Лёгкая лодка сквозь тысячи гор

Фу Юаньчжоу, казалось, не ощущал никакой угрозы. Он не шевельнулся. Хотя будь он в здравом уме — как принц Вэньнин, один из величайших мастеров боевых искусств империи, — у него было бы сто способов вырваться из этой хватки без единой царапины. Но он просто стоял, совершенно беззащитный, позволяя мужчине с пронизывающим насквозь взглядом сжимать ему горло. Не испугавшись, он лишь слегка удивлённо спросил: — Старший брат… что ты делаешь? — Юаньчжоу… — прошептал Фу Хуайяо, и алый родимый знак у уголка его глаза вспыхнул, будто кровь. Его узкие глаза стали ещё пронзительнее. А имя брата прозвучало так, словно в нём таилась целая жизнь воспоминаний — и нежность, и боль, и лёд. Фу Юаньчжоу смотрел на него. Фу Хуайяо и без того был необычайно красив, но когда он смотрел так — пристально, серьёзно, только на него одного, — в этом взгляде проступала та самая неразговорчивая, почти болезненная нежность, что была предназначена исключительно ему. Так же, как раньше, в самые тёмные ночи, этот взгляд дарил тепло. Фу Хуайяо опустил ресницы. — У тебя есть один шанс, — тихо сказал он, уже не называя себя «наследным принцем». Голос, обычно такой холодный и властный, стал ещё глубже, будто сдерживал нечто мучительно скрытое. — Признайся — и я забуду всё. Но, Юаньчжоу… если я узнаю, что ты меня обманул, я убью тебя собственными руками. Эти слова, словно покрытые инеем, упали в тишину императорского кабинета, застывшую, как стекло. Казалось, даже воздух перестал двигаться. Фу Юаньчжоу на миг замер, будто не мог понять. Потом медленно, с изумлением моргнул: — Как Юаньчжоу может обмануть Старшего брата? Его взгляд оставался таким же чистым, как в первый миг пробуждения — без единой трещины, без малейшего намёка на ложь. Фу Хуайяо молчал. Долго смотрел на него, глаза его меняли оттенки — от подозрения к боли, от боли к усталости. Наконец он расслабил пальцы, отпустил горло брата. Взгляд, прежде сверкавший, как звёзды над зимним полем, теперь был спокоен, как гладь озера. Он сжал ладонь, чувствуя на коже липкое тепло, встал и равнодушно произнёс: — Пойдём. Пора ужинать. Но Фу Юаньчжоу вдруг схватил его за рукав. Фу Хуайяо обернулся, приподняв бровь. Юаньчжоу надул губы… и в следующее мгновение — всхлипнул. В его глазах заблестели две крупные слезы, дрожащие на грани падения, огромные, жалобные, невыносимо трогательные. — Старший брат… Юаньчжоу что-то сделал не так?😔 — прошептал он, и в этом голосе звучала такая искренняя растерянность, что даже самое железное сердце заныло. На лице, обычно строгом и величественном, сейчас сияла детская обида. Такой контраст — зрелое, высокое тело, черты лица, достойные божества, и вот это жалобное личико — производил ошеломляющий эффект. Даже Фу Хуайяо, известный своей непробиваемостью, на миг растерялся. — …Нет, — выдавил он. — Тогда почему Старший брат на меня сердится?! 🥺— обвиняюще воскликнул Фу Юаньчжоу. Фу Хуайяо:  — … — И ещё угрожает мне! — добавил тот. Фу Хуайяо:  — … — И говорит, что я его обманываю! — Юаньчжоу стал ещё печальнее, вокруг него, казалось, поплыл серый туман, будто запах прелой листвы. Фу Хуайяо:  — … — У-у-у-у… Старший бра-а-ат… 😩 — Юаньчжоу принялся трясти его рукав как ребёнок, требующий ласки. И тогда наследный принц, будущий император Юйхэна, человек, прославившийся железной волей, беспощадностью и ледяным сердцем, — капитулировал. Уголок его рта судорожно дёрнулся. Он долго смотрел на брата, потом, с явной неуклюжестью, потрепал его по голове — впервые за много лет пытаясь утешить — и сухо, с трудом выдавил: — Прости. Я ошибся. Это я виноват. Ведь за всю свою жизнь он воспитывал лишь одного ребёнка — спокойного, разумного мальчика. И вот теперь, спустя более десяти лет, первый (и единственный) опыт «утешения малыша» применялся к тому же самому человеку — только в совершенно ином обличье. Но, странное дело, это сработало — возможно, благодаря индивидуальной восприимчивости организма?.. Принц Вэньнин тут же перестал плакать, радостно улыбнулся, обвил руку брата и едва ли не помахал воображаемым хвостом будто огромный щенок: — Ах, «признать ошибку — великая добродетель»! Юаньчжоу прощает Старшего брата! Ой, наверное, Старший брат голоден — пойдём скорее ужинать! И снова с порывистой энергией он потащил Фу Хуайяо прочь. Тот, прижимая ладонь ко лбу, чувствовал, как его подозрения — сначала колебавшиеся на уровне одной десятой — теперь выросли до половины.   Если всё это — лишь маска, если Фу Юаньчжоу притворяется безумцем, демонстрируя такое унижение… то перед ним стоит человек невероятной силы духа. И в таком случае Фу Хуайяо сам напишет ему иероглиф «服» — «признаю превосходство». *** Генерал Лянь Цзинь, только что завершивший проверку дворцовой стражи, собирался покинуть дворец, как вдруг заметил: по коридору, весело болтая, шёл Фу Юаньчжоу, ведя за собой белого, как снег, наследного принца. Лицо принца Вэньнина светилось, он что-то живо рассказывал. Фу Хуайяо молчал, лишь слушал, сохраняя обычное холодное выражение, — но та удушающая кровавая аура, что обычно окружала его, будто испарилась. Лянь Цзинь нахмурился. Он долгие годы служил на границе и мало знал Фу Юаньчжоу — только слышал о его блестящих талантах в литературе и военном деле. Говорили, что Дэ Фэй, мать принца, ещё до его рождения была обвинена в измене, но за неимением доказательств отправлена в Запретный дворец. Родом она была из знатного рода Лю, и, несмотря на позор, сумела благодаря тайной помощи семьи вырастить сына-гения, чтобы вернуть славу клану. В девять лет Фу Юаньчжоу вышел из заточения и попал под опеку Фу Хуайяо, который даже представил его знаменитому наставнику Цзян Тайфу, — и тот взял его в последние ученики. С тех пор Юаньчжоу всегда глубоко уважал старшего брата. *** Примечание переводчика.  Тайфу (太傅) — один из трёх высших императорских наставников (саньгун: тайши, тайфу, тайбао), занимавший в Древнем Китае должность главного учителя наследника престола или самого императора. Тайфу отвечал за нравственное и интеллектуальное воспитание будущего правителя, обучая его классике, этике, государственной мудрости и военному делу. Это был не просто учитель, а духовный наставник и доверенный советник, чей авторитет почти равнялся императорскому. Звание «тайфу» присваивалось лишь человеку исключительной учёности, добродетели и влияния. *** В борьбе за трон он проиграл, пытаясь защитить мать и невесту Лю Мань. Но именно эти две женщины, желая спасти свои семьи, подали Фу Хуайяо донос, обвинив принца Вэньнина в измене и разорвав с ним все связи. В итоге настоящий заговорщик — второй принц Фу Чунлинь — чуть не убил его ядом. Фу Хуайяо спас брата. А когда тот очнулся, стал таким — живым, бурным, безумным… и единственным, к кому он тянулся, был Фу Хуайяо. Полное, почти ребяческое доверие и зависимость. Возможно, Фу Юаньчжоу и вправду невиновен. Ведь именно девятилетнее равнодушие императора, воспитание Дэ Фэй и поддержка рода Лю породили в нём амбиции, силу и желание соперничать с любимым братом за трон. А потом — в одночасье — его предали самые близкие: мать и дед. Но даже если так… неужели Фу Хуайяо слишком уж потакает ему? Неважно, соблюдается ли этикет. Даже если Юаньчжоу действительно сошёл с ума — его боевые навыки никуда не делись. Держать такого человека рядом с собой — разве это разумно? «Сердце императора не угадаешь», — вздохнул про себя Лянь Цзинь. Раз Фу Хуайяо запретил вмешиваться, остаётся лишь надеяться на Цзян Аня и теневых стражей… Он неторопливо покинул дворец. *** Дворец Янсинь. Придворные сновали туда-сюда. Изысканные блюда одно за другим подавались на стол. Фу Юаньчжоу по-прежнему не отходил от брата, сидел рядом и недовольно отгонял всех придворных барышень, пытавшихся кокетливо подавать блюда. Сам с довольным видом взялся за раскладывание еды. Фу Хуайяо не возражал. Спокойно закончив ужин, он кивнул Цзян Аню. Тот поднёс серебряную чашу с супом и поставил перед принцем Вэньнином. Юноша в синем одеянии с лентами мягко моргнул, недоумевая. Фу Хуайяо велел всем придворным удалиться. Сам снял крышку с чаши и спокойно сказал: — Попробуй. Суп был молочно-белым, невозможно было разглядеть, что в нём. Юаньчжоу принюхался — запах показался странным, почти как у протухшего мяса. Но взглянув на невозмутимое лицо старшего брата, он понял: отказаться нельзя. Сморщив нос, третий принц взял ложку и стал осторожно глотать.   — Ух… какой странный вкус! Фу Хуайяо не отводил от него взгляда. Потом медленно, почти торжественно произнёс: — Дэ Фэй мертва. Ложка уже была у губ Фу Юаньчжоу. Он не поднял глаз. — В древности Сибо Чан, чтобы спастись, съел плоть собственного сына… — продолжал Фу Хуайяо, голос его стал тише, но каждое слово звучало, как удар колокола. — Юаньчжоу… каков на вкус этот суп? *** Примечание переводчика.  Сибо Чан (также известный как царь Вэнь из Чжоу) — легендарный правитель племени Чжоу в эпоху династии Шан. Согласно «Историческим запискам» Сыма Цяня, тиран Чжоу-синь, подозревая Сибо Чана в измене, заточил его в темницу. Чтобы доказать свою лояльность и безвредность, Сибо Чан будто бы съел блюдо, приготовленное из мяса собственного сына Бо Икao, которого казнил правитель Шан. Эта жестокая легенда стала символом крайней степени лицемерия, вынужденного подчинения и морального испытания. В китайской культуре ссылка на «еду сына» часто используется как метафора предельного унижения ради выживания.