Лёгкая лодка сквозь тысячи гор

Небо темнело, дождь густел, капли ударяли в землю, вздымая крошечные брызги — и тут же окрашивая их в алый. Чжэнь Чжэнь, прижимая к себе Су Жиму, спрыгнул с повозки, уклонился от удара меча — сверху вниз обрушившегося клинка — и ответил молниеносным выпадом. Кожаные сапоги ступили в лужу — «так». Взглянув вниз, можно было увидеть, как по воде струятся алые разводы.  С воплем раненый убийца тяжело рухнул на мокрую землю.  Ощутив холод за спиной, Су Жиму сделал вид, что поскользнулся, и пошатнулся вперёд. Чжэнь Чжэнь вовремя подхватил его, в тот же миг отозвав ци: гибкий меч змеёй обвил руку нападавшего сзади. Когда клинок вернулся, меридианы убийцы были перерезаны вдоль и поперёк. Рядом стоящий страж добил его ударом меча — фонтан крови брызнул на развевающийся край его одежды. Су Жиму заметил знакомый узор «кукушка рыдает кровавыми слезами», ныне залитый настоящей кровью. Подняв взгляд, он увидел — мягкий меч в руке Чжэнь Чжэня уже лишил жизни последнего убийцу. Удивительно — ни капли крови не коснулось клинка, тонкого, как крыло цикады. При лёгком движении запястья в темноте мелькнула тусклая вспышка. Су Жиму видел много убийц — но такого элегантного ещё не встречал. Хотя сам предпочёл бы назвать этот стиль не элегантностью, а извращением. Теневые стражи в тёмно-алом, несомненно, были обучены до совершенства: даже имея противников вдвое больше, они методично уничтожили всех нападавших — ценой множества ранений, но без единой смерти в своих рядах. Если бы не обстоятельства, Су Жиму наверняка поаплодировал бы. Дождь омывал трупы, безмолвно падая. Слышались лишь шум ветра и стук капель. Чжэгу и несколько ещё способных двигаться стражей тщательно осмотрели место боя и доложили: — Господин, восемнадцать убийц уничтожены полностью. Одежды и волосы Чжэнь Чжэня промокли насквозь; капли стекали по изящному лицу — но в нём не было ни тени замешательства. Глядя на тела, он даже сохранил свою обычную нежную, почти прекрасную улыбку и медленно, томно произнёс: — Осмелиться на покушение в самой столице… Действительно, храбрости не занимать. Голос — низкий, как у куньхоу, едва слышный, будто тончайшая струна скользит по коже, оставляя ледяную боль. Лишь на миг холод пронизал воздух — и исчез. Чжэнь Чжэнь легко, как ни в чём не бывало, обратился к стражам: — Возвращайтесь, залечивайте раны. Чжэгу останься. Ещё — известите начальника столичного округа, пусть пришлёт людей убрать это. — Слушаемся, — отозвались те и разошлись, каждый — по своим делам. Су Жиму молча гадал об их происхождении. Раз обращаются к Чжэнь Чжэню «господин» — значит, не личная стража. Но кто в поднебесной столице имеет право содержать такой отряд избранных воинов? Чжэнь Чжэнь убрал гибкий меч и посмотрел на Су Жиму. Внешний слой его одежды тоже промок; губы побелели — от холода или страха, не разобрать. Мокрые вьющиеся пряди прилипли к щекам, размазав тонкий шрам — казалось, из уголка глаза потекла слеза. Чжэнь Чжэнь замер. Что-то странное шевельнулось в груди — неуловимое, необъяснимое. Су Жиму странно взглянул на него в ответ. — Всё в порядке? — очнувшись, спросил Чжэнь Чжэнь. Су Жиму моргнул, стряхивая капли с ресниц: — Со мной всё хорошо. Если только твой мозг не пострадал от удара убийцы — нам стоит вернуться в повозку. Хочешь заморозить смиренного слугу — так и скажи. Первая фраза прозвучала почти растерянно, вторая — уже в привычном тоне с характерным самомнением. — Учитывая, что покушение устроили из-за тебя, а я убрал последствия и даже не потребовал благодарности, не мог бы ты говорить помягче? — произнёс Чжэнь Чжэнь, но уже за руку потянул Су Жиму к повозке. — Тогда отпусти смиренного слугу домой — не буду тебя топить, — тут же бросился Су Жиму к грелке, дрожа от холода, но не упуская случая фыркнуть. — …Это называется «переплыл реку — мост сжёг». — Смиренный слуга и не собирался переходить твой мост. — … — Даже