Subject to Change

      Мартин не мог оторваться от Джеймса. Ну вот всё, не мог вообще. Не тогда, когда они вышли из душевой и, соприкасаясь руками, плечами, бёдрами, укутались в махровое полотенце. Не тогда, когда, не разрывая поцелуев, наощупь дошли до кровати Мартина, чуть ли не снеся стул по дороге. И уж тем более не тогда, когда Джеймс оказался спиной на одеяле, смотря на него снизу вверх. С тем самым томящим в глазах, с придыханием на губах. Мартина несло в ту тьму, которая обволакивала теплом сплетённых влажных тел. Он наслаждался шумом крови в висках и сдавленным мычанием знакомого голоса. Ему хотелось больше и теснее. Целиком и полностью. Отдаваться и отдавать. Слова, озвученные шёпотом под звуки душа, выбили из него весь трезвый рассудок. Предохранитель снят — назад пути нет.              Джеймс не закрывался от Мартина. Он больше не желал держать его на расстоянии и томно наслаждался тем, как тот себя не сдерживает и не опасается. Как действует по наитию — уверенно и бесповоротно. Как расположился между намеренно разведённых бёдер и вжался так сильно, что жар всполохнул внизу живота новой волной. Как он бесконечно покрывал его шею и плечи поцелуями, а спускаясь к ключицам и груди — которые никто не увидит, кроме него самого, — уже кусал и оставлял следы. Животные. Страстные. Желанные метки. Как руками исследовал знакомое тело, с трепетом, хотящим доставить только удовольствие.              — Мартин… — сорвалось хриплым шёпотом. Мольбой.              А в ответ только продолжающиеся поцелуи к мышцам пресса и животу. Скользящие кончики пальцев по соскам, заставляющие кожу покрыться мурашками. Влажный язык, пробующий на вкус кожу и жар. Пожар.              — Мартин, пожалуйста… — снова позвал его Джеймс, заводя руки к изголовью кровати.              Подчиняясь. Поддаваясь. Выгибаясь в спине, когда зубы сходились на тонкой коже тазобедренных выпирающих косточек. Жмурясь от того, как ласка вытягивала из него всю сдержанность и замкнутость.              — Я не остановлюсь, — ответил Мартин, возвращаясь обратно к лицу Чжао и оставляя лёгкий поцелуй под линией челюсти.              — Не надо, не останавливайся, — на выдохе проговорил Джеймс, раскрывая глаза и устремляя помутневший взгляд прямо на него. Почти взмолил. — Не дай Бог, ты решишь стушеваться.              Созерцание такого откровения и уверенности распалило изнутри ещё сильнее. Мартин, как в тумане, не убирая ладонь от Джеймса, дотянулся второй до прикроватной тумбочки и выудил оттуда маленький тюбик и поблёскивающий фольгой квадрат. Готовился или ждал — похер, уж лучше заранее, чем не иметь вообще. В конце концов, они два молодых парня и…              …у Джеймса перехватило дыхание, когда его член обволок жар мокрого рта, а там ниже контрастом ощутилась прохладная смазка. Так вот, что Мартин имел в виду, когда говорил, что не остановится. Слишком долго терпел, чтобы оттягивать этот момент ещё дольше? Да и чёрт с ним, потому что длинные тонкие пальцы, аккуратно пытающиеся подготовить его тело, сейчас ощущались правильнее всего. Нужнее всего. Как-то, что должно было случиться ещё в первую ночь на одной кровати.              — Я постараюсь не сделать больно, — шёпотом на ухо озвучил свои мысли Мартин.              И проебался по всем фронтам, потому что Джеймс в немом крике разомкнул губы. Брови свелись к переносице. А пальцы впились в широкие плечи, ногтями полосуя светлую кожу.              Мартин давал привыкнуть, задержавшись почти на полпути. Осыпал чувствительную кожу шеи поцелуями. Тяжело дышал под подбородком. Сминал ладонями бёдра Джеймса, чтобы тот не ёрзал, причиняя себе ещё больше дискомфорта. Он сам держался изо всех сил, чтобы не дёрнуться дальше, но ощущения Джеймса были для него важнее собственного несдержанного желания.              — Продолжай, — как только дыхание немного выравнялось, Чжао подал голос.              Не дожидаясь, Джеймс сам буквально сорвался, подмахнув бёдрами так интимно, что Мартин прикусил его плечо и двинулся глубже. Теснее. Туда, где его принимали жарко и без сопротивления. К Джеймсу, что нашёл его губы в ночной, шуршащей хрипами тишине.              