Лёгкая лодка сквозь тысячи гор

«Почему Фу Хуайяо любит Фу Юаньчжоу?» Из-за литературного таланта и непревзойдённых боевых навыков? Но сам Фу Хуайяо — человек исключительный: дальновидный, скрывающий свет под спудом, от рождения наделённый качествами императора. Его железная воля и решительность внушают страх даже самому себе. Из-за преданности Фу Юаньчжоу? Но при дворе немало тех, кто искренне почитает Фу Хуайяо и следует его словам как закону. Жизнью рискующих ради него — счёт не ведётся. Среди них Фу Юаньчжоу вовсе не первый. Неужто из-за красоты? Но принц Вэньнин был уверен: стоит императору Тяньи лишь смягчить выражение лица, убрать ледяную строгость — и титул «первого красавца двора» перейдёт к нему без споров. Фу Юаньчжоу ворошил воспоминания, думал и думал — и не находил следов. Он ведь почти ничего не сделал для старшего брата. Напротив — Фу Хуайяо дарил ему тёплые, подлинные воспоминания, а он в ответ выстраивал против него стену, рвался к трону… А Фу Хуайяо всё равно сказал: «Ты всегда был лучшим». При этой мысли он почувствовал себя ужасным человеком. Ему даже захотелось пожалеть старшего брата — того, кто полюбил первым. …Влюблённые часто теряют рассудок. Даже великий, мудрый принц Вэньнин — не исключение. Давление за спиной стало слишком густым. Фу Хуайяо поднял глаза, удивлённо окликнул: — Юаньчжоу? — М-м? — глухо отозвался Фу Юаньчжоу, в голосе — уныние. Фу Хуайяо приподнял бровь: — Что случилось? — Ничего… — Принц Вэньнин обхватил его сзади, мокрой головой потерся о плечо. Вокруг него будто клубился спëртый серый туман. — У-у… Юаньчжоу вдруг почувствовал себя плохим человеком… Император Тяньи едва сдержал смех. «Куда это его занесло? Разве не он обычно других «плохими» называет?» Погладив его по голове, Фу Хуайяо спросил: — Почему так думаешь? Юаньчжоу что-то плохое сделал? Фу Юаньчжоу захлопал ресницами. Правду, конечно, не выдать: — Старший брат… Я ещё не придумал задания для экзаменов… Из-за этого? Фу Хуайяо не знал, что сказать: — Не торопись. До хуэйши ещё есть время. Фу Юаньчжоу уныло кивнул. «Едва не забыл… Хорошо, что вспомнил вовремя». В пруду снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь лёгким плеском воды. Белоснежная парча ниспадала до пола; изредка её колыхал пар, и складки развевались, словно волны в пруду. Сильные пальцы медленно разминали широкую спину — пока тело брата явно не расслабилось. Фу Юаньчжоу прекратил, увидел: тот закрыл глаза. Спокойствие на лбу едва угадывалось сквозь чёрную прядь волос. Мокрые длинные волосы прилипли к лицу, холодному, как нефрит; на густых ресницах блестели капли пара. Фу Юаньчжоу наклонился, отвёл прядь. Просто глядя — сердце наполнялось теплом. Хотелось поцеловать эти веки… но боялся быть слишком дерзким. «Если бы научили говорить — непременно покорила бы государство; пусть даже лишена чувств — всё равно волнует людей». Фу Юаньчжоу встряхнул головой, отгоняя непристойные мысли. В дни перед кэцзюй дела при дворе кипели. После зимнего мятежа не хватало помощников — император Тяньи трудился не покладая рук. А ещё эти наложницы мешались… Не уставать было невозможно. Увидев, что Фу Хуайяо клонит ко сну, Фу Юаньчжоу испугался, что тот уснёт в воде. Разбудил, вытер, помог надеть домашние одежды. Волосы обоих он высушил внутренней силой — и они вернулись в покои. Гася яркие фонари, опуская завесы, Фу Юаньчжоу ощутил аромат юйхань из курильницы с серебряной инкрустацией. Дымок вился вверх. Большим пальцем он медленно провёл по бровной дуге спящего. Зрение