Лёгкая лодка сквозь тысячи гор

Горы — одна за другой, реки — извилина за извилиной, а в глубокой ночи тысячи шатров освещены огнями. Воины давно разошлись по палаткам и уснули. Лянь Цзинь забрался на кучу мешков с зерном, зажал в зубах соломинку и лёжа смотрел в небо, усыпанное бесчисленными звёздами. Среди них особенно ярко светились Инхуо и Бисюй У. *** Примечание переводчика.  Инхуо (荧惑) — традиционное китайское название планеты «Марс», буквально «блуждающий огонь»; считался зловещей звездой, предвещающей смуту и войны.   Бисюй У (毕宿五) — пятая звезда в лунной обители «Бисюй» по древнекитайской системе созвездий; соответствует звезде «Альдебаран» (α Тельца), одной из самых ярких на ночном небе. *** Он покачал головой и вздохнул: — Видно, в мире воцарились демоны… Демон вроде Фу Юаньчжоу — гений стратегии и меча! И ведь не просто так блистает — приносит реальную пользу государству и народу да ещё и поддерживается самим Фу Хуайяо… Эх. — Не знал, что ты разбираешься в небесных знамениях и умеешь предсказывать судьбы, — вдруг раздался за спиной зловещий голос. В такой поздний час в такой глуши даже самого храброго из храбрых можно напугать. Лянь Цзинь чуть не вскочил с оружием в руках — но вовремя вспомнил: в армии Ляней только один человек говорит таким пронзительным ледяным тоном. — Чёрт! Да ты специально хочешь, чтобы я умер от испуга?! — недовольно вскрикнул он, бросив взгляд на выскочившего из-за спины человека. — Хотя… ладно, — добавил он, возвращаясь к теме, — есть много того, что я умею. — Ой, прости, — сказал Гун Цин, снимая маску, изображавшую Цинлюя, и беззаботно пожав плечами. Раскаяния в его глазах не было и следа — он, конечно же, сделал это нарочно. *** Примечание переводчика.  Цинлюй «Голубая феникс-птица» — мифическая птица в китайской традиции, слуга и вестник Западной Богини-императрицы Си Ванму. Изображается как величественная птица с сине-зелёным оперением, часто с двумя хвостами. Символизирует благоприятное предзнаменование, божественную связь, верность и высокое предназначение. Маски Цинлюя использовались в императорских ритуалах и придворных представлениях как знак божественного покровительства. *** Лянь Цзинь снова фыркнул, но ничего не ответил, лишь лёг обратно, уставившись в небо. Гун Цин последовал его примеру и тоже лёг рядом, размышляя над его словами: — Новый император взошёл на трон, границы спокойны… При чём тут «воцарились демоны?» — Самое страшное в демоне то, что он не только не вредит людям, но и помогает им, — пробурчал Лянь Цзинь. — А? — Гун Цин приподнял бровь. — Так ведь это хороший демон? Как Бай Сюйчжэнь из «Белой змеи» или добродетельная дева-виноградина, пришедшая отблагодарить? *** Примечание переводчика.  Бай Сюйчжэнь — главная героиня классической китайской легенды «Белая змея» «Байшэ чжуань». Образованная и добрая белая змея, обретшая облик прекрасной женщины, она воплощает идеал любви, преданности и жертвенности. Её история — о запретной связи между духом и человеком, преследуемой небесным порядком. Дева-виноградина — отсылка к народным сказаниям, где растение (часто лотос, слива, виноград или гранат), получившее энергию Неба и Земли, обретает человеческий облик, чтобы отблагодарить человека за доброту — например, за то, что он берёг дерево или поливал его. Такие образы символизируют благодарность природы и карму доброго деяния. Обе фигуры — архетипы «благодарного духа», приходящего в человеческом облике, и часто используются в поэзии и прозе как метафора чистой, самоотверженной любви. *** — Нет, — серьёзно замотал головой Лянь Цзинь, подняв указательный палец. — Это тот самый демон, который сегодня помогает тебе, а завтра, если ему вдруг станет не по себе, устроит полный хаос. Гун Цин рассмеялся — он совершенно не