Это не было искрой. Давно не было. Это был самый настоящий взрыв, всё это время спрятанный за защитным не пробивным стеклом. Теперь же этот всполох было видно воочию. Это ощущалось здесь и сейчас.              Как Джеймс несдержанно поддавался навстречу. Как Мартин принимал его и шептал его имя сквозь поцелуи, сам сгорая от ощущений близости. Как они влажной кожей тёрлись друга о друга — тесно и желанно. Как хватались друг за друга. Как колени разводились шире, бёдрами обхватывая талию и вжимая в себя до конца. Как срывался уже не только шёпот и хрипы — а тонкие стоны и гортанное рычание на выдохе. Как движения становились резче и глубже, быстрее, лишь бы не упустить то чувство радости и эйфории.              Как Джеймс вновь умолял не останавливаться, а по его щеке стекала тонкая слеза.              Мартин сжал его так крепко, что воздуха не хватало уже не только от частого дыхания и его задержек. Он хотел отдать всего себя в этом слиянии. Все свои чувства и мысли по отношению к нему. Показать, насколько он готов быть рядом, несмотря ни на что. Разделяя само своё существование.              Чтобы потом бережно гладить обессиленное тело и вытирать липкие следы их близости. Чтобы ощутить объятия со спины, сидя на кровати, задумавшись над ощущениями внутри, что перерождались из вулкана в мирный поток лавы. Чтобы молча соприкоснуться виском к виску и прикрыть глаза, позволяя искусанным губам оставлять лёгкие поцелуи на шее. Чтобы коротко смеяться от щекотливых прикосновений к талии, когда ладони сильнее сомкнулись вокруг.              — Скажешь ещё раз?.. — шёпотом поинтересовался Мартин, опуская затылок на плечо за собой.              Хотелось снова услышать эти слова, но уже не в том порыве неконтролируемой страсти. А вот так — в момент штиля, под которым углями согревается вода на неглубоком берегу. Мартин не хотел давить и требовать. Но он так долго ждал этого признания, что, услышав его, не мог повернуть назад. Это было сродни посвящения, что молитвой превозносит тебя на новый уровень.              — Мартин, — прикосновение разорвалось, и Джеймс сел сбоку от него, вполоборота. Голос слегка напряжённый, наверное, осознающий. Вспоминающий. Нет. Глаза — выражают больше, чем просто тепло. А голос всё же пробующий на вкус. — Ты мой, Мартин, — его ладонь аккуратно легла на линию челюсти напротив и подтянула к себе ближе. — Мой, — лёгкое прикосновение в уголок губ, как запечатывание этого самого признания.              — А ты?..              Осознавать себя принятым, чьим-то — всегда бьёт в самое сердце. В самую черепную коробку новыми ощущениями, новым статусом. Но сколько раз Мартин слышал это признание — столько раз оставалось недосказанным то, что касалось самого Джеймса.              Джеймса, что с короткой улыбкой потёрся лбом о лоб. Джеймса, что переплёл пальцы рук и потянул под одеяло в объятия. Джеймса, что буквально накрыл своим теплом, прижимаясь тесно и доверительно. Джеймса, что не ответил на вопрос. Джеймса, что мог ещё сомневаться и бояться.              Это не пугало. Не заставляло злиться и давить желанием услышать ответ. Нет, Мартин принимал это. Принимал и был благодарен за то, что Джеймс не оттолкнул и не закрылся. Что всем своим видом и движениями показывал, что принадлежит ему. Это были ценные мелочи, детали, которые согревали маленькими огоньками после увиденного ритуального костра. Мартин понимал и заботливо укутывал Джеймса своим теплом и терпением, зная, что, когда тот решится — назад для него пути не будет ни в каком из сюжетов.              — Сегодня идём в магазин! — воскликнула Люсия, с одной стороны держа под локоть Хану, а с другой — Соён.              — Опять шоппинг, что ли? — удручённо выдохнул Чимин, пытаясь закатить глаза к самому затылку.              — За тетрадями, — фыркнула Хана, но её губы позже растянулись в провоцирующей улыбке. — А будешь ныть много — пойдём в мужской отдел одежды.              — Да чтоб тебя, — фыркнул на это парень, понимая, что с девушками бороться — бестолковое занятие.              