Лёгкая лодка сквозь тысячи гор

Трапезу подали быстро. Отослав дворцовых слуг, братья остались наедине — атмосфера стала непринуждённой. Фу Хуайяо не возражал, что младший брат говорит за едой. Пробежав глазами меры по военным экзаменам, что принёс Фу Юаньчжоу, император поднял взгляд на него — тот, закончив рассказ о Су Жиму, невозмутимо пил суп. Припоминая, возвращал ли Фу Юаньчжоу кошелёк Су Жиму после их встречи, император не нашёл ответа в памяти. «Невинный» принц Вэньнин объяснил это тем, что сунул кошелёк в одежды — и забыл, куда именно. — Мне любопытно, — начал Фу Хуайяо, — на что вы поспорили, чтобы тот… — он помедлил, избегая грубого слова «пьяница», — чтобы он согласился без возражений? По мнению императора, даже проиграв, тот человек способен был языком выкрутиться из любого спора. И… Он отчётливо помнил мёртвый, безжизненный свет в тех, казалось бы, ясных глазах. Что могло заставить такого человека служить государству? — Это секрет~~~ — Фу Юаньчжоу подмигнул, не проявляя ни тени смущения. — Даже для старшего брата? — М-м. — И он энергичнее закивал. — Секрет~ С этими словами он зачерпнул ложкой суп из утиного языка с цветами и поднёс брату. Тот без колебаний принял из его рук. — Неужели ты его запугал? — небрежно предположил Фу Хуайяо. — Кхе-кхе-кхе, как можно… — Фу Юаньчжоу потёр нос. «Не скажу, старший брат, что ты угадал…» Любопытствуя, император не стал настаивать. Главное — человек согласился сдавать экзамены. А укротить этого своенравного таланта — уже забота императора. В кабинете воцарилась тишина. Но теперь с появлением второго человека она уже не казалась такой пустынной. Эту мысль он сознательно отогнал. Снова начал накрапывать дождь. Кусты тихо шелестели под его каплями. Закончив поздний обед, Фу Юаньчжоу поднялся, подошёл к окну и распахнул створку. Лёгкий холодный ветерок тут же коснулся лица. Весенний дождь безмолвно питает всё живое. Красные перила и белые карнизы сияли чистотой; на мокрые камни упали лепестки магнолии, сбитые ветром. Капли, падая в лужи, рождали тончайшую рябь кругов, идущих один за другим. Фу Хуайяо невольно поднял глаза. Юноша стоял у окна: стройная, уверенная рука на раме, сине-белая парча развевалась от прохладного ветра. Высокая фигура, благородная осанка, возвышенная элегантность — казалось, он стоит здесь уже давно, ожидая лишь одного взгляда, чтобы явить ту горную тишину и нежность, что скрыты в глубине души. Лишь рядом с ним этот человек позволял себе убрать всю острую, колючую энергию — становился спокойным, умиротворённым. На губах Фу Хуайяо медленно расцвела улыбка — словно в чашу из горного хрусталя упала искра света, мгновенно растекаясь по всей глубине. Он опустил взгляд, взял новый меморандум. Вдруг Фу Юаньчжоу резко поднял локоть, развернул запястье, встряхнул рукавом — и бесшумно, силой ци, притянул с полки бамбуковую флейту сяо. Пальцы скользнули по алой кисточке, что свисала с инструмента. Улыбнувшись, он поднёс сяо к губам. Белые шёлковые ленты на одежде закружились в изящном танце. И тогда Фу Хуайяо услышал тончайшую нить звука, тихо возникшую в кабинете. Звук сяо, чистый и отдалённый, медленно поплыл в такт шороху дождя. «Весна пришла к вратам Чанмэнь — зелена весенняя трава. Речная слива чуть раскрыла бутоны, ещё не все равны цветом. Чай «Би юнь лун» в ступке превращается в нефритовую пыль. Удерживаю утренний сон — но он разбивается ароматом чаши весны. Тени цветов ложатся на двойные врата. Сквозь прозрачные занавеси стелется бледный лунный свет — прекрасны эти сумерки. Трижды за два года я пренебрёг Восточным Повелителем. Но я вернулся — и нынче весной проживу её с заботой». Слушая мелодию, император продолжал читать документы — и чувствовал, как в душе постепенно наступают покой и гармония. Звук сяо плыл, дождь шелестел. Мелодия постепенно затихла — и в момент, когда последняя нота должна была оборваться, вдруг изменилась. Новая тема уже была полна нежности, томления, невысказанной тоски. Нити чувств, не поддающиеся словам, сплелись в низком