понимал, о каком таком существе идёт речь. Какой же это демон, если и помогает, и вредит одновременно? — Слушай, — Лянь Цзинь перевернулся на бок и оперся на локоть рядом с ним, — помнишь третьего господина? — Конечно, — легко ответил Гун Цин. — Такого человека забыть невозможно. — Как ты его оцениваешь? — Ну… боевые навыки у него отличные. Уголки рта Лянь Цзиня дёрнулись. — Не смей питать непристойных мыслей насчёт боевых навыков третьего господина! Я о его нраве! — Мы же виделись всего раз, — развёл руками Гун Цин. — Откуда мне знать? Просто… он показался мне немного странным. Иногда ведёт себя как ребёнок, а иногда — совсем не как ребёнок. Лянь Цзинь скривился.   «Странность» — мягко сказано. Тот парень — сумасшедший, причём умнее всех нормальных людей вместе взятых. — Скажи, — продолжил он, — какова связь между третьим господином и нашим повелителем? Гун Цин, одетый в зелёные одежды, удивился: — Разве не братья? Я же слышал, как третий господин называл господина в белом «гэ» (старший брат). — Ты правда считаешь, что они похожи на братьев? — лицо Лянь Цзиня стало странно напряжённым. — А разве нет? — Гун Цин уставился на него. Лянь Цзинь схватился за голову и тихо простонал: — Я сам не знаю… Ему просто казалось всё это подозрительно: Фу Юаньчжоу липнет к Фу Хуайяо немыслимо, а Фу Хуайяо проявляет к Фу Юаньчжоу невероятную снисходительность. Всё это выглядело… ненормально! Но он не думал ни о чём постыдном! Честно! Гун Цин усмехнулся, но всё же спросил: — А тебе-то какое дело до дел этих двух господ? Зачем ты так переживаешь? Как же «какое дело?!» Его жалованье платит один из них! Если вдруг Фу Юаньчжоу вздумает восстать, кто будет подавлять мятеж? Он, Лянь Цзинь! Кто тогда пострадает? Он! Но объяснить Гун Цину тонкости императорской семьи было невозможно. Он лишь продолжал сидеть, обхватив голову, и думать: «Неужели я слишком много воображаю? Почему между ними такая… двусмысленная атмосфера?» Гун Цин больше не стал его расспрашивать. Он лёг на спину и смотрел в небо. За годы странствий по Цзянху таких спокойных дней было немного. Раньше, даже если бы такие моменты и случались, у него не было времени и душевного покоя, чтобы их заметить. А теперь, несколько дней в армии, болтовня и шутки с Лянь Цзинем и несколькими стражами — и вдруг ощутил необычную внутреннюю тишину. Лянь Цзинь немного поворчал — и настроение улучшилось. Он поднял голову и вдруг увидел, как всё звёздное небо отражается в глазах Гун Цина — так красиво, что захватывает дух. «Что за времена, — подумал он про себя, — разве все нынешние мастера боевых искусств выбирают друзей по внешности?» — Слушай, — сказал он вслух. Гун Цин приподнял веки. — Завтра уже будем в столице Цзиньчжоу. — Ну и что? — Это ведь и так дорога домой. Он прекрасно это знал. Лянь Цзинь проворчал: — Не убегай. — А? — Гун Цин почесал ухо. Неужели он ослышался? С каких пор этот воинственный командир говорит с ним, как с малым ребёнком? Лянь Цзинь серьёзно посмотрел на него: — Я знаю, что наместник Цзиньчжоу Лю Хуци — сволочь, но всё же он чиновник, назначенный двором. Не вздумай убить его в порыве гнева. Гун Цин на мгновение опешил, потом понял, чего тот боится, и едва сдержал смех — и раздражение. Лянь Цзинь, решив, что тот смеётся над ним, поспешно добавил: — Его Величество обещал восстановить справедливость для семьи Сунь, и он обязательно это сделает! Не надо тебе действовать в одиночку. Фань Синчжи богат и влиятелен — тебе с ним не справиться. — Ты так веришь, что Его Величество поможет мне? Генерал Лянь Цзинь без колебаний заверил: — Конечно! Император — воплощение небесной воли, его слово — закон. Если он не сможет — кто тогда сможет? Так что не горячись. Настоящий мужчина умеет и сгибаться, и выпрямляться! Гун Цин пристально посмотрел на него. От этого взгляда Лянь Цзиню стало не по себе, и он инстинктивно отполз назад: — Что? — Если дошло до того, что мне, Гун Цину, начинает читать нравоучения такой, как ты, — медленно произнёс тот, приподняв уголок губ, — лучше мне сразу перерезать себе горло. Этот ненадёжный тип пусть сначала сам собой займётся. С этими словами Гун Цин весело хлопнул себя по бëдрам, спрыгнул с кучи зерна и ушёл. Лянь Цзинь остался на месте, скрипя зубами от злости.   «Ваше Величество, скорее помогите раскрыть это дело и отомстить! Этот бездельник до сих пор не отомстил за кровавую обиду — боюсь, умрёт с незакрытыми глазами! Вот почему я не решаюсь применять силу!» *** В ту ночь Фу Хуайяо и Фу Юаньчжоу остались в Восточном дворце. Даже будучи пьяным, император Тяньи, много лет подряд заменявший отца на утренних советах, проснулся на рассвете. Едва открыв глаза, он инстинктивно прижал ладонь к пульсирующему виску и огляделся — знакомая обстановка вызвала лёгкое замешательство. «Это же… покои Восточного дворца, где я прожил столько лет». Рядом, прижавшись к нему, спал Фу Юаньчжоу, свернувшись клубком как испуганный щенок. Выглядело это так трогательно, что сердце сжималось. «Я пил? Когда Юаньчжоу пришёл?» Фу Хуайяо попытался вспомнить — но в памяти была лишь тьма. Казалось, будто он долго разговаривал с кем-то… — Старший брат? — Фу Юаньчжоу тоже проснулся от его движения, потёр заспанные глаза. — Ещё рано до утреннего совета. Может, поспишь ещё? — Ты пришёл прошлой ночью? — спросил Фу Хуайяо. Фу Юаньчжоу сел, встряхнул головой, окончательно проснулся и, убедившись, что брат в порядке, облегчённо выдохнул — но в душе осталось странное чувство, будто чего-то не хватает. Он спрыгнул с ложа, подошёл к столу, взял чашу с тёплым чаем и подал её старшему брату: — Ага! Я так долго тебя искал… Не ожидал, что ты будешь пить. Фу Хуайяо сделал глоток и осмотрел себя: «Меня переодели?» — Цзян Ань приходил? — Нет, — надул губы Фу Юаньчжоу, явно недовольный, что брат первым делом вспомнил о евнухе. — Кха-кха-кха! — Фу Хуайяо поперхнулся. — Ты переодевал? — Ага! 🥰 — Фу Юаньчжоу смотрел на него с невинной улыбкой. Лицо императора Тяньи мгновенно стало странным: — Что я вчера делал? Фу Юаньчжоу задумчиво поднял глаза к потолку: — Старший брат спросил, что я выберу: Поднебесную или самого дорогого человека. Фу Хуайяо замер. — Я сказал, что не знаю, тогда ты сказал, что выбираешь Поднебесную. Я спросил, почему ты не отвечаешь и заставляешь меня выбирать? Я сказал, что не хочу выбирать, а ты сказал, что нельзя не выбирать. Я сказал, что Поднебесная — твоя, как я могу выбирать? Ты сказал… — Стоп! Стоп! Хватит! — Фу Хуайяо почувствовал головокружение от этой череды «я» и «старший брат». Он мысленно проклял себя за глупый вопрос. — И что дальше? — Потом ты уснул, — развёл руками Фу Юаньчжоу. Фу Хуайяо облегчённо выдохнул. Слава небесам, иначе его образ безупречного старшего брата был бы окончательно разрушен. — Старший брат, — вдруг таинственно прошептал Фу Юаньчжоу, подкравшись ближе и хитро улыбаясь, — когда я тебя купал, заметил родимое пятно под пупком… синенькое.☺️ Фу Хуайяо моментально закашлялся. *** Цзян Ань в последнее время чувствовал себя прекрасно: по какой-то причине его величество наконец перестал обращать внимание на принца Вэньнина. Точнее, император стал молчалив, сдержан и даже при встречах не удостаивал того взглядом. Все уловки Фу Юаньчжоу — капризы, ласковые просьбы, детские выходки, жалобные глазки — оказались бесполезны. Придворные недоумевали: принц Вэньнин постоянно следовал за императором — на утренние советы, в императорский кабинет, на собрания министров. То он сидел в углу, то преспокойно располагался на крыше, то вдруг выскакивал, предлагая решения, которые