Дорога до книжного магазина — хотя, называть его просто «книжным» было нелепо, так как он совмещал в себе абсолютно всё необходимое для студентов, — была лёгкой и весёлой. Ребята переговаривались, шутили, смеялись, как всегда, болтали ни о чём. Итан рассказывал о том, как видел мастеров в спортивном зале, а это значит — новые тренажеры, новые тренировки. Минджэ поделился наблюдениями, как работники универа один за другим ходили в компьютерный класс, походу, следующий семестр планировал принести новую аппаратуру и программы.              Даже Мартин участвовал в диалогах, как раньше, — живо и активно. Слишком живо и активно. Не робея с того, как Джеймс мог отдалиться от нехватки внимания, которое и не требовал, — а почти всю дорогу держа ладонь то на его пояснице, то на локте, чтобы тот не отставал. Показывая, что он его не отпустит. Не после того, что ощутил с ним. Не после того, что услышал в тишине.              И пусть будет так, если бы это оставалось такими непринуждёнными прикосновениями и взглядами. Вопросом наедине «всё хорошо?», когда остальные ребята нераздельным табуном ходили от стеллажа к стеллажу в поисках нужных материалов. Нет. Это был Мартин, который видел, как спина Джеймса напряжена, а дыхание задерживается, когда он накланяется вниз. Это был Мартин, который с неким наслаждением наблюдал за тем, как Джеймс выпрямляется и тянется до верхней полки, а ткань его ветровки задёргивается и открывает полоску кожи над линией джинс. Это был тот самый Мартин, что не мог упустить шанс прильнуть сзади — якобы, чтобы помочь, — тесно, почти интимно, кладя ладонь на обнажённый участок, контрастом холода пальцев по горячей коже.              — Я бы сам достал, — благодарно улыбнулся Джеймс, когда заветная книга оказалась у него в руках.              — Лишний повод дотронуться до тебя, — прошептал в ответ Эдвардс, на мгновение прикасаясь губами к его виску. — Всё ещё больно двигаться?              — Это не та боль, — ответил Чжао, и, что самое удивительное, без стеснения. С отведённым на следующий стеллаж взглядом, но улыбкой зарождающегося тепла.              — А какая? — не унимался Мартин, медленно шагая следом, следя, чтобы тот снова не решил тянуться на самый вверх, опрокинув на себя содержимое полок.              — Та, которую хочется ощущать.              Джеймс остановился слишком резко для своего плавного изучения корешков книг. Развернулся лицом к Мартину, что оказался слишком близко от неожиданной остановки. Положил ладонь на широкую грудь, нащупывая под тканью футболки выпирающий кулон, который он снимал только на ночь. Обхватил теплеющий метал пальцами и сделал невозможное от самого себя — не рывком, но дёрнул за цепочку, заставляя Мартина поддаться следом.              — Та боль, которую я приму только от тебя, — прошептал Джеймс, вливаясь в провокационную игру с вопросами, смотря в глаза напротив уже не столько светло и легко, а серьёзно, с тем животным чувством, которое нельзя проявлять прилюдно.              Мартина понесло бы от этого всего — от взгляда, от слов, от тона. Сам дорвался до запретного плода, шагая по тонкому хрустящему льду. Сам спровоцировал своим вопросом вот такое поведение Джеймса. Но тот мог просто проигнорировать, отшутиться, уклончиво ответить, — в своей манере, когда любой мог услышать их диалог. Однако, не стал этого делать. Будто возвращал ответ на вопрос, который ночью остался в воздухе.              Это явно говорило о том, что Джеймс старается. Старается перешагнуть свою неуверенность, свои страхи — всё то, что заставляло его одёрнуться назад, когда рядом были другие. Когда близость становилась слишком заметной и реальной. Сначала это наблюдение всего лишь кололо под рёбрами тонкой операционной иглой. Но, замечая, как Джеймс смотрит со всем теплом и тягой, а потом резко уводит взгляд в сторону и отшагивает, прислоняло лезвие самой настоящей дробильной пилы к горлу, готовясь прорубить позвонки. И откуда в нём взялось столько тревоги? Что сподвигло опасаться собственных решений, когда действия говорили сами за себя? Когда пальцы при обходе близко-рядом всё равно задевали край куртки?              — Знаете, у меня на родине просто обожают собираться все вместе на всякие выходные посиделки.              