звуке флейты — двусмысленные, неуловимые. «Во влажной низине тутовник благообразен, Его листва пышна и густа. Узрев благородного мужа — Как велика радость моя! Во влажной низине тутовник благообразен, Его листва сочна и свежа. Узрев благородного мужа — Как не ликовать мне? Во влажной низине тутовник благообразен, Его листва таинственно темна. Узрев благородного мужа — Его речь крепка, словно скреплена смолой. Сердце моё любит! Разве умолчать? Но храню в глубине души — В какой же день забуду? Фу Хуайяо слушал — и замер. Мужчина у окна, играющий на сяо, был прекрасен и изящен, подобен сосне на морском берегу — благороден, горд, неописуем. С тех пор как юный принц Вэньнин обрёл славу, не одна барышня в столице томилась по нему, отказываясь выходить замуж. Опустив флейту, Фу Юаньчжоу обернулся — и увидел брата, сидящего задумчиво. Вернее, с безмятежным лицом, на котором, однако, читалась лёгкая странность. Сердце его дрогнуло. «Неужели старший брат уловил скрытый смысл?» Он-то уже понял, что любит Фу Хуайяо — но раскрывать чувства так быстро не собирался… — Юаньчжоу, подойди, — спокойно произнёс император, заметив, что тот убрал сяо. Фу Юаньчжоу вернул флейту на полку и, испытывая смесь тревоги и надежды, подошёл к специально отведённому месту чуть ниже трона. Фу Хуайяо, погружённый в мысли, не смотрел на него — и не заметил его замешательства. Постучав пальцем по столу, через миг сказал: — В день твоего рождения в этом году тебе исполнится двадцать два. — …М-м. — Отец при жизни говорил подыскать тебе супругу. Ты не согласился. Тогда принц Вэньнин был обручён с дочерью рода Лю — своей кузиной Лю Мань. Но ни прежний император, ни Фу Хуайяо не одобряли этот союз: род Лю был могуществен и амбициозен, а брак с ними усилил бы угрозу, исходящую от Фу Юаньчжоу. Уголок губ Фу Юаньчжоу дёрнулся. Он широко распахнул чёрные глаза, демонстрируя невинность: «Я ведь «ничего не помню»! И невесты меня не интересуют — я люблю старшего брата!» Даже если бы Лю Мань была жива — к ней у него оставались лишь благодарность и чувство долга. С того мига, как эта кроткая и добродетельная женщина предала его ради семьи, все чувства обратились в прах. Но зачем старший брат об этом заговорил? Фу Хуайяо наконец поднял на него взгляд. От этого взгляда сердце смягчилось — он потрепал младшего по волосам, помедлил и спросил: — Юаньчжоу… у тебя нет возлюбленной? Фу Юаньчжоу опешил. Лицо его застыло в выражении полного оцепенения. Лишь спустя долгое мгновение выдавил: — …А? Фу Хуайяо внимательно смотрел на этого уже зрелого сильного мужчину. Он решил оставить его рядом с собой — но не собирался держать в клетке. Даже в безумии Фу Юаньчжоу оставался величайшим из людей. Он мог жениться, завести детей — как и сам Фу Хуайяо, который ради продолжения императорского рода готов был соединиться с женщиной, которую не любил. Оглушённый неожиданным вопросом, принц Вэньнин наконец пришёл в себя. Нахмурился, уставился на брата: — Старший брат, о чём ты думаешь?! — А? — Теперь Фу Хуайяо замер. — Откуда у Юаньчжоу возлюбленная?! — Нет? — Бровь императора приподнялась. — Нет! — ответил он твёрдо. «Нет возлюбленной — есть возлюбленный мужчина». Фу Хуайяо некоторое время смотрел на него — и кивнул: — Если появится — скажи. Старший брат вместо отца. Я всё устрою. — … — Фу Юаньчжоу уставился на брата, чья невинность превосходила его собственную. Чувство бессилия проникло в каждую клетку тела. Вяло рухнув на колени императора, он в который раз усомнился: «Неужели я ошибся? Старший брат не любит меня? Не любит настолько, что готов отпустить жениться и заводить детей? Одна мысль об этом… вызывает раздражение!» — Юаньчжоу? — Фу Хуайяо с недоумением погладил его по голове, не понимая, отчего тот вдруг обмяк. — Старший брат, я не играю на цинь и сяо для какой-нибудь женщины… — Сквозь зубы с едва слышным скрежетом просочилась фраза, израненная, как после битвы. Император, редко бывающий столь невнимательным, не уловил подтекста: — Я знаю. Божественный талант принца Вэньнина