воителя позволяло ему в темноте очерчивать каждый изгиб лица брата. Холод, обычно окружавший Фу Хуайяо, рассеялся. Даже кровавая строгость поблекла. Черты лица венчала лёгкая безмятежность — совсем не похоже на обычного ледяного правителя, от которого все держатся на расстоянии. Сомкнутые веки отбрасывали тень; янтарных звёзд глаз не было видно. «Пережив море — прочие воды не в счёт, Миновав горы Ушань — прочие облака не в счёт. Бреду сквозь цветущие рощи — не оглядываюсь, Отчасти — путь Дао, отчасти — ты». Фу Юаньчжоу всегда считал: он не согласится на вторые роли, всю жизнь будет стремиться к высшей власти. Не думал, что однажды сам откажется от амбиций — ради возможности прильнуть к любимому человеку. Жажда обладать им… Это желание сильнее, чем врождённая тяга к силе, спрятанная в крови и костях… Даже если оно нечестиво и осуждается миром. Он не раз пытался бороться. Но стоило этому холодному человеку чуть смягчить взгляд — и он уже бросал щит и меч, позорно отступая. Те, кто не испытывал подобного, не поймут: каково это — потерять память, оказаться в незнакомом мире, дрожать от ужаса… И единственное, что помнишь в крови — это он. И этот человек протягивает руку, даёт опору. Как в тот миг смерти, когда Фу Хуайяо сказал: «Ты не виноват». Когда в отчаянии думаешь о ком-то — будь то любовь или ненависть — отпустить невозможно. Сейчас перед ним выбор: власть или любовь. Одно решение — и он навсегда потеряет другое. Как сам однажды сказал: выбор означает — получая одно, теряешь другое. Ещё юношей Фу Юаньчжоу понял: небо пусто. Нет Будды, нет бодхисаттв — он никогда не будет избранником Небес. Талант, воинское искусство — всё добыто потом, кровью, слезами. Он привык: за каждым приобретением следует утрата. Он знал: никто не дарит ничего даром. Но цена, которую требует Фу Хуайяо за свою доброту… лишь наполняет его сердце теплом. Пережив столько предательств и холода, он вдруг получил обещание: «Я не оставлю тебя даже в смерти». Если после этого он предаст… то, вероятно, умрёт с незакрытыми глазами. Поэтому он не предаст. Не уйдёт. Разве что неизбежная смерть разлучит их раньше срока. Однако, вспомнив выражение лица Фу Хуайяо, когда тот сказал: «Если Я узнаю, что ты Меня обманул — убью тебя Своей рукой», — Фу Юаньчжоу горько усмехнулся. С того яда в чаше… до сих пор… Ложь порой бывает вынужденной. Однажды начав — теряешь возможность объясниться. «Старший брат… Что нужно сделать, чтобы ты не рассердился?» «Тогда никогда не приходи в себя. Оставайся рядом со Мной…» «Если это твоё желание — младший брат… повинуется указу». Тонкие облака закрыли луну. Ночной ветер стал холоднее — казалось, погода меняется. Фу Юаньчжоу вернул блуждающие мысли, встал и подошёл к окну. Внезапно на подоконник с шелестом опустилась сорока. Бросила тонкий свиток бумаги из клюва — и улетела. Он поднял свиток, развернул. «Поднять бурю в императорской столице — Не слышно больше звона кубков с вином». Его лицо стало суровым. Пальцы сжались — бумага обратилась в пыль, рассеялась ветром. «Императорская столица… Звон кубков…» Долго он сидел неподвижно — затем лёг обратно, укрыл обоих одеялом и беззвучно вздохнул. Прижавшись к брату, он затих. *** Тёмная ночь. Ветер со степи. Падает снег. Блеск клинков. Тени людей. Крики. Кровь на земле. Трупы повсюду. Пламя взметнулось к небу. Тусклое, кроваво-красное сияние — бескрайняя тьма. Смутно мелькают тени. Кто-то кричит его имя. Кто? Дядя Сунь? Он поднимает меч, рубит призрачные силуэты. Брызги багрового разлетаются во все