Компания выбралась из магазина и без каких-либо договорённостей последовала в парк. Там было живо и солнечно, людно, — продолжающаяся хорошая погода располагала, чтобы не завалиться в какой-нибудь кафетерий под крышей, а провести тёплое время под чистым небом. Местом для остановки, после изучения выездных лавок с закусками и напитками, была выбрана единственная скамья в тени густолиственного дерева.              Люсия присела на неё, а следом рядом с ней расположилась Соён — девушкам первым уступили место, хотя Хана всё равно осталась стоять на ногах. Чимин, пожав плечами, присел рядом с Соён, заставив её смущённо потупить взгляд. Это что, новая образовывающаяся парочка? Очень интересно. Минджэ встал за скамьёй, упираясь о спинку боком, чтобы держать ребят в поле зрения и не упускать не замолкающие разговоры. Итан продолжал свою тему о том, как на выходных к ним домой приезжали родственники или близкие друзья семьи, как отец доставал из гаража гриль и устраивал вокруг него своё царство готовки, как он даже маму не подпускал к жарке мяса.              — Сядь, — услышал Мартин сбоку и опустил взгляд на Люсию, что сощуренными глазами смотрела на него вверх.              — Спасибо, не стоит, — он привычно отмахнулся с улыбкой, намекая, что может и постоять.              — Сядь, а то я чувствую себя малявкой, — не унималась девушка, говоря, вернее шикая, тихо и настойчиво. Исключительно, чтобы не перебить вдохновившегося родиной Итана. — Ты, как фонарный столб, стоишь.              — Скажешь тоже, — почти рассмеялся Эдвардс в ответ и взглянул на рядом стоящего Джеймса, предлагая ему присесть с подругой.              Чжао с улыбкой покачал головой и продолжил слушать истории Итана о том, как дядя однажды чуть не подпалил газон тем самым грилем. И всё было ярко и по-дружески, пока он не ощутил выжидающий взгляд на себе. Почему-то первым делом глаза ответно прошлись по участникам компании, но каждый из них был поглощён чем-то своим — кто-то подхватывал тему для разговора и рассказывал уже о своей семье, кто-то с наслаждением пил прохладительные напитки, кто-то хрустел сладкими вафлями, Чимин вовсе как-то глупо пытался обхаживать Соён, которая наигранно опасливо жалась к Люсии.              Мартин. Конечно, это был Мартин, который смотрел на него молча, почти не моргая. Чуть ли не пытался ворваться в его сознание своим взглядом. Джеймс вопросительно взглянул на него в ответ, искренне не понимая, чего он от него хочет — дозволительного в обществе, по меркам приличного. Потому что всё остальное и так было понятно — оставьте их наедине, и обратно уже не дождётесь.              Мартин отвёл своё колено в сторону и указал на него взглядом. Твою мать. Нет-нет-нет. Это плохая идея. Не здесь и не сейчас, пожалуйста. Да и поясница, наверняка, спасибо пока что не скажет. Джеймс поджал нижнюю губу и покачал головой, чувствуя, как собственные пальцы сильнее сжимаются на стаканчике с кофе. И хочется, и колется — неужели? Что случилось, Джеймс? Раньше ты бы ещё шаг назад сделал, подальше от такого предложения. Сейчас же ты только качаешь головой, едва заметно, чтобы другие не обратили внимание. И при всём при этом — остаёшься стоять рядом. Уверенным стал? Ха, Мартин увереннее — не терпел отказа и продолжал смотреть прямо.              Джеймс выдохнул и сдался. Словно перед прыжком в ледяную прорубь — по ощущениям. Сделал неуверенный шаг вперёд, обошёл колено и присел на подставленное бедро — слишком медленно, всё ещё будто готовясь в последний момент рвануть обратно в стоячее положение. Но ладонь на пояснице — тёплая. Почти горячая, даже сквозь ткань ветровки ощущается. Пальцы — тонкие, приятно поглаживающие позвонки. Надавливая так, что наедине сорвалось бы довольное мычание. Джеймс старался сидеть прямо, не привлекать внимание компании, которая слушала очередную историю энергичного афроамериканца. Пытался не соприкасаться ничем больше — уже одного расположения на бедре Мартина хватало для такой близости, которую они не озвучивали прилюдно.              Эдвардс это чувствовал и понимал — не настаивал ещё больше. Просто расслабился от ощущения веса на своей ноге, от родного тепла под ладонью, от чуть напряжённого профиля Джеймса, что — будто намеренно, чёрт, — облизывал кончиком языка губы после глотка кофе. Ему хватало уже этой близости, на которую согласился человек, ещё не до конца решивший, что делать дальше с их… с ними.              — Не, никакие клубы не заменят вот такие душевные посиделки, — ответил Итан Чимину на вопрос, неужто не хотелось на родине покутить с одноклассниками, нежели сидеть в кругу одних и тех же людей. — Это, как у нас — все такие вроде разные, но, собираясь вместе, уже никого и не выпихнешь. Наоборот, отсутствие любого из нас сразу заметно…              Джеймс опустил голову, рассматривая стаканчик в руках. Слова уже ставшего другом человека отдавались теплом и благодарностью за то, что его тоже приняли в этот небольшой круг. В эту разношёрстную компанию, где происходило не только вот такое понимание и принятие, но и свойственные шутки, подколы. Разные — но вместе. И это осознание маленьким магнитом тянуло к Мартину, что со взрослым — казалось бы, неестественным для его натуры и характера, — терпением давал ему время. Со всей душой тянулся к нему, не боялся возможного непринятия со стороны, но давал шанс… не отдалиться — а обдумать всё. Потому что то, как ладонь продолжала ненастойчиво скользить вдоль позвоночника, имела только одно значение — я тебя не отпущу, не пытайся.              — …вот даже смотрите, — Итан обернулся к ним. Так резко, но так привычно с его манерой поведения, что это не особо-то шокировало или заставило дёрнуться. Только поднять взгляд поверх очков. — Мартин сейчас вообще не с нами, он где-то там в своей вселенной. Только Джеймс меня слушает!              — Да что ты лезешь к ним, — вдруг взвыла Люсия, что, как оказалось, всё это время краем глаза следила за ними двумя. Вернее, как следила. Она бы заработала косоглазие, если бы и дальше продолжила свои попытки увидеть все микродвижения справа от себя.              — Нет, ну я серьёзно! — со своей широкой улыбкой продолжил Итан. Это был предел его личной сдержанности, когда держать в себе радость уже было невмоготу. — Ладно-ладно, — тут же стушевался он, вытягивая руки вперёд. — Я уже просто не смог это игнорировать, слишком естественно это выглядит. Спасибо, что ещё находите время на нас!              Последняя фраза могла звучать с издёвкой, которую Джеймс ожидал услышать ещё с первой минуты знакомства. Но нет, это было по-человечески, по-доброму, заботливо. Как озвучивание искреннего счастья — за своего старого друга Мартина, что улыбался так же широко в ответ, и Джеймса, который пытался не поперхнуться кофе. Кто же думал, что душевные рассказы и воспоминания выльются в признание, которое ещё не до конца было озвучено самими участниками? Это как будто обязывало теперь сделать окончательный выбор и соответствовать ему. И пускай Джеймс знал, что не сможет спокойно засыпать ночами без тёплых объятий длинных рук, но он так же знал, что не может окунуться с головой в это бессознательное чувство привязанности. Сейчас. Пока что.              Солнце отдавало уже не белым ярким светом тепла, а разливало медовые разводы по горизонту, когда компания, наевшись уличного фаст-фуда и выпив сахара больше, чем школьники, двинулась в сторону общежития. Ребята тихо, но продолжали шуметь, толкаться, кто-то даже умудрялся идти вперёд спиной, то и дело натыкаясь на фонарные столбы и прохожих. Хотелось оттянуть момент взросления и обвешивания ярлыков «ты же не ребёнок». Это буквально витало в воздухе счастливыми голосами и песнями.              Джеймс шёл рядом с Мартином, завершая всю процессию их сборища. Солнце не слепило, а успокаивало, создавая приятное обволакивающее чувство тишины и умиротворения, с примесью щепотки блаженства. Он размышлял о словах Итана, о том, как Люсия светилась искрящей улыбкой, как даже Минджэ — не понимающий многих вещей двадцать первого века, — молча улыбался краем губ.              