Лёгкая лодка сквозь тысячи гор

Из-под кровати Гун Цин и Лянь Цзинь видели лишь две пары ног, которые, пошатываясь, приближались к постели. У обоих одновременно мелькнуло дурное предчувствие — но не успели они его осознать, как Сяо Инь вместе с женщиной по имени Сяо Мэй рухнули на ложе. Бедные доски кровати заскрипели под их весом. Гун Цин и прижатый к нему Лянь Цзинь переглянулись. Даже во мраке каждый уловил, как лицо другого мгновенно почернело. Эти двое… что, неужто собрались заняться «этим?!» И точно: сверху донеслись всё более откровенные шёпоты, сопровождаемые шелестом падающей одежды, влажными звуками поцелуев и тяжёлым дыханием. Лянь Цзинь вцепился в руку, обхватившую его, беззвучно свирепея: «Быстрее что-нибудь придумай!!!» Гун Цин скривился от боли — что он мог сделать? Ведь это сам Лянь Цзинь велел не шуметь! Если сейчас выскочить — Сяо Инь тут же заподозрит намерения внезапно явившегося главнокомандующего армии Лянь. Шуршание ткани, чмоканье губ, страстные вздохи — всё это сыпалось прямо на головы двоих мужчин с острым слухом. Зажав уши, они всё равно ничего не могли поделать: звуки раздавались слишком близко, над самой макушкой. К тому же поза, в которой они оказались, была крайне неудобной: Лянь Цзинь, вынужденно свернувшись калачиком, уткнулся лицом в грудь Гун Цина. Двое высоких, крепких мужчин в тесном пространстве под кроватью едва могли пошевелиться. Чувствуя, как Лянь Цзинь ёрзает, Гун Цин нахмурился и прижал его к себе: «…Что ты делаешь?» Лянь Цзинь ответил, выводя пальцем на его ладони: «…Ищи возможность выбраться!!» Шершавый кончик пальца скользнул по коже — и по телу Гун Цина прокатилась странная дрожь. В такой обстановке малейшее прикосновение казалось невыносимо отчётливым. Он на миг потерял нить мыслей, затем с трудом вернул себе самообладание и ответил тем же способом: «Как выйти? Подскажи мне». Лянь Цзинь скривил лицо. Сверху страсти разгорались не на шутку; судя по всему, это затянется надолго. Воздух наполнился сладковатым запахом плотской близости. Двое мужчин под кроватью молча смотрели друг на друга — и оба чувствовали неловкость до мурашек. — Ах… господин, потише… м-м… — Сяо Мэй, как изящно ты извиваешься… — М-м, вы такой… плохой… Внимание Гун Цина невольно сместилось на того, кого он держал в объятиях. Его ладонь лежала на талии Лянь Цзиня — подтянутой, упругой, полной скрытой силы, с плавными, как течение реки, изгибами. В памяти всплыл дневной эпизод в шатре главнокомандующего, когда тот без стеснения переодевался… «Талия той женщины наверняка не сравнится с его». Лянь Цзинь нервно огляделся. Он был «дяньсюем», но отнюдь не холоден по натуре — слушать подобное «живьём» было крайне некомфортно. Вдруг он почувствовал, как рука на его талии чуть дрогнула. Разъярённый, он схватил её и крепко выкрутил: «Подонок, ты чего удумал?!» Гун Цин едва не вскрикнул от боли и поспешно показал знаками: «Отпусти! Я же ничего не делал!» Лянь Цзинь, не разжимая пальцев, поднял лицо и сверкнул глазами: «Ничего не делал — а рука зачем шевелилась?»  При этом их лица приблизились так, что почти соприкоснулись носами. Тёплое дыхание переплелось, касаясь кожи. Во тьме глаза воинов различали очертания друг друга; близость тел стала осязаемой. Гун Цин почувствовал, что этот момент волнует его сильнее, чем всё происходящее на кровати. Мастера ушу учат сохранять спокойствие духа — но самообладание Гун Цина рушилось перед Лянь Цзинем. Тот тоже ощутил неладное и поспешно отпрянул назад. Но позади была доска кровати — удар наверняка выдал бы их. Гун Цин быстро подставил ладонь. Голова Лянь Цзиня мягко уткнулась в его руку; знакомое, пушистое ощущение вызвало в памяти