стороны. Он делает шаг — и понимает: под ногами кровавое болото. В этот момент всë вокруг на мгновение погружается во мрак. Гун Цин приходит в себя — ощущение, будто после пьянки его запихнули в мешок, избили палками и раскололи череп молотом. Голова кружится, тошнота подступает. Он тряхнул головой. Открыл глаза. Перед ним Лянь Цзинь на корточках держит его за руку; другую Гун Цин сжимает в железной хватке. На лице генерала — шок и тревога; даже обычно весёлые глаза потемнели. Отражение бледного, мокрого от пота лица Гун Цина. Они всё ещё в шатре в полях Цюйчэна — там, где живут и едят вместе. Нет ни огня в небе, ни крови на земле. Гун Цин растерянно смотрел на него — и вдруг почувствовал, что в ладони что-то колет. Взглянул: неизвестно когда он схватил свой толстый меч, лежащий у изголовья, а другой рукой вцепился в запястье Лянь Цзиня. Инстинктивно он разжал обе руки. Меч глухо стукнул об пол. Лянь Цзинь поспешно выдернул руку, пошевелил пальцами — и застонал сквозь зубы. Сила Гун Цина ужасна — кости, наверное, треснули. — Прости… — голос Гун Цина был тихим, но в нём слышалось напряжение. Он осторожно взял его руку — вывих. Лицо его потемнело ещё сильнее. — Кошмар приснился? Рубил направо-налево. — Лянь Цзинь не стал жаловаться. Его тревожило другое: демоны души Гун Цина с каждым днём, проведëнным в Цюйчэне, крепли. Раньше хватало беспокойного сна — теперь уже хватался за меч. Не дай небеса, однажды начнёт бродить и резать наяву! Нужно скорее закончить дело и уезжать. — М-м, — кивнул Гун Цин. Резким, но точным движением он вправил вывих. Лянь Цзинь не издал ни звука — лишь на лбу выступили капли холодного пота, хотя за окном был третий месяц. Рассвет ещё не занимался — вокруг царила серая мгла. Хотя Лянь Цзинь и считал себя «толстокожим», Гун Цин настаивал: молча намазал рану мазью, принёс воды умыть лицо. Закончив, он собрался уходить — но Лянь Цзинь удержал его за рукав. — Глубокой ночью куда собрался? — …Пройтись. — Устав армии Лянь запрещает покидать лагерь ночью без разрешения командира, — проворчал Лянь Цзинь. Гун Цин приподнял бровь — взгляд ясно говорил: «Меня это касается? Я не из вашей армии. И патруль меня всё равно не заметит». Лянь Цзинь закатил глаза, рванул его обратно: — Сейчас ты Сяо Лю. Веди себя тихо. Не создавай мне проблем. Боясь снова повредить только что вправленную руку, Гун Цин подчинился. Увидев упрямый взгляд генерала, он скрестил ноги и сел в позе лотоса: — Спи. Я немного поупражняюсь в ци. Он закрыл глаза, пустил энергию по меридианам. Лянь Цзинь прикрыл лоб ладонью. «С таким смятением в душе он точно собьёт ци и пойдёт вразнос». Вздохнул. Тела семьи Сунь так и не нашли. Та загадочная сорок седьмая жертва — кто она? Гун Цин упрям, как осёл: хоть по ночам мучают кошмары, утром встаёт спокойный, делает своё дело. Не знаешь, как и утешить. В тусклом свете предрассветных сумерек сидящий мужчина держал спину прямо — будто несёт на плечах судьбу всей семьи Сунь. Длинные волосы ниспадали по исхудавшим скулам. Под глазами — тени усталости; как ни скрывай, измождение проступало изнутри. Он всего на три года младше Лянь Цзиня, но, закрыв свои орлиные, мрачные глаза, он выглядел моложе — несмотря на прозвище «Демонический Клинок». Лянь Цзинь лежал на спине, руку подложив под голову, вспоминал карту Цюйчэна. «Где же похоронены люди семьи Сунь?» Сяо Инь, будучи местным чиновником, посмел быстро закрыть дело — значит, есть покровитель. Но почему не сделал чище — не сжёг тела? Хотя… столько трупов — сжигание привлекло