в отличие от разума, помнило всё слишком хорошо. Не детали — ощущения. Тепло. Близость. Ту самую тишину, в которой не требовалось говорить. И странное чувство — не стыда даже, а… уязвимости. Как будто он позволил себе быть увиденным без привычного защитного барьера. Настоящего. Умеющего чувствовать.              Он не жалел о произошедшем. Словил себя на этой мысли и тут же замер. Формулировка была слишком резкой. Как будто он защищался от вопроса, который никто не задавал. Он не жалел, но и не чувствовал восторга. Не было бабочек, не было эйфории, не было желания кому-то писать или что-то срочно осмысливать. Было спокойствие, граничащее с напряжением. Как после экзамена, который ты вроде бы сдал, но ещё не видел результатов.              Джеймс откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Он вспомнил утро — не сам момент пробуждения, а то, как проснулся раньше Мартина. Как лежал, не двигаясь, считая чужие вдохи. Как подумал, что, если встанет и уйдёт, ничего не разрушит — но и ничего не сохранит.              Он остался. Это было важно для него самого. Не драматично, а именно — важно. Ему было проще жить, когда всё было ясно и понятно. Но в сложившемся ясным было разве что только небо за окном. Джеймс понимал, что для многих такая близость — шаг вперёд. Для него же это был шаг в сторону. Вбок. В зону, где нет чётких определений, но есть телесная правда. Где не нужно решать, кем вы являетесь. Достаточно знать, что вы рядом и вам не плохо.              И именно это пугало. Потому что он слишком хорошо знал себя. Знал, как легко может привыкнуть к тишине на двоих. К присутствию, которое не требует усилий. К руке, лежащей там, где ей позволили быть. Он не был наивным. Он понимал, что это не финал. Не стабильность. Не гарантия. Но он также понимал, что именно такие моменты имеют свойство врастать под кожу.              Джеймс понимал, что если позволит всему этому продолжаться, то придётся с этим что-то делать. А он не любил «что-то делать» с чувствами вообще. Он предпочитал их не трогать. Не тормошить. Не звать по имени. Вообще забыть о них. Так было проще. Безопаснее. Стабильнее. Увереннее. Привычнее. Холоднее.              Телефон завибрировал, извещая о входящем сообщении. Простой вопрос «Как ты?» — без давления, без уточнений. Всего два коротких слова, выражающих интерес и беспокойство одновременно. Даже некоторую робость. Неужто это действительно был тот Мартин, что одним своим видом заставлял пищать однокурсниц, не говоря уже о тех, кто был младше? Тот самый Мартин, что больше походил на ловеласа или жиголо, нежели на чувственного спутника по жизни?              Короткое, информативное сообщение — «Я в порядке, в библиотеке. Увидимся вечером,» — типичный ответ для Джеймса. Похожий на признак социофобии, психолог точно сослался бы на этот абзац в каталоге. Но безопасный и нужный в данный момент. Чжао не был готов к словам. Но был готов к ненавязчивому продолжению, что мог предоставить ему Мартин. Просто… чуть позже. Когда из головы вылетят мысли о том, что он мог показаться сбежавшим от страха. Или стыда. Ведь это не было правдой.              Правдой было то, что Джеймс боялся привязаться. Привыкнуть к прикосновениям, что потом будут подарены другому человеку. Не встречать больше того тёплого взгляда, что мог согреть в самую настоящую стужу. Ещё ничего не началось, но уже имело исход в мыслительном процессе. Это давило. Душило. Застревало горьким комом в горле. Мимолётное счастье всегда проще растоптать, чем слепить из того, что имеется. А огорчающие поступки всегда сильнее отпечатываются на киноленте воспоминаний, нежели просветы радости. Как же, блядь, сложно жить, когда твои мозги кипят, а не плавятся. Желательно от горячего чужого дыхания.              Джеймс вернулся в общежитие ближе к вечеру. Медленно поднялся по лестнице, медленно пересёк лабиринт коридоров — сделал всё, чтобы оттянуть момент возвращения и столкновения. Не потому, что не хотел встретиться со взглядом привязавшегося человека. А потому что сам привязался, и до сих пор чувствовал в этом слабость. Он бы соврал, если бы сказал, что не порывался вернуться в комнату раньше или не хотел написать ещё сообщение Мартину. Но признание на любую тему всегда даётся сложнее, чем само действие. Потому что, когда ты честен с собой, — это означает, что ты принял себя. Джеймс не считал, что принял себя таким окончательно.              — Ты вернулся, — не вопрос и не утверждение. Констатация факта повседневным голосом. С полуулыбкой и отражением приглушённого ночника в глазах.              — Задержался в библиотеке, — ответил Джеймс и скинул сумку на стул.              Мартин стоял у входа в ванную комнату, вытирая руки полотенцем. Открытая книга на его кровати служила намёком на коротание свободного времени литературным способом. Новая привычка, перенятая от сожителя. И не только.              Джеймс посмотрел в сторону окна, а в голове мечтал о том, чтобы поскорее окунуться в тёплые объятия на двоих. Те самые запрещённые мысли, которые проскальзывали, когда они оставались наедине, далеко от посторонних глаз. Когда воздух казался душным, а давление рывками подскакивало. Он не был таким. Когда-то. Никогда не утопал в чужих глазах, воображая себе счастливую совместную жизнь до гроба. Но сутки назад он сам прижимался к разгорячённому телу и одаривал его ласками и поцелуями. И это глупо было бы списать на долгое воздержание. Хотя бы потому, что тогда не избегал бы взглядов в его сторону. Не стеснялся бы сделать первый шаг. Вернее, нет. Не «не стеснялся», а «не боялся».              — Ты хотя бы ел сегодня? — Мартин прошёл мимо, и то, насколько близкую траекторию он выбрал, отозвалось в Джеймсе намёком на приглашение. Не навязчивое. Не требующее. На предложение выбора — присоединиться или нет.              — Да, — коротко ответил Чжао и повесил куртку на спинку стула. — А ты вообще выбирался из комнаты?              — Обижаешь, — ухмыльнулся Эдвардс, и его ответ заставил улыбнуться и расслабиться. Как будто напряжение само сдавалось под обаянием этого человека. — Ляжешь со мной?              Джеймс не ответил — только с улыбкой увёл взгляд и покачал головой, скрываясь за дверью в ванную. Потому что ему было сложно сделать первый шаг. Потому что Мартин это знал. Потому что засыпать в объятиях казалось именно тем воздушным шаром, что уносил в небо все страхи и сомнения. Потому что вытянутая тёплая рука под головой и ладонь на своей талии удерживали на плаву и согревали. Или это были лёгкие поцелуи в спину, что разносили мурашки по коже и счастье по венам. Джеймс не знал точного ответа. Он знал только одно — засыпать под колыбель чужого дыхания и сердцебиения было гораздо спокойнее, чем зарываясь в холоде одеяла.