действительно помогали. Но отношение Фу Хуайяо оставалось холодным и отстранённым. Министры, докладывая дела, чувствовали, как «призрак за спиной» пристально смотрит на них, и голоса их дрожали от страха. Но при этом принц явно не был в опале. Скорее, казалось, что эти двое… поссорились? И любопытство придворных вспыхнуло ярким пламенем. На самом деле, Фу Хуайяо просто получал удовольствие, наблюдая, как Фу Юаньчжоу прыгает вокруг него как обезьянка. Ведь после того случая, когда тот не только увидел его раздетым, но ещё и посмел упомянуть родимое пятно, император решил: «Такое унижение я унесу в могилу! Фу Юаньчжоу не посмеет рассказать — иначе…» Поэтому он с наслаждением наблюдал за его ежедневными прыжками. Однажды Цзян Ань случайно заметил, как уголки губ его повелителя дрогнули в едва уловимой улыбке. Он чуть не выколол себе глаза от ужаса: «Да он вовсе не игнорирует принца! Он просто играет с ним! И, кажется, стал даже счастливее, чем раньше!» *** После утренней аудиенции — в зале совещаний. — Невозможно! — Министр ритуалов Вэй До хлопнул ладонью по столу, обращаясь к главному секретарю Ань Цзайцзи. — Происхождение и статус — можно обсуждать, но как можно отменить возрастные ограничения?! Заместитель министра ритуалов Фу Шэн, пытаясь успокоить его, чтобы не потревожить императора, покачал головой: — Открытие Академии Тайсюэ для бедных — хорошая идея, но нельзя же делать всё без разбора! Глава Академии Тайсюэ Юэ Яньмо («цзичжоу» — глава академии, эквивалент ректора) — был менее эмоционален, но лицо его потемнело: — В Тайсюэ всегда было правило: дети знати поступают в возрасте от двенадцати до пятнадцати лет, за три года завершают обучение и получают рекомендацию. Неужели теперь вы хотите прислать мне кучу стариков из низших слоёв? Неужели теперь государство будет представлять «почтение к старшим», отправляя в академию дряхлых старцев?! Ань Цзайцзи возразил: — Подростки вспыльчивы и несдержанны — разве не они превратят академию в хаос? Разве несправедливо снять ограничения, чтобы обеспечить равенство? — Слова господина Аня несправедливы, — вмешался министр чинов Цзун Чжэн. — Говорят: «герои рождаются в юности». Именно в молодости человек наиболее восприимчив к обучению. Разве пыл и энергия — не основа великих свершений? Чиновник Военного министерства Юй Лан добавил: — По логике господина Цзуна, пожилым вообще не стоит сдавать экзамены. Цзун Чжэн нахмурился: — Я этого не говорил. Ученый зала Дуаньмин Янь У заметил: — Господин Юй, вырвать фразу из контекста — неправильно. Вэй До продолжал бушевать: — На экзаменах есть ограничения: дети барышень лёгкого поведения и преступников не допускаются! А теперь в Тайсюэ — никаких ограничений? Зачем тогда вообще сдавать экзамены? Все побегут сражаться за пятнадцать мест в академии! Разве такое можно называть «справедливостью»?! Тайсюэ обеспечивает питание, жильё и рекомендации для поступления на службу. Император регулярно наносит инспекционные визиты — быть замеченным им означает мгновенный служебный взлёт. Кто бы отказался? Экзамены кэцзюй проводятся раз в три года и включают четыре этапа; конкуренция жестока и беспощадна — скольким приходится провести всю жизнь за сдачей экзаменов? Министерство ритуалов ведает церемониями, образованием и экзаменами кэцзюй — любая ошибка в любой из этих сфер ложится на их ответственность. Слова министра ритуалов повисли в воздухе, и в зале воцарилась тишина. Вдруг с балки раздался холодный, звонкий голос: — Императорское достоинство неприкосновенно! Земля Тайсюэ не терпит бездарей! Все подняли глаза. На балке, в позе, полной небрежной грации, сидел принц Вэньнин. На нём были тёмно-синие одежды из парчи с вышитыми драконами, борта и подол украшены серебряными драконами, пронзающими облака, чёрные волосы, закреплённые золотой короной, собраны в высокий узел — вид был поистине ослепительный. Император в золотом парчовом одеянии с вышитыми драконами медленно похлопал в ладоши. Его лицо оставалось ледяным, но властным: — Слова принца Нина абсолютно верны. Не обращая внимания на то, как Фу Юаньчжоу мгновенно перешёл от величественной строгости к радостному возбуждению, Фу Хуайяо продолжил: — Когда я предложил открыть Тайсюэ, моей целью было воспитать талантливых служителей для государства, а не демонстрировать «справедливость» перед всеми в Поднебесной. Сегодня вы, господа, несколько утратили меру. Министры переглянулись, смущённо склонили головы: — Мы виноваты. *** Первый год эпохи Фэнцзин.   Академия Тайсюэ объявила по всей стране: будут приняты пятнадцать учеников из бедных семей. Происхождение и статус не учитываются. Возраст — от двенадцати до восемнадцати лет. Требуется чистая репутация и хотя бы один талант. Отбор пройдёт через девять совместных экзаменов, организованных Академией и двумя дворцами с шестью министерствами, а затем — личный экзамен у императора. Те, кто примет участие в этом отборе, не могут одновременно сдавать государственные экзамены. *** — Старший бра-а-ат.😍  Едва выйдя из зала совещаний, Юаньчжоу тут же прилепился к Фу Хуайяо, правда, теперь не осмеливался прыгать на него, а лишь кружил вокруг. Фу Хуайяо делал вид, что не замечает. Войдя во дворец Цяньхэ, он позволил слугам снять тяжёлые императорские наряды и переоделся в лёгкие белые шёлковые одежды с вышивкой. Фу Юаньчжоу стоял рядом и не удержался — взял гребень из носорожьего рога и начал аккуратно заплетать брату волосы. — Помню, — вдруг сказал он, взгляд стал задумчивым, — в день совершеннолетия именно старший брат заплетал мне волосы и надевал корону. Император-отец был болен, и старший брат стал вместо отца. «В благоприятный день ты принимаешь взрослые одежды. Оставь детские привычки, следуй зрелой добродетели. Да продлится твоя жизнь в благополучии и счастье». — Есть ли у тебя имя-стих? — Мать дала мне имя Цзычжэн. *** Примечание переводчика.  В традиционной китайской культуре «цзы» 字, «имя-стих» или «взрослое имя» получали при совершеннолетии (обычно в двадцать лет для мужчин). Оно использовалось в официальном и дружеском общении как знак уважения, в отличие от детского имени «мин», 名  которое оставалось приватным. Имя «Цзычжэн»  (子诤) состоит из частицы «цзы» 子 — «сын», «учёный» и «чжэн» 诤 — «откровенно увещевать», «говорить правду, даже если это неприятно». Таким образом, имя несёт этический идеал: быть честным советником и хранителем справедливости. *** — «Чжэн» — значит «спорить словами», «увещевать». Это призыв к самоконтролю, к чистоте нрава и ясности разума. Юаньчжоу, помни наставления матери. — …Понял, Старший брат. «Когда ритуал завершён, в благоприятный день объявляется твоё имя-стих. Оно прекрасно и достойно благородного юноши. Пусть оно принесёт тебе счастье и защиту навеки». Тогда он не понял истинного смысла слов старшего брата… Фу Хуайяо, давно не разговаривавший с ним, удивился. В зеркале он увидел глаза Фу Юаньчжоу и почувствовал, как в широком рукаве непроизвольно дёрнулся мизинец. — О чём ты вспомнил? Раньше память Фу Юаньчжоу была полностью разрозненной, но теперь, кажется, стала улучшаться? Фу Юаньчжоу очнулся, его глаза снова стали ясными: — Просто вспомнил день совершеннолетия… Он аккуратно заколол волосы чёрной деревянной шпилькой, наклонился и положил голову на плечо брата. Голос стал тихим, почти мечтательным: — Старший брат… Я, кажется, многое забыл? — Почему вдруг так спрашиваешь? — Узкие глаза Фу Хуайяо чуть прищурились. — В последнее время… — Фу Юаньчжоу пытался описать своё состояние, — в голове вдруг всплывают какие-то образы, но я не могу