бы внимание. Гун Цин открыл глаза, увидел задумчивого генерала: — Почему не спишь? Рука болит? Лянь Цзинь очнулся, бросил на него взгляд: — Ты меня за слабака держишь? На войне с Даманом мне кишки выпустили — я их запихнул назад и добил всех до единого! Гун Цин помнил шрам на его животе — страшный, глубокий. Почувствовал смесь насмешки, восхищения и боли — и не знал, какую мину строить. — Эй, — Лянь Цзинь ткнул его ногой. Гун Цин посмотрел на него. — Кто сказал тебе, что тела семьи Сунь закопаны, а не сожжены? Гун Цин замер, ответил подробно: — Я случайно подслушал. Один из приближённых Сяо Иня жаловался сослуживцу: мол, ночью впотьмах раскладывать сорок трупов и копать яму — тяжело. Я хотел дождаться, когда он останется один, и допросить. Но оба исчезли. — Замочили? — приподнял бровь Лянь Цзинь. Гун Цин покачал головой — не знает. Скорее всего, погибли. Лянь Цзинь нахмурился. Действия Сяо Иня… Неужто он оставил улику, чтобы при разоблачении не быть брошенным Фань Синчжи? Тогда понятно, почему Фань Синчжи, министр, лично переписывается с простым наместником. Сяо Инь отнюдь не так глуп и развратен, как кажется. У него есть нечто, ценное для Фань Синчжи. К тому же Лянь Цзинь давно подозревал: за семьёй Сунь скрывается нечто большее. Одного лишь титула «Царь парчи» недостаточно, чтобы Фань Синчжи, старая лиса, рискнул на уничтожение целого рода. Неужто Гун Цин что-то утаивает? Увидев странное выражение лица Лянь Цзиня, Гун Цин не выдержал: — О чём думаешь? Лянь Цзинь взглянул на него — и понял: бредит. Если человек подал прошение императору, что ещё можно скрыть? Наверное, в техниках ткачества семьи Сунь есть тайна. Сунь Дань, возможно, не успел или не захотел рассказать Гун Цину. — Слушай. — Лянь Цзинь сел и серьёзно спросил: — Как думаешь, у твоего дяди Суня могла быть какая-то тайна, которую нельзя было раскрывать? — …? — Гун Цин не успевал за его скачками мысли. — Ну, например: карта сокровищ? Сокровищница, сравнимая с императорской казной? Трактат бессмертия? — …Вали отсюда! *** На следующий день до утренней аудиенции, пока небо ещё было чёрным, Фу Юаньчжоу почувствовал неладное — и мгновенно проснулся. Снаружи шёл дождь: капли стучали по баньяновым листьям ровным, меланхоличным ритмом. Даже при горящей жаровне в помещении чувствовалось, как температура упала — наступили весенние холода, дао чунь хань. Брат в его объятиях спал крепко, не пробуждаясь. Дыхание ровное, но рука Фу Юаньчжоу, коснувшись кожи, ощутила не привычную прохладу — а тревожную горячность. Он поспешно потрогал лоб — точно, жар. Политические дела в эти дни выматывали. Вчера наложницы до поздней ночи донимали, пришлось пить вино, потом под ветром — и лишь глубокой ночью омыться. А тут ещё погода переменилась… Уставший человек обязательно заболеет. Фу Юаньчжоу пожалел, что не велел вчера подать имбирный отвар. Осторожно собрался вставать, чтобы позвать лекаря. Фу Хуайяо проснулся от движения, поднял заспанные глаза: — …Почему так рано проснулся? Он почувствовал лёгкий жар и нахмурился. — Старший брат, пить хочешь? — Раз уж тот проснулся, Фу Юаньчжоу открыто откинул балдахин, спустился с ложа, поправил одеяло. — М-м, — кивнул Фу Хуайяо. Фу Юаньчжоу подошёл к столу, налил воды из чайника, вернулся и сел у изголовья. Одной рукой он поддержал брата сзади, помог приподняться; когда тот допил — набросил поверх одеяла накидку и вышел во внешний зал, велев слугам вызвать лекаря. Затем вернулся. — Я простудился? — Фу Хуайяо опирался на белые шёлковые подушки с гусиным