желание снова и снова прикасаться к этим волосам. Лянь Цзинь смотрел на него. Он смотрел на Лянь Цзиня. И вдруг Гун Цин притянул его к себе и поцеловал. — М-м… Лянь Цзинь вздрогнул, инстинктивно занеся руку, чтобы превратить этого нахала в фарш — но вспомнил, где они находятся. Мгновение замешательства стоило ему свободы: губы другого накрыли его рот, медленно, с нежным присосом; язык осторожно проник внутрь, губы мягко соприкоснулись, языки сплелись в танце. Он хотел оттолкнуть его — но руки Гун Цина обхватили его с такой силой, что это можно было назвать почти грубостью. Парадоксально, но сам поцелуй был удивительно нежным, не позволяя отказать. Эта близость вскружила голову, вызывая опасное чувство, будто можно навсегда утонуть в ней. Руки, готовые оттолкнуть, сами собой обвили тело другого. Они обнялись во мраке, не различая, чьи губы разорвались первыми — кровь прорвалась наружу, и её металлический привкус разлился между ними, разжигая пламя. Поцелуй был одновременно поединком и лаской — яростным и томным, заставляя забыть обо всём на свете. Быть может, прошла лишь минута. Быть может — вечность. Губы наконец разомкнулись, оба прижались друг к другу, выравнивая бешеное сердцебиение. Горячее дыхание обжигало шеи. «Лянь Цзинь…» Гун Цин вновь беззвучно произнёс это имя и с изумлением понял: оно стало для него сетью. С какого момента независимый, одинокий Демонический Клинок обрёл привязанность? Лишь когда сердцебиение пришло в норму, они вдруг осознали: над ними воцарилась тишина. Тяжёлое, ровное дыхание Сяо Иня и Сяо Мэй явно говорило — оба крепко спят. Лянь Цзинь резко отстранил руку Гун Цина и, ловко выскользнув из объятий, выполз из-под кровати. Движения были изящными — но в них явно читалось бегство. Гун Цин невольно тихо рассмеялся. Уши Лянь Цзиня вспыхнули. — Вылезай скорее! — рявкнул он, краснея от злости. — Тебе что, будет приятно, если тебя комары закусают?! — Если ты и есть тот комар. — Гун Цин облизнул губы, и в уголках его рта заиграла дерзкая усмешка. Лянь Цзинь — … Великому полководцу Лянь, в армии прозванному «воплощением героя и хулигана в одном лице», и не снилось, что однажды его самого соблазнят. Чтобы избежать расправы, Гун Цин решил пока умерить пыл (…временно) и собрался выползать — но вдруг его рука наткнулась на что-то твёрдое у стены. Лёгкая боль заставила его замереть на миг. Лянь Цзинь услышал шорох: — Что там? Гун Цин не успел ответить — в тот же миг раздался тихий скрежет. Оба повернули головы к стене у изголовья — именно к тому месту, которое они заметили до прихода Сяо Иня. В стене медленно разверзлась щель шириной в человека. Лянь Цзинь бросил взгляд на спящих — те не шевелились — и, смущённо отвернувшись, встретился глазами с Гун Цином. Взгляд того был знакомо-насмешливым и бесконечно раздражающим. Генерал бросил на него убийственный взгляд и первым двинулся к щели. За ней оказалась небольшая тайная комната. Убедившись, что ловушек нет, он махнул Гун Цину. Тот ещё раз взглянул на спящих, и в его глазах застыл ледяной холод. Вся семья Сунь погибла насильственной смертью, их кости гниют в безымянных могилах — а Сяо Инь спит спокойно. Неужто Небеса слепы?! — Гун Цин. Его окликнули. Он вздрогнул: рука сама потянулась к клинку. Лянь Цзинь незаметно подошёл и придержал его за запястье, мягко покачав головой. Герои порой нарушают закон силой. Но раз Гун Цин выбрал путь подачи прошения императору — он не может бросать вызов императорской власти. Гнев Сына Небес уничтожит его, и даже Лянь Цзинь не сможет защитить. Взгляд другого был так прозрачно-искренен, что ледяная злоба в груди Гун Цина медленно растаяла. Он кивнул: всё в порядке. Лянь Цзинь