понять, когда это было. Сердце Фу Хуайяо сжалось. — Кроме тебя, есть ещё много людей, которых я не помню. Всё как-то странно, чуждо… — Не думай об этом, — вырвалось у Фу Хуайяо слишком резко. Он смягчил тон: — Разве я не говорил? Ты болен, поэтому многое забыл. Не стоит вспоминать. Эти вещи… не стоят того, чтобы о них думать. Холод дворца, предательство родных, жестокость чиновничьего мира — всё это лучше забыть. Если Фу Юаньчжоу вдруг придёт в себя, им, возможно, придётся сражаться насмерть. Ведь Дэ Фэй и семья Лю погибли по косвенной вине Фу Хуайяо. Амбициозный клан, упрямые чиновники — вместо временных мер вроде браков и уговоров единственный надёжный путь — искоренить проблему полностью. Трон стоит так высоко, потому что под ним — горы трупов. Даже самые близкие, самые любимые — не исключение. Пусть лучше остаётся безумцем. Ведь, как он сам сказал: «Ты — всё, что у меня осталось…» — …Понял, — тихо ответил Фу Юаньчжоу, опуская веки, пряча горечь в глазах. *** Цзиньчжоу, город Цюйчэн. За городом кипела работа. Солдаты, закатав рукава и штаны, с лопатами в руках расчищали холмы и пашни. Некоторые даже сняли верхние одежды и вместе с простолюдинами пахали поля. Водяные колёса поднимали воду из ручья, камни с карьера везли, чтобы обнести новые участки. Всё было оживлённо, но упорядоченно. К обеду женщины из города приносили еду прямо на поля. Только когда звучал сигнал к отдыху, солдаты брали воду, быстро умывались и, обнявшись, смеясь и болтая, шли получать еду. Гун Цин принёс несколько порций в шатёр командования. Откинув полог, он увидел, как Хэй И, Хуэй Сань, Сюань Ба и Бай Цзюй разлеглись по земле, одежда их была в брызгах грязи. *** Примечание переводчика. Сюань Ба (玄八) — «Тёмный Восьмой». «Сюань» означает чёрный или тёмно-красный цвет. Бай Цзюй — «Белый Девятый» — ранее упоминавшиеся стражи Лань Цзиня. *** Учуяв запах еды, Хуэй Сань вскочил: — Мамочки! Я умираю с голоду! Сюань Ба лежал, уставившись в небо, и изображал труп: — Больше никогда не скажу, что походы — тяжело! Чёрт, земледелие — вот настоящая преисподняя! Народ живёт в муках! Народ — настоящий герой! На войне хоть знаешь: победа или смерть в седле. А здесь — вся жизнь в труде, без передышки! Гун Цин усмехнулся, раздал еду и спросил: — Где Лянь Цзинь? Видимо, только он в лагере осмеливался называть командующего по имени без малейшего стеснения. — Разница в отношении! — проворчал Бай Цзюй. — Нам, мёртвым, и слова не сказал, а сразу — «где наш командующий?» Хуэй Сань, жуя, подмигнул: — Просто вы далеко не так близки, как они друг с другом. Завидовать бесполезно. Хэй И, самый добрый, пояснил: — Командующий пошёл проверить, хватает ли еды всем. Скоро вернётся. Гун Цин кивнул. Как командующий, Лянь Цзинь мог бы просто наблюдать. Но он не мог сидеть без дела. Поручив Гун Циню охранять шатёр, так как тот не мог показываться, чтобы не выдать себя, он сам пошёл помогать со стражами. За несколько дней в армии Ляней Гун Цин понял: хоть Лянь Цзинь и ведёт себя как хулиган, он — отличный командир. Иначе тридцать тысяч солдат не уважали бы его по-настоящему. Он не держится за чин, сам помогает, где нужно, относится к воинам как к братьям. Но в вопросах дисциплины — строг до жестокости. Опоздание, взяточничество, беспокойство мирных жителей, обиды слабых — наказываются особенно сурово. Гун Цин вспомнил строки из военного трактата:  «Путь полководца таков:   пока солдаты не напились воды — он не говорит «испытываю жажду»,   пока не сварили еду — не говорит «голоден»,   пока не развели огонь — не говорит «холодно»,   пока не поставили шатёр — не говорит «устал».   Летом не машет веером, под дождём не раскрывает зонта —   он один из них.   Если вождь идёт первым, а солдаты — за ним,   тогда каждый воин будет храбр».