пухом. Голос был чуть хриплым, спокойным. — М-м… Старший брат, где-то ещё болит? — Фу Юаньчжоу поправил растрёпанные пряди на лбу, глядя на него ясными, обеспокоенными глазами. — Со Мной всё в порядке. — Фу Хуайяо погладил его по голове. Поздний вызов из дворца Цяньхэ означал болезнь либо императора, либо принца — любого из них. Главный лекарь Гу Дань с аптечкой примчался в панике. Фу Юаньчжоу был ещё тревожнее: просто втащил его к ложу. Фу Хуайяо с безнадёжным видом посмотрел на брата, протянул руку. Гу Дань подложил нефритовую подушечку, двумя пальцами коснулся запястья императора Тяньи. — Как? — спросил Фу Юаньчжоу. Зная, что нынешний Его Высочество терпением не отличается, Гу Дань благоразумно опустил медицинские термины: — Перетрудился. Ветер и холод проникли в кости. Пропить лекарство, отдохнуть — и всё пройдёт. Он быстро выписал рецепт и передал Цзян Аню. Тот взглянул — и собрался уже звать кухарку, как услышал: — Цзян Ань, вари лекарство в маленькой кухне Цяньхэ. Сам. Цзян Ань замер, бросил взгляд на Фу Хуайяо — тот не возразил. Он кивнул: «Слушаюсь», — и удалился. — Старший брат, ещё немного поспи. — Фу Юаньчжоу уложил его, смочил полотенце и положил на лоб. Затем вывел Гу Даня во внешний зал, расспросил обо всех мерах предосторожности. В его памяти Фу Хуайяо давно не болел — вдруг болезнь обрушится лавиной? «Нет-нет, не наговаривай!» Гу Дань подробно ответил на все вопросы и заверил явно встревоженного принца Вэньнина, что будет дежурить во внешнем зале. В конце он неожиданно добавил: — Ваше Высочество, позвольте нижнему чиновнику проверить ваш пульс. Хочу узнать, как продвигается ваше выздоровление. Фу Юаньчжоу окинул его взглядом — тот стоял, склонив голову. Затем протянул руку. Через миг Гу Дань поднял глаза. Лицо его не изменилось — но Фу Юаньчжоу, стоящий рядом, уловил мелькнувшую в его глазах странность. Мгновение — и исчезла. ****************************** .....Сон Фу Хуайяо..... автор: veralebedeva Мой Принц, ты слишком верен мне... Но я боюсь, что тени прошлого вернутся... И там, где лотосы благоухают при луне, в безмолвном танце два клинка сольются... И двух сердец услышу плач и боль... Мой Принц, к чему нам эти испытания?.. И крик во тьме: — Ты мой! Ты мой! Ты мой!!! И алой каплей на клинке — мои страдания... ****************************** Примечание переводчика.  «Скрывать свет под спудом» (韜光養晦, тао гуан ян хуэй) — классическая даосская стратегия: скрывать свои способности, чтобы избежать зависти и опасности. Идеология выжидания и накопления сил. Цитата из стихотворения Лю Юйси (772–842) «Пхуса-сах» (白牡丹). Оригинал: «若教解语应倾国，任是无情亦动人». Юйхань (玉菡) — «нефритовый лотос». Ароматическая смесь для курильниц, способствующая сосредоточенности и спокойствию. Цитата из стихотворения Юань Чжэня (779–831) «Отшельник» (离思).  «Ша ци ди цзин луань, нань вэнь доу цзюй шэн» — загадочная записка. «Ша ци» (殺起) — «поднять бурю/восстание»; «ди цзин» (帝京) — «императорская столица»; «доу цзюй» (斗酒) — игра слов: «доу» может означать и «борьба», и «мера вина»; «цзюй» — «вино». Отсылка к надвигающемуся кризису и, возможно, к Су Жиму «винный талант». Сяо Лю (青六, цин лю) — «Шестой Зелёный». Вероятно, псевдоним/кличка Гун Циня в армии Лянь Цзиня для конспирации. Дамань (大莽) — вымышленное кочевое племя на северных границах империи Юйхэн, аналог исторических сюнну/сюнну. Весенний возврат холода (倒春寒, дао чунь хань) — климатическое явление в Китае: после потепления в марте-апреле резко возвращаются холода. Часто становится причиной простуд.