выдохнул с облегчением, и они вошли в тайник. Гун Цин нащупал механизм и закрыл проход. Лянь Цзинь зажёг огниво, нашёл светильник и огляделся. Помещение было небольшим: стол, ложе, в углу — припасы и оружие. Видимо, Сяо Инь, совершивший немало тёмных дел, предусмотрел себе убежище. Тень накрыла Лянь Цзиня — Гун Цин подошёл и естественным движением отряхнул с него пыль. — Не трогай! — проворчал тот, отмахиваясь. — Я не баба! Гун Цин игнорировал жест, продолжил приводить одежды в порядок — даже поправил помятый ворот. — Я и не считаю тебя женщиной. — Он усмехнулся, изогнув брови. — Если бы ты был женщиной с такой рожей — кто бы на тебе женился? — Да пошёл ты! — Лянь Цзинь едва сдержался, чтобы не разорвать эту наглую ухмылку. — Я красавец мужского рода! Разве я урод?! Гун Цин промолчал, лишь взгляд его задержался на припухшем, треснутом уголке губ. В глазах мелькнула глубина. Черты Лянь Цзиня слишком резкие для женского обличья — в женском облике он был бы некрасив. Значит, сейчас — идеален. Перепалка закончилась, и они вновь занялись обыском. Было уже почти четыре часа ночи; Лянь Цзинь прикидывал, как быстрее соединиться с Хэй И и Хуэй Санем, когда Гун Цин окликнул его — голос прозвучал странно. Тот поднял несколько писем и, внешне спокойно, спросил: — Твой государь… он правда сможет наказать Фань Синчжи? *** Тем временем, в столице, в Запретном городе. Когда Цзян Ань вошёл во дворец Цяньхэ, принц Вэньнин сидел за жёлтым столом из дерева лайчжоу, окружённый разложенными свитками. Одна рука лежала на странице. Пальцы его были длинными, с тонким слоем мозолей на подушечках, выпирающими суставами; ногти аккуратно подстрижены — рука явно принадлежала тому, кто много лет держал в ней меч. Брови, как далёкие пики, взмывали к вискам; линия глаз изящно изгибалась вверх; тонкие губы сжаты. Без выражения его лицо напоминало клинок — резкое, острое. Густые чёрные волосы, ниспадающие до пояса, были перевязаны лазурной лентой с двумя бусинами из черного нефрита величиной с ноготь. Спина прямая, как меч; поверх лазурных одежд — накидка глубокого синего цвета с вышивкой, идеально подчёркивающая стройное, воинское телосложение — без малейшей фальши. Юноша, казалось, устал от чтения: он опёрся лбом на ладонь, прикрыл глаза. Но Цзян Ань вдруг почувствовал: когда тот откроет их, взгляд будет таким же острым и беспощадным, как удар его меча. Однако, приоткрыв веки, принц Вэньнин обернулся — и в глазах его читалась лишь светлая, детская непосредственность. — Что случилось? Цзян Ань только сейчас осознал, как напряглось всё его тело — до лёгкой боли в мышцах. На миг ему показалось, что вернулся прежний, добродетельный принц Вэньнин. — Ваше Высочество, Его Величество приглашает вас в императорский кабинет для обсуждения дел. Все министры уже собрались… Глаза Фу Юаньчжоу вспыхнули. Ладонь легко хлопнула по подлокотнику — и прежде чем Цзян Ань договорил, синяя тень мелькнула перед глазами и исчезла. Цзян Ань изумлённо обернулся — лишь смутный след растворялся за воротами дворца Цяньхэ. В его душе закралось тревожное недоумение. Почему после помешательства воинские навыки принца Вэньнина не ослабли — а, напротив, стали ещё острее? *** Императорский кабинет. Пол выложен золочёным кирпичом, гладкий, как зеркало — в нём отражались фигуры присутствующих. Император Тяньи восседал на троне с драконьей резьбой и золотой инкрустацией. Из-под двенадцати нитей с жемчугом на императорском головном уборе взирало лицо, достойное божества: над переносицей — изящная дуга холода и печали, в нижнем углу глаза — родинка, алый след крови; чёрные волосы рассыпались волной. Ниже, на резных креслах с драконьими узорами, восседали высшие сановники — обсуждали предстоящие весенние экзамены. Кэцзюй всегда проводило Министерство ритуалов под надзором дворца Дуаньмин при содействии прочих ведомств; все привыкли к такому порядку. В империи Юйхэн кэцзюй проводился раз в три года и включал четыре этапа, разделённых на три уровня: уездные экзамены (сянши), столичные (хуэйши) и дворцовые (дианьши). Хуэйши, в свою очередь, делились на весенние (чуньши) и осенние (цюши). Чуньши — общенациональные экзамены под эгидой Министерства ритуалов, также именуемые «лийвэй»; проводились в столице на следующий год после сянши для всех цзюй-цзы. После них следовали дианьши. Цюши же устраивались осенью для провалившихся на чуньши, но показавших неплохие результаты — как дополнительный отбор талантов, «цюйвэй». По завершении дианьши все цзиньши направлялись в Академию Ханьлинь: чжуаньюань получал должность младшего писаря, бангъянь и таньхуа — младших составителей. Прочие цзиньши, сдавшие дополнительный экзамен, становились «шусцзяши» Академии Ханьлинь. Через год их ждал экзамен Министерства чинов; успешно сдавшие получали должности составителей или рецензентов Академии, остальных распределяли по ведомствам, палатам, департаментам или назначали уездными чиновниками с приоритетом. Левый канцлер Ли Ли отсутствовал по болезни; ближе всех к трону сидели правый канцлер Чжуан Дэчжи и великий учёный дворца Дуаньмин У Ху — оба в почтенном возрасте, седовласые. В последние годы они возглавляли приём экзаменов, но в этом году, ссылаясь на преклонный возраст, предложили назначить других. — Пусть господин Чжуан и господин У возглавят проверку работ. — Палец Фу Хуайяо легко постучал по столу, ожидая продолжения. У Ху подхватил: — Старый слуга желает рекомендовать одного человека. — Говори. — Мой ученик Янь У, хоть и молод, но осмотрителен, прямодушен и неподкупен. Его талант уже превзошёл учителя; он способен действовать самостоятельно и нуждается в новых испытаниях. Старый слуга смеет рекомендовать его. Все поняли: У Ху намерен взрастить Янь У как преемника; вероятно, после ухода на покой тот станет следующим великим учёным дворца Дуаньмин. Янь У сохранял спокойствие, не выказывая излишней радости — редкая для юноши уравновешенность. Его способности были общеизвестны. Сановники одобрительно кивали — «талантливый юнец», — но тут же вспоминали о его нраве и мысленно вытирали испарину со лба. — Янь У, — взгляд императора обратился к молодому чиновнику, узкие глаза полны величия, — что скажешь ты? Янь У выступил вперёд, склонился в поклоне, полный уверенности: — Слуга не подведёт Ваше Величество! — Отлично, — кивнул Фу Хуайяо. — Тогда что касается… Помимо двух главных экзаменаторов, требовалось назначить четырёх заместителей для надзора в день чуньши — обычно это были чиновники высокого ранга. Чжуан Дэчжи произнёс: — Старый слуга рекомендует начальника столичного управления Чу Гу и принца Вэньнина. В зале пронёсся ропот удивления; все повернулись к правому канцлеру. Рекомендация Чу Гу была ожидаемой — но принц Вэньнин?! Раньше Фу Юаньчжоу, безусловно, был бы идеальным кандидатом. Но сейчас, в состоянии безумия… вдруг что-то пойдёт не так на экзамене? Глаза Янь У загорелись: — Слуга тоже рекомендует принца Вэньнина~~~ Сановники мысленно застонали: «Слепое обожание кумира вредит здравому смыслу!!!» Ближайший к нему Чу Гу незаметно наступил ему на ногу. Звёздные глаза Янь У тут же превратились в слёзные: «А-Гу, за что~~~?!» Чу Гу фыркнул, сохраняя невозмутимость. Однако многие при дворе до сих пор помнили ослепительную литературную одарённость Фу Юаньчжоу на экзаменах — и потому никто не выступил резко против. Все уставились на задумчивого