находясь среди убийц Чжэнь Чжэнь не чувствовал такого бессилия. Возникло непреодолимое желание метнуть в этого язвительного негодяя летающий клинок. К счастью, разум восторжествовал над порывом. Сняв мокрую верхнюю одежду — и средняя тоже была влажной, — Чжэнь Чжэнь велел Су Жиму встать и принялся расстёгивать его накидку. — У смиренного слуги свои руки есть! — недовольно отмахнулся Су Жиму и сам распутал завязки. Лента, державшая волосы, ослабла — мокрая чёрная грива рассыпалась, намочив сухой подклад накидки. — Ты удивительно спокоен, — заметил Чжэнь Чжэнь, наблюдая за ним. Су Жиму вытер лицо рукавом: — Не впервой видеть мёртвых. — А? — Тон заставил Чжэнь Чжэня насторожиться. Су Жиму будто между делом бросил: — Лет пять назад, во время войны, смиренный слуга побывал на границе. Наткнулся на схватку двух армий — они бились, я смотрел со стороны. После такого разве испугаешься подобной мелочи? «А ещё раньше… те, в которых он участвовал лично. Те крики. Та кровь. Те горы тел…» — Зачем ты поехал на границу? — На закреплённом к полу столике чай расплескался. Чжэнь Чжэнь поставил чашу, ловко налил остывший напиток. Его голос всегда звучал прозрачно и отстранённо; сейчас, под звуки дождя, казался ещё более зыбким, почти нереальным. Су Жиму смотрел на его движения — и вдруг вспомнил того человека из прошлого. Голос у того был глубже, но тоже начитанный, тоже видавший свет. Любил заваривать чай в дождь, сидеть под навесом веранды и говорить с пробравшимся тайком Су Жиму о многом. Когда в его глазах отражался мелкий дождь, а взгляд терялся вдали — казалось, этот человек вот-вот растворится в воздухе. Мгновение растерянности — и Су Жиму опомнился. Сейчас не время для воспоминаний. Хотя… с тех пор как он встретил Чжэнь Чжэня, возвращение в прошлое стало происходить чаще. Чжэнь Чжэнь мельком взглянул на него, сделал глоток чая. В тишине Су Жиму казался больным: в каждом жесте — небрежная свобода, но ни тени живости, какой подобает юноше. — На границе есть вино «Катящийся огненный шар». — Су Жиму усмехнулся, пряча тревогу за лёгкостью. — Выпьешь — будто огненный шар из горла в желудок катится. Варится сложно. Смиренный слуга полгода искал целый кувшин — истратил все деньги, лишь бы заполучить. Похоже, варево варили не из зёрен, а из целой охапки перца из Шу: после глотка казалось, внутренности сгорят дотла, превратятся в пепел. Но это ощущение… не отпускало. — Ты явно жизни не жалеешь… — Образец «вино важнее жизни». Чжэнь Чжэнь покачал головой. Не понимал, как этот книжник выжил полгода в таком аду. — Жизнь коротка — надо пить до дна! — Су Жиму прищурился, улыбнулся — и вдруг стал похож на ребёнка, беззаботного и наивного. — Коротка жизнь или нет — не знаю. Но знаю точно: если будешь пить дальше, она станет очень короткой. — Чжэнь Чжэнь был мастером скрытых убийств; считал, что за двадцать с лишним лет обрёл достаточно терпения. Но сейчас понял: терпения много не бывает. Особенно рядом с таким, как Су Жиму — от него невольно пробирала лёгкая досада. «Ладно. Спасибо Су Жиму — тренирует терпение». Су Жиму пожал плечами, косо глянул на собеседника. Мокрые чёрные волосы Чжэнь Чжэня распустились — корона снята, причёска растрёпана. Капли темнели на белых нижних одеждах, обрисовывавших крепкое, стройное тело, скрытое под слоями ткани. В полумраке повозки этот обычно мягкий мужчина обретал черты дикости, затаившиеся в обычные дни, — неожиданно хищные, почти угрожающие. Су Жиму заметил на спине яркие красные полосы — бровь его приподнялась: — Ты ранен? — Нет, — ответил Чжэнь Чжэнь, и лишь потом понял, куда направлен взгляд. Вспомнив, легко махнул рукой: — На спине татуировка. Су Жиму невольно вспомнил тот самый узор «кукушка рыдает кровавыми слезами», мелькавший не раз. *** Повозка без происшествий доставила их в поместье Чжэнь. У ворот уже ждал старый Линьбо: увидев обоих, он не спросил о покушении, лишь подал два утