Лёгкая лодка сквозь тысячи гор

— Цанлу? — Напряжение в лице императора Тяньи сразу спало. — Зачем он к тебе явился? — Старший брат знает его? — Да. Цанлу, Фэйянь, Цзыгуй и Байхэ — четверо главных теневых стражей. Каждый командует отдельным отрядом скрытых сил… Это тайная гвардия, передаваемая от одного императора к другому. Тот не стал объяснять подробнее, и Фу Юаньчжоу тоже не стал допытываться: — Говорил, у него есть пара бездарных подчинённых, просил помочь их как следует проучить — выпороть, чтобы впредь знали своё место. Фу Хуайяо едва заметно усмехнулся. Цанлу отвечал за его личную безопасность, и, скорее всего, несколько дней назад Юаньчжоу так его задел, что тот выдумал эту глупую причину. — И ты согласился? Юаньчжоу приподнял бровь, довольный собой: — Я сам его избил! Велел вернуться к своим людям и показать: «Смотрите, даже вашего начальника отделали до синяков! Так чего же вы ждёте? Пора уже взяться за ум!» — Ты просто безнадёжный шалун…😆 — Фу Хуайяо не удержался и рассмеялся — редкое, настоящее веселье, от которого грудная клетка слегка дрожала. Эта вибрация передалась стоявшему рядом Юаньчжоу и заставила его сердце замереть. Не в силах совладать с собой, Фу Юаньчжоу потянулся, чтобы поправить растрёпанные пряди на голове старшего брата. Вдруг в груди разлилась теплота, и ему захотелось остановить время, прожить всю свою жизнь лишь в этот миг. Во всём мире никто не относился к нему так, как Фу Хуайяо. Когда даже родная мать желала ему смерти, только этот человек в последние минуты обнял его и сказал:   — Ты ни в чём не виноват. Просто небеса закрыли глаза. Когда вся знать, вооружившись мечами, требовала казнить его как «загрязнение двора», только он встал рядом и сказал:   — Старший брат защитит тебя. Смех Фу Хуайяо затих. Он вдруг осознал, насколько близко они стоят: их чёрные волосы переплелись, словно цепкие крючки, будоражащие душу.   Их взгляды встретились и сплелись в неразрывную нить, полную невысказанных чувств — или, может, затаëнных, как предупреждал разум. Но тела сами тянулись друг к другу, всё ближе и ближе… И вдруг захотелось…   Очень захотелось…   Поцеловать его… — Ваше Величество, — голос Цзян Аня, раздавшийся за дверью, прозвучал как гром среди ясного неба. Фу Хуайяо резко отстранился, мгновенно восстановив холодное спокойствие: — Что случилось? — Слуга Цзян Ань докладывает: канцлер Ли из левого крыла желает вас видеть. — Понял. Отправляемся в императорский кабинет. Фу Хуайяо встал, поправил складки на одежде, уже собираясь уйти, но вдруг обернулся и слегка потрепал ошеломлённого Юаньчжоу по голове: — Похоже, снова возникли проблемы с открытием Академии Тайсюэ. Поешь пока. Возможно, я не вернусь. Не дожидаясь ответа, он быстро вышел. Фу Юаньчжоу смотрел, как белая фигура брата исчезает за дверью, и вдруг заметил: шаги его не такие уверенные, как обычно. Он долго сидел в плетёном кресле из глицинии, задумчиво глядя вдаль. Его ясные глаза словно меняли оттенок, пока он наконец не поднёс руку к своим губам. «Старший брат…   Фу Хуайяо…» *** Фу Хуайяо сказал, что, возможно, не вернётся — и действительно не вернулся.   Фу Юаньчжоу инстинктивно жевал рис, но еда казалась ему прахом. Наконец, не выдержав, он швырнул палочки и бросился в императорский кабинет. «Но… где он?» Он огляделся по сторонам и вдруг заметил, как Цзян Ань пытается незаметно юркнуть прочь. Фу Юаньчжоу схватил его: — Где старший брат? — Слуга не знает. — Цзян Ань сделал вид, что совершенно невиновен. — Ты его личный евнух! Если не ты, то кто ещё? — Если Его Величество не пожелал, чтобы слуга знал, как же я могу знать? Да и вы, принц, сами не знаете — откуда мне-то знать? Он пытался запутать принца чередой «знаю — не знаю», но тот лишь хрустнул костяшками пальцев, выражая безмолвную угрозу. Цзян Ань горестно вздохнул: — Может, заглянете в Восточный дворец? Похоже, у Его Величества сегодня не лучшее настроение. Фу Хуайяо всегда относился к Юаньчжоу иначе, чем ко всем остальным. Возможно, тому нужна помощь. — У Старшего брата плохое настроение? Почему? — удивился Фу Юаньчжоу. — Как слуге угадать мысли императора? Фу Юаньчжоу махнул рукой и отправился в Восточный дворец, полный недоумения. Цзян Ань некоторое время стоял на месте, тоже озадаченный.   «Что-то странное творится между Его Величеством и принцем Вэньнином… Неужели…»   Внезапно он вспомнил кое-что и побледнел. Принц Нин изначально был лишним человеком. Но именно к нему, упрямому и решительному, Фу Хуайяо, почему-то проявлял слабость… и, кажется, доверял ему всё больше. *** Восточный дворец — прежняя резиденция наследного принца. Поскольку у нынешнего императора ещё не было сыновей, здесь всё оставалось нетронутым. Кроме слуг, сюда почти никто не заходил. Фу Юаньчжоу вошёл внутрь. Знакомые пейзажи заставили его невольно замедлить шаг. Во дворе стояла белая слива, её ветви, усыпанные бутонами, гордо тянулись к небу. «Как же она выросла…» — подумал он, проводя пальцами по шершавой коре. Это дерево Фу Хуайяо подарил ему на десятилетие. В тот день император-отец посетил дворец Юйшу, а Дэ Фэй, его мать, просто сунула ему в руки кучу золота и драгоценностей, велев развлекаться самому. Это был его первый день рождения после выхода из заточения, но мать не провела его с ним — да и никогда потом не проводила. Император был болен, а Дэ Фэй целиком погрузилась в придворные интриги. С тех пор единственным, кто помнил его день рождения, остался Фу Хуайяо. В тот день Фу Юаньчжоу, подавленный, вышел из дворца Юйшу и бродил без цели, пока не оказался у Восточного дворца. Там он случайно столкнулся с Фу Хуайяо, который как раз собирался поздравить его. Тот, всегда холодный и суровый, как вечные льды, не спросил, почему он один. Просто велел подать длинную лапшу долголетия, положил сверху жареное яйцо с двумя желтками и, разрезав его палочками, протянул половину Юаньчжоу. Фу Юаньчжоу до сих пор помнил вкус той лапши и слабую улыбку, растопившую лёд на лице старшего брата. Судьба, казалось, уже тогда решила всё. — Посади дерево здесь, — сказал тогда Хуайяо.   — Хорошо, — ответил Юаньчжоу. — Пусть растёт здесь. Прошу старшего брата иногда заходить полюбоваться цветением. Но дерево долго не цвело. А когда наконец зацвело, они уже стали чужими. И вот теперь — спустя годы — он снова стоит перед ним. Оглядываясь назад, он понимал: за все двадцать один год своей жизни только воспоминания о Фу Хуайяо были по-настоящему тёплыми и живыми. Вероятно, именно поэтому он так колебался, когда надо было решать, как поступить с партией наследного принца, — ведь Хуайяо тогда отдалился от него без объяснений. «Старший брат…» Резкая боль в пальце — от торчащей коры — вернула его в реальность. Он замер, прислушался к окружающей тишине, затем тихо выдохнул. Обойдя сливу, он увидел: в чёрном, как ночь, Восточном дворце светится только окно кабинета. Подкравшись к нему, он заглянул внутрь — и узнал знакомый, холодный и чëткий силуэт. Нос уловил резкий запах алкоголя. *** В кабинете Фу Хуайяо писал с такой скоростью, что кисть оставляла на бумаге лишь хаотичные, дрожащие следы. Он снова и снова выводил одни и те же иероглифы, сминал лист и брал новый. Его душевное равновесие, обычно непоколебимое, рушилось — как много лет назад после того странного сна. Тогда он решил: нужно держаться от Фу Юаньчжоу подальше. Он — наследный принц. Сдержанность и расчёт — его закон. Но теперь это чувство вернулось с такой силой, что он не мог противостоять ему. Он вспомнил, как незадолго до восстания Фу Чунлиня, второго брата, он проснулся в холодном поту и принял решение: «Угроза слишком велика. Её нужно устранить». Но когда он увидел, как Фу Юаньчжоу стоит на грани гибели, разум внезапно опустел. «Я хочу, чтобы эти десятки тысяч огней Юйхэна и вся эта прекрасная Поднебесная были только в моих руках…   Хочу, чтобы твоя непокорная душа была сломлена до основания!» Теперь, похоже, этого удалось добиться. Фу Юаньчжоу сошёл с ума.   Он уже сошёл с ума. Иероглифы, выведенные тушью, становились всё более беспорядочными, а образ Юаньчжоу — всё яснее: нежный, грустный, насмешливый, уязвимый… Внезапно дорогая кисть из рога носорога и волчьего волоса вылетела из его руки и с треском ударилась об пол, оставив извилистый след. Император Тяньи смотрел на неё, чувствуя, как сердце бьётся неровно, пока наконец не успокоился. За окном раздался робкий, колеблющийся голос: — …Старший брат?🥺 Фу Хуайяо резко обернулся. У окна, цепляясь за подоконник, стоял Фу Юаньчжоу. Его чёрные, как чёрный нефрит, глаза были широко раскрыты, ресницы дрожали. Он выглядел испуганным, потерянным, будто покрытый плесенью гриб в сыром углу. — Юаньчжоу? Последнее время тот был доволен жизнью, счастлив. Фу Хуайяо давно не видел такого выражения лица и, почувствовав укол вины, он протянул руку: — Иди сюда. Фу Юаньчжоу на мгновение замер, но не устоял. Перелез через подоконник и как котёнок прижался к брату: — Старший брат.🥺 — Зачем ты сюда пришёл? — мягко спросил Хуайяо, поглаживая его по спине. — Я повсюду искал тебя… — Фу Юаньчжоу моргнул, надув губы. — Я… чем-то тебя рассердил? Фу Хуайяо замер: — Нет. Но Фу Юаньчжоу продолжал смотреть на него чистыми, прозрачными глазами, в которых отражалась такая искренность, что становилось стыдно. — Правда нет. Просто у меня сегодня плохое настроение. — Император почти сбежал, незаметно отстранившись и сев за стол. Внезапно его накрыла усталость. — Старший брат? — Фу Юаньчжоу хотел подойти, но споткнулся о груду бумаг. — Ого! Целая гора! На каждом листе повторялись одни и те же иероглифы: «Бессердечие — не признак истинного героя,   Любовь к сыну — не делает мужа слабым». Сначала почерк был ровным, затем — раздражённым, а в конце — почти безумным. Это были чувства этого холодного, железного правителя, о которых никто и не подозревал. Фу Юаньчжоу был потрясён и растерян. Он подошёл ближе: — Старший брат… что это значит? Фу Хуайяо указал на стол: — Это последние слова отца. На чистом участке стола лежал свиток с теми же строками, выведенными мягким, плавным почерком умершего императора. Рядом стоял кувшин крепкого вина, уже наполовину пустой. — Но… зачем отец это написал? — недоумевал Фу Юаньчжоу. Под влиянием вина император Тяньи уткнулся лбом в ладонь и долго смотрел на свиток. Наконец тихо произнёс: — Я тоже не знаю… Белоснежные волосы умирающего отца, его недоговорённость, сжатый в ладони белый нефритовый перстень, запрет на захоронение любой из наложниц в императорской гробнице, пустая половина саркофага, ожидающая второй половинки… «Бессердечие — не признак истинного героя…   Любовь к сыну — не делает мужа слабым…» Что такое настоящий герой? Что такое мудрый правитель? Фу Хуайяо резко поднял голову и схватил Фу Юаньчжоу за руку. Голос его, обычно ледяной, начал дрожать: — Я не понимаю… Фу Юаньчжоу вздрогнул. — С детства меня учили: «В доме императора нет места чувствам». Учили быть хладнокровным, уметь жертвовать всем ради блага Поднебесной. Без чёрного и белого, без света и тьмы, без добра и зла, без любви и ненависти — только цель: власть и порядок. Это и есть «сердце императора». Я хотел стать правителем, о котором будут слагать легенды. И это, кажется, было желанием отца. Но зачем он оставил эти строки? Он не хотел повторять судьбу отца — того, кто ради любви чуть не погубил империю, умер в раскаянии и тоске, не дождавшись любимого человека даже на смертном одре, и лишь в последнем вздохе молил о том, чтобы их похоронили вместе. Поэтому тогда он без колебаний отстранил от себя источник нестабильности. У него — вся Поднебесная, как ему ещё чего-то просить? Но то, что можно перерубить мечом, не называется «нитями чувств». «Император не имеет «я» — его «я» есть народ.   Император не имеет сердца — его сердце есть народ.   Правь одеждой, правь словами, правь нравом.   Будь осторожен. Осторожен. Осторожен…» Каждый шаг — осторожно. Каждое слово — осторожно. Жизнь и смерть — осторожно. Даже любовь — осторожно… И вот, когда он привык идти по лезвию, рядом появился человек — как гора, на которую можно опереться. Гора, которая может уйти в любой момент. Одинокий волк, которого нельзя приручить. Преклониться… или оттолкнуть? В шестнадцать лет он выбрал второе.   А сейчас, спустя шесть лет? Фу Юаньчжоу крепко сжал его руку, не в силах смотреть в глаза. Когда перед тобой стоит человек, обычно непробиваемый, и вдруг открывает свои раны — это не каждый выдержит. Он никогда не думал, что Фу Хуайяо может страдать так сильно. Кто заставил тебя мучиться?   Кто заставил тебя любить, но молчать, душить это чувство в себе? Если бы у тебя не было любимого, ты бы просто следовал своим принципам, уничтожил всех врагов и создал эпоху процветания. Почему же ты так страдаешь? Он сжал плечи Хуайяо, глядя в его глаза, где лёд треснул. «Неужели и ты, такой холодный, способен любить?   Кто она? Или он?   Где этот человек? Почему он позволяет тебе нести весь мир в одиночку, прятаться в пустом дворце, чтобы напиться и страдать?   Какое право он имеет на твою нежность?» Фу Юаньчжоу хотел выкрикнуть всё это, но, увидев, как Хуайяо поморщился, медленно разжал пальцы. — Старший брат, — сказал он, не заботясь, слушает ли тот, — милосердие к народу — это чувство. Забота о подданных, как о детях, — это чувство. Почитание старших, верность, доверие — всё это чувства. Любовь — чувство, ненависть — чувство, даже бесчувственность — тоже чувство. Пока ты человек, ты не можешь избавиться от чувств. В пьесах полно бессмертных, низвергнутых на землю из-за семи страстей и шести желаний. «Бессердечие — не признак истинного героя, любовь к сыну — не делает мужа слабым». Старший брат, зачем ты заставляешь себя быть камнем? Если ты любишь кого-то — почему не позволить ему быть рядом? Даже если «дворец глубже моря», даже если «трон связывает тебя по рукам и ногам» — почему бы хоть раз не подумать о себе? Фу Хуайяо вдруг усмехнулся — с горечью, с холодом, с презрением. Его взгляд был направлен на Фу Юаньчжоу, но словно проходил сквозь него: — Ответь мне: если бы ты должен был выбрать между Поднебесной и самым дорогим тебе человеком — что бы выбрал? Этот древний вопрос, где нельзя взять и то, и другое. Рыба или медведь? Фу Юаньчжоу промолчал. Дэ Фэй и Лю Мань оставили его. Поднебесная ускользнула из его рук. Он не знал, что может выбрать. Ведь любой выбор — это потеря. Он всегда ненавидел такие вопросы. Они означают: получишь одно — потеряешь другое. Как в тот раз, когда он выбрал борьбу — и получил всё это. Фу Хуайяо слегка прищурился, родинка в уголке глаза стала ярче, почти соблазнительно. Его голос звучал твёрдо, как сталь: — Я выбираю Поднебесную. Некоторые люди рождены для власти. Для трона. Для мира под своей пятой. И считают это своим правом — без страха, без сомнений. Фу Юаньчжоу почувствовал, как в груди сжимается что-то кислое и горькое. Свечи меркли, освещая беспорядок в покоях и двух людей, сидящих лицом к лицу, прижавшихся друг к другу. Их тени на стене были одинаково хрупкими. Перед тем как заснуть, Фу Хуайяо вдруг пробормотал: — Фу Юаньчжоу… Я не позволю тебе погубить мою Поднебесную. В его глазах мелькнул странный свет — яркий и тёмный одновременно. Фу Юаньчжоу вздрогнул, обнял его и замер. Разум опустел. Он думал:   «Фу Хуайяо никогда не узнает, какую тайну выдало моё лицо в тот миг…»