Это всё было другим — не таким, как в его прошлом, где за каждое слово надо было отчитываться, где надо было соответствовать желаемому, чтобы не оказаться виноватым. Джеймс старался не думать об этом. Не сравнивать. Не вспоминать о том, что разодрало внутренности и вывернуло их наизнанку. Что запачкало кровью костяшки на пальцах и дерево в лесу. Он пообещал себе стать сильнее, выдернуть из себя все сантименты, чувства, слабости — всё то, что заставляло почувствовать себя живым. Уязвимым. Возможность привязаться. Возможность утонуть в ком-то без остатка. Не потерять себя в ком-то, а именно найти себя рядом с кем-то. Он не хотел быть дополнением. Он хотел быть единым целым с собой. Одиноким. Так было проще. Так казалось сильнее. И вроде бы он даже пришёл к этому. Оборвав связи со своими прошлыми друзьями и компаниями, он начал свой новый путь. Отрешённый. Колючий. Полагаясь только на себя. Не эгоизмом пропитанный, а исключительной логикой и закономерными решениями.              Пока не появился Мартин. Абсолютная противоположность его самого. Противоположность прошлого, полного токсичных людей и ядовитого существования. Он был свежим ветром поначалу — очищал пространство вокруг, едва уловимо. Разгонял старый смог воспоминаний, оставляя место для нового. Тянул за собой — ненавязчиво, мягко. А потом же он обернулся настоящим ветром. Не бурей, а ветром — летним, в знойный невыносимый жаркий день, — освежал, настойчиво, выбивал последнюю нерешительность из припекшегося мозга. Не охлаждал, а заставлял желать себя больше.              Джеймс перевёл робкий взгляд влево — на руку Мартина, держащуюся за карман джинс. Он шёл рядом, почти-почти вплотную, лишь едва соприкасаясь с ним локтём. Но не позволял себе слишком многого, давая то самое пространство после — пускай и душевного, искреннего и счастливого, но — прилюдного замечания Итана. Наверное, сам не ожидал, что всё произойдёт так быстро и заметно. Рассчитывал, что друзья тактично проигнорируют желание небольшого единения, а, как итог, получил взрыв мелкой петарды. Возможно, чувствовал некую глупую вину за это, смущение перед Джеймсом и остальными. Хотя, о каком смущении могла идти речь, когда Мартин — тот самый Мартин, что имел длинный список поклонниц, — ещё год назад мог менять спутниц каждый месяц? Не из желания проявить себя, не потому что мог, а потому что… от него этого ждали. Это было естественным — не столько для него, сколько для окружающих, видевших в нём самого настоящего Казанову. Как странно, что теперь он шёл рядом с тем, кто всё ещё побаивался открыться миру. Как странно, что терпеливо наблюдал за ним и позволял сказать «нет, не сейчас». Как странно, что он сам себя одёргивал, будто хотел доказать, что не хочет использовать — хочет взаимности и доверия.              Как странно, что Джеймс сам поднял руку и просунул её к Мартину, робко хватаясь за его локоть. Прижимаясь к боку чуть ближе, чтобы не образовывалось расстояния, как у простых друзей. Не поднимая взгляда, потому что мысли ещё врезались друг в друга — «отпусти, сейчас опять заметят!», «это всё естественно, так и должно быть», «это не навсегда, не разбивай себе сердце, соберись!», «он — мой».              Мартин не сразу осознал, что произошло. Почувствовал движение сбоку, но не обратил внимания, чтобы лишний раз не проявлять навязчивую гиперопеку. Только когда рядом прижались, он опустил голову. Сердце чуть не пропустило удар, сбившись с повседневного ритма. А рука хотела уже дёрнуться, чтобы переплести пальцы в замок. Но Джеймс не поднимал головы — держался за его локоть, чуть прижимаясь, смотрел вперёд. Уверенно, но по напряжённым плечам — всё ещё опасливо. Не спрашивая разрешения, но готовый отстраниться в любой момент, при любом косом взгляде и осуждении.              Что-то тягучее и тяжёлое стало разливаться по сознанию, готовое затопить весь разум. Не так ощущается привычная радость о достигнутом, но именно так ощущался первый шаг близости со стороны Чжао. Тихая гордость вперемешку с желанием ответных действий, когда хочется всего и сразу — не молча и укромно прикасаться, а обнять при всех. Но до этого ещё было далеко. Над этим впереди ещё ждала огромная работа, огромный путь. Взлёты и падения, куда уж без них. Жизнь не настолько простая штука, чтобы иметь возможность наслаждаться каждым мгновением. И причина не только в обществе.