преуспел во всех четырёх искусствах — но его кисть редко дарит шедевры, его музыка — ещё реже… кроме как Мне. Картина с пионами, которую в своё время не смог выпросить Фу Бо Лан, до сих пор висела во дворце Цяньхэ. На ширме из парчи с золочёными узорами в кабинете — изображение «Десяти тысяч ли великолепных рек и гор», написанное за целый день, когда он ещё пребывал в замешательстве перед восшествием на престол. Многочисленные свитки и каллиграфические работы хранились в Восточном дворце. И прежде, и теперь Фу Хуайяо оставался для Фу Юаньчжоу существом особенным, двойственным: врагом — и отцом, учителем, братом, другом одновременно. — Поэтому, — Фу Юаньчжоу едва сдерживался, чтобы не ткнуть пальцем в лоб брата, — мою музыку слушаешь ты. Не какая-то там возлюбленная! Фу Хуайяо явно опешил — и спокойно кивнул, продолжая читать свитки. …Если не замечать лёгкого румянца на его ушах. Фу Юаньчжоу опустил ресницы, пряча улыбку, расцветшую в глазах. «Старший брат, я хочу стать твоей опорой, а не помехой. Поэтому я не уйду, не женюсь, не заведу детей. И ты не отпускай меня. Не решай за меня, что мне делать». *** Академия Ханьлинь, охваченная подготовкой к гражданским экзаменам, закончила работу лишь под вечер. Главный экзаменатор Чжэнь Чжэнь, утомлённый долгими спорами о правилах, отправился забирать Су Жиму из кабинета — тот по-прежнему прижимал к груди полупустой кувшин, и вид у него был жалкий. Внезапно Чжэнь Чжэню пришла в голову тревожная мысль: как этот Су со своей «письменностью, похожей на лапшу, которую сварили, кинули на пол, а потом высушить забыли»… вообще собирается сдавать экзамены? — Кто вообще, кроме меня, способен прочесть эти извивающиеся каракули, выходящие за рамки человеческого восприятия? — Мысль эта требовала серьёзного обдумывания. Простившись с сослуживцами, они вышли на улицу — уже смеркалось. Небо затянули тучи, свет померк. Весь город окутывал мелкий, белесоватый дождь. Деревья у дороги, вымытые до блеска, переливались изумрудом; холодный ветер гнал листья — они шелестели, словно вода. Су Жиму практиковал предельно холодную ци и сам боялся холода — за два года жизни в столице так и не привык к суровому климату. Выходя из здания, он вздрогнул, втянул шею в накидку, что дал ему Чжэнь Чжэнь, — походил на зверька, готовящегося к спячке. Чжэнь Чжэнь бросил на него взгляд, забрал кувшин у Минхэ — и, видя расширенные от ужаса глаза книжника, с досадой пояснил: — Дурак, дома дам. Су Жиму спрятал слегка посиневшие руки в тёплые складки накидки, недовольно дёрнул губами — но промолчал. По знаку Чжэнь Чжэня забрался в повозку. Тот последовал за ним, опустил занавесь. Внутри стояло несколько грелок — стало значительно теплее. Чжэнь Чжэнь протянул ему ручную грелку; Су Жиму тут же прижал её к груди. Когда он чуть наклонился, длинные, слегка вьющиеся чёрные волосы рассыпались по плечам, обнажив худую бледную шею с изящным изгибом — болезненную, но упорную красоту. «Он слишком худой», — мелькнула мысль у Чжэнь Чжэня. Чжэгу хлопнул вожжами — повозка тронулась. Небо темнело, приобретая оттенки глубокого серого. Из-за дождя на улицах почти не было прохожих — царила зловещая пустота. — Так боишься холода… Неужели ты из Цзяннани? — небрежно поинтересовался Чжэнь Чжэнь. Прислонившийся к стене повозки, уже клевавший носом Су Жиму фыркнул: — Почему только уроженец Цзяннани может бояться холода? Узколобо, поверхностно. Лёгкая проверка была отбита с достоинством. Чжэнь Чжэнь не изменился в лице — всё та же улыбка, тёплая, как весенний ветерок: — Цзяннань — край озёр и рисовых полей, земля талантов. Оттуда выходит много выдающихся людей. Су Жиму даже не поднял глаз: — Обычно из края озёр и риса выходят толстяки. Не таланты. Чжэнь Чжэнь не смутился: — Тот, кто боится холода, при этом талантлив и живёт в столице — скорее всего из Цзяннани. — Если господин Чжэнь хочет похвалить себя за талантливость, — томно произнёс Су Жиму, — то у вас получилось. Чжэнь Чжэнь посмотрел на него — будто не сразу понял. «Демонический талант» косо