императора Тяньи. Усмирить принца Вэньнина мог лишь сам Сын Неба. Неужто император намерен лично надзирать за экзаменами? У министра ритуалов Вэй Дуо волосы на загривке встали дыбом: «Неужто Его Величество серьёзно?! Он же не хочет превращать экзаменационный зал в поле боя?!» Но император произнёс: — Принц Вэньнин ещё не оправился от болезни и не сможет присутствовать. Зато Чу Гу, полагаю, способен справиться с этой задачей. Каково мнение достопочтенных министров? Заместитель министра ритуалов Фу Шэн выразил сомнение: — Господин Чу отвечает за поддержание порядка в столице во время чуньши. Сможет ли он совмещать обе обязанности? Чу Гу выступил вперёд, встретил взгляд сверху и усмехнулся: — Слуга верит: он оправдает доверие! В голосе звучала молодая уверенность и сдержанная гордость. Янь У и Чу Гу стояли по обе стороны — в одинаковых багряных одеждах с поясными лентами, оба юные чжуаньюани, оба необычайно одарённые. Как молодые орлы, расправившие крылья перед полётом в поднебесье. Фу Хуайяо невольно приподнял уголки губ. Он верил: империя Юйхэн, опираясь на таких помощников, достигнет новых высот. Назначение заместителей экзаменаторов вызвало споры — решение отложили. — Чжуан Жуосюй. — Слуга здесь, — выступил министр военных дел. — В этом году ты будешь надзирать за военными экзаменами. — Слуга повинуется. — Хуан Баожуй. Командующий столичной стражей Хуан Баожуй выступил: — Слуга здесь. — Выдели три тысячи солдат и с сегодняшнего дня помогай управлению поддерживать порядок. — Слуга повинуется. — Вэй Дуо, Сыма Кан. Министр ритуалов и министр финансов выступили: — Слуги здесь. — Составьте полные списки экзаменующихся. Тем, у кого нет жилья, обеспечьте размещение. Министерство финансов окажет всестороннюю поддержку. Оба склонились: — Слуги повинуются. Фу Хуайяо размышлял, не вернуть ли Лянь Цзиня раньше для надзора за военными экзаменами. Неужто поручать это Министерству наказаний? Шан Лочэн не владеет боевыми навыками. Министерство чинов тоже не подходит — Цзунчжэн и Вэй Дуо не воины. Чжэнь Чжэнь будет главным чтецом работ… других военных чиновников подходящего ранга маловато. При дворе много талантливых литераторов, но военачальников не хватает: армия Фу Чуньлина почти вся казнена или сослана, армия Лянь далеко на границе, прочие распределены по провинциям. При этих мыслях он вновь вспомнил Су Жиму, встреченного при выходе из дворца. Такие воинские навыки и ум… жаль было бы, если бы такой человек остался вне службы государству. Пока он размышлял, сановники вдруг увидели: синяя тень мелькнула перед глазами. Не успели они опомниться, как некто бросился прямо к императорскому трону — стремительно как призрак, неуловимо для взгляда. — Старший брат~~~ — «Бух!» Император Тяньи, в которого врезался брат, прикрыл лоб ладонью. Сановники в зале сохранили полное спокойствие. *** Примечание переводчика.  Дяньсюй (断袖, duànxiù) — классический китайский эвфемизм гомосексуальности, восходящий к истории императора Айди из династии Хань, который отрезал рукав халата, чтобы не разбудить спящего возлюбленного. Букв. «отрезанный рукав». Цзюй-цзы (举子) — кандидаты, получившие степень цзюйжэнь на уездных экзаменах и допущенные к столичным (хуэйши). Цзиньши (进士) — учёная степень, присуждаемая после успешной сдачи дворцовых экзаменов (дианьши); давала право на занятие высоких государственных должностей. *** Больше фактов от вашего автора-переводчика.  Император Айди «汉哀帝, *Hàn Āidì»; 27–1 до н.э., правил 7–1 до н.э., личное имя Лю Синь (刘欣), был шестым императором династии Западная Хань. Его правление считается одним из самых слабых в истории династии — он взошёл на трон в 20 лет и умер в 25, оставив после себя империю, погружённую в коррупцию и клановые интриги. Однако именно его имя навсегда вошло в китайскую культуру благодаря истории с фаворитом Дун Сянем (董贤) — и выражению «дуань сю» 断袖 — «отрезанный рукав». *** История «отрезанного рукава» Согласно «Книге Хань» «Хань шу, 汉书» историка «Бань Гу» (32–92 н.э.), император Айди познакомился с Дун Сянем около 5 г. до н. э. Тот был младшим кузеном жены императора и служил младшим чиновником при дворе. Лю Синь был поражён его необычайной красотой,— Дун Сянь описывается как юноша с «нежными чертами лица, как у девушки». Император сделал его своим ближайшим спутником. Они спали в одной постели, ели с одного блюда, а Дун Сянь получал всё новые почести: В 22 года он стал Великим командующим «да сыма, 大司马» — высшей военной должностью империи. Это было беспрецедентно: никогда ранее столь молодой человек без военных заслуг не занимал такой пост. Его отец, брат и жена получили титулы и богатства. Император даже публично заявил: «Я хочу уступить тебе трон», — фраза, вызвавшая панику при дворе. Кульминация легенды: Однажды утром император захотел встать с постели, но Дун Сянь спал, положив голову на рукав его одежды. Чтобы не разбудить любимого, Лю Синь осторожно отрезал собственный рукав ножницами и тихо покинул ложе. Когда Дун Сянь проснулся и увидел отрезанный рукав, он расплакался от трогательности жеста. Отсюда и пошло выражение «дуань сю» — эвфемизм мужской гомосексуальной привязанности, сохранившийся в китайском языке до наших дней. *** Исторический контекст и последствия 1. Не единичный случай. Гомосексуальные связи при дворе Хань были относительно распространены. Например: Император Вэньди (202–157 до н. э.) был известен своей привязанностью к фавориту Дэн Туню. Выражение «фэнь тао» 分桃 — «делить персик» восходит ещё к эпохе Чжоу (6–5 вв. до н. э.) и истории правителя Дуна и его возлюбленного Мию Цзы Ся. 2. Политические последствия. Возвышение Дун Сяня вызвало яростное сопротивление клана Ван (особенно Ван Мана, будущего основателя династии Синь). После смерти Айди в 1 г. до н. э. Дун Сянь и его жена покончили с собой (по официальной версии — добровольно; по неофициальной — были принуждены к самоубийству). Их похоронили с почестями, но могилу вскоре осквернили. 3. Оценка в традиции. Поздние историки (особенно конфуцианские) критиковали Айди за «разврат» и «пренебрежение долгом». Однако сама история «отрезанного рукава» в литературе часто подаётся как символ преданной, жертвенной любви — без морализаторства. Почему именно «рукав?» В традиционной китайской одежде рукава были длинными и широкими — часто доходили до колен. Отрезать рукав означало испортить дорогую шёлковую одежду, но император предпочёл материальную потерю пробуждению любимого. Этот жест стал метафорой нежности, уважения и готовности к жертве — в отличие от западных стереотипов о «деспотичной» любви правителей. *** В культуре Выражение «дуань сю чжи пи» 断袖之癖 — «склонность отрезанного рукава» до сих пор используется в китайском языке как вежливый эвфемизм гомосексуальности. История легла в основу множества поэм, театральных постановок и современных дорам например, сериал «Сердце дракона». В 2019 г. в провинции Шэньси были обнаружены археологические находки, предположительно связанные с усыпальницей Дун Сяня — включая нефритовые украшения эпохи Хань. *** Важно: История Айди и Дун Сяня — не просто «роман императора». Это сложный сплав личной привязанности, политических интриг и культурной памяти. Выражение «дуань сю» пережило две тысячи лет именно потому, что в нём запечатлён универсальный жест: любовь как забота о покое другого — даже ценой собственного удобства.