взглянул на него: — Господин Чжэнь, кажется, сам уроженец Цзяннани. Бровь Чжэнь Чжэня приподнялась. Его вопрос искусно вернулся к нему самому. Повозка выехала на улицу, где редко проходили люди. Жилых домов здесь было мало, лавок — лишь несколько, и в это время все уже закрылись. Колёса глухо стучали по камням. Не желая доводить до раздражения, Чжэнь Чжэнь вовремя сменил тему: — Ты, кажется, неплохо разбираешься в делах чиновников. — Столица невелика. Смиренный слуга любит сидеть в трактирах — слухов хватает. — Третий господин, кажется, с тобой близок? — вопрос прозвучал неожиданно. Су Жиму поправил ворот: — Кто с ним близок? Разве что — познакомились в драке. — Только он сам знал, какую нежность скрывает за этой небрежной насмешливой интонацией. Если отбросить всё, что тяготило его душу, то единственное, за что он тревожился, был этот друг, с которым дружил более десяти лет. «При жизни — собеседник души. После смерти — поможет поставить надгробие». Такого друга Су Жиму хотел видеть счастливым. А с появлением Его Величества, возможно, это и случится… — «В драке?» — Чжэнь Чжэнь с лёгкой иронией повторил фразу. Лицо Су Жиму не дрогнуло: — В литературном таланте признаю: он поистине достоин звания божественного. Чжэнь Чжэнь чуть прищурился — ничего не ответил. Сгущались сумерки. Дождь стучал по пустынной улице — в этом зловещем звуке было предчувствие беды. Внезапно — резкий свист в воздухе! Из ниоткуда вырвался десяток чёрных стрел, молниеносно устремившись к единственной лазурной повозке на улице. Вмиг — звон стали! Серебряные вспышки! Чжэгу и Минхэ, не теряя бдительности, выхватили мечи и отразили большую часть стрел. Но нападение было внезапным — и двум лучникам удалось пробить защиту. Две стрелы, свистя, понеслись к повозке, готовые пронзить занавесь и силуэт за ней. В эту долю секунды изнутри повозки вылетела рука — стройная, изящная, будто созданная лишь для кисти. Лёгкое движение ладони — и стрелы рассеклись надвое, отлетев в стороны. Всё произошло во мгновение. Едва обломки коснулись земли, из теней выскочили десятки чёрных фигур, атакуя повозку со всех сторон. Засада. Специально устроенная для них. Чжэгу и Минхэ, не сговариваясь, бросили лишь: «Господин, берегитесь!» — и кинулись в бой. В каплях дождя вспыхнули холодные отблески клинков, зазвенела сталь — улица огласилась звоном битвы. Внутри повозки между пальцев Чжэнь Чжэня зажглись серебряные клинки — он настороженно приготовился к защите. Су Жиму, казалось, испуганно смотрел на занавесь — пряча в глубине глаз задумчивый блеск. «Сейчас в спешке Чжэнь Чжэнь использует… приём рукопашного боя?» Когда Чжэгу и Минхэ совместными усилиями отразили атаку четверых нападавших, издалека подоспели шестеро стражей в тёмно-алых одеждах с повязками на лицах. Быстро вступив в бой, они, уступая числом, первым делом окружили повозку. Но одна тень уже прорвалась сквозь защиту — и в один момент оказалась у самой повозки. Меч вспыхнул молнией, устремившись внутрь. В этот миг лазурная занавесь чуть колыхнулась — и несколько серебряных всполохов вонзилось в горло убийцы. Кровавый фонтан — и тело рухнуло назад. Прикрывая собой книжника, из повозки вышел мужчина в снежно-голубом одеянии, с изящными чертами лица. Улыбка его не исчезла — но в ней читалась ледяная жестокость, неуместная среди всеобщей ярости. Маленькие изящные клинки вылетали из его рук, словно серебряные змеи в пляске смерти — каждый находил цель, оставляя алые цветы на телах убийц. Как и следовало ожидать, едва он показался — две тени бросили схватку со стражниками и устремились к нему… Вернее, к Су Жиму за его спиной. Мгновенно два клинка были здесь. Серебро в дожде, ци в лезвиях — холод стали пронзал ветер, свистя в воздухе, устремляясь к Су Жиму. Рука Су Жиму почти инстинктивно взметнулась — но разум в последний миг остановил порыв. Холодный дождь и ветер вернули ясность: «Здесь нельзя». Он крепко сжал губы — и те побелели ещё сильнее. Реакция Чжэнь Чжэня, мастера скрытых убийств, не уступала его собственной. Из широкого рукава выскользнул тонкий, как крыло, в три чи гибкий меч — и обвился вокруг двух вражеских клинков словно верёвка. Убийцы попытались вырваться — но меч будто прирос к их оружию. Чжэнь Чжэнь улыбнулся шире, повернул запястье — и клинки вылетели из рук. В следующий миг гибкий меч, наполненный мощной ци, вытянулся в прямую линию. Взмах руки — рукав развевается, словно птица в полёте, — и на шеях обоих убийц проступила тонкая алая нить. Он опустил взгляд на Су Жиму. Тот не проявил намерения вступить в бой. В глазах Чжэнь Чжэня мелькнула тень раздумья — и исчезла. ******************************* ...Дорогие наши читатели, вы ещё помните о сне Фу Хуайяо?.. Фу Юаньчжоу там тоже очень страдал... Когда вскипает в венах кровь, на части сердце рвëтся вновь... Я не могу сказать «прощай»... ...Моя Печаль... Когда за нами жгут мосты... И в этом пламени лишь ты... Вновь душу разъедает мука... ...Моя Разлука... И песнь Небес — прощальный стон... К чертям корону, власть и трон!!! И кровь — набатом у виска... ...Моя Тоска... Давай закончим этот бой!.. И с губ срывается: — Ты мой!!! Но взлëт клинка быстрее слов... ...Моя Любовь... автор: veralebedeva **************************** Примечание переводчика. Сяо (箫) — китайская продольная флейта из бамбука или чёрного дерева с четырьмя-восьмью отверстиями. В отличие от ди (поперечной флейты), звук сяо глубокий, меланхоличный, ассоциируется с уединением и созерцанием. В классической традиции — инструмент мудреца-отшельника. «Весна пришла к вратам Чанмэнь…» — цитата из поэмы Ли Цинчжао (1084–1155) 小重山·春到长门春草青. Чанмэнь — врата императорского гарема; в поэзии — символ одиночества наложницы. Перевод выполнен в вольной поэтической форме с сохранением образной системы оригинала. «В низине растёт тутовое дерево…» — цитата из «Ши цзин» «Книга песен», раздел «Сяо Я» «Малые элегии», песня «Си Сан». Классический текст о тайной любви. Перевод передаёт поэтическую структуру и эмоциональную окраску; «Восточный Повелитель» (Дунцзюнь) — божество весны. Четыре искусства благородного мужа — цинь (музыка), ци (вэйци, го в японской культуре), шу (каллиграфия), хуа (живопись). Освоение всех четырёх считалось признаком высшей культуры. Речная слива (江梅, цзянмэй) — дикий вид сливы, цветущий ранней весной до распускания листьев. В китайской культуре символ чистоты, стойкости и скромной красоты. Противопоставляется персикам — символу мирской суеты. «Би юнь лун» (碧云笼) — элитный зелёный чай эпохи Сун. Название буквально означает «клетка из зелёных облаков» — поэтическое описание формы и цвета чайных листьев. В эпоху Сун чай толкли в порошок и взбивали в пену (предшественник японской церемонии маття). Восточный Повелитель (东君, дун цзюнь) — даосское божество весны и солнца. «Пренебречь Восточным Повелителем» — поэтический эвфемизм упущенных возможностей насладиться весной. «Чаша весны» (一瓯春, и оу чунь) — метафора чашки чая как воплощения самой весны. В культуре Сун чайная церемония была искусством постижения красоты момента. Си Сун (隰桑) — песня из «Ши цзин», глава «Сяо Я» «Малые элегии». 隰 (си) — заболоченная, влажная низменность; 桑 (сан) — тутовое дерево (шелковица), чьи листья служат кормом для шелковичных червей. В поэзии — символ скромной, но плодотворной красоты. Цзяннань (江南) — «земли к югу от реки Янцзы», историко-культурный регион (совр. провинции Цзянсу, Чжэцзян, части Аньхоя и Цзянси). Символизирует мягкость климата, изящество нравов, литературную традицию — в противоположность суровому северу со столицей. Край озёр и рисовых полей (鱼米之乡) — поэтическое обозначение Цзяннани, славящегося обилием воды, риса и рыбы. Метафора благодати и изобилия. Божественный талант (神才) — эпитет, присвоенный Фу Юаньчжоу за исключительные способности во всех областях — от военного дела до поэзии и каллиграфии. Восточный дворец (东宫) — резиденция наследного принца в императорском дворце. После восшествия Фу Хуайяо на престол он переехал в главные покои, а Восточный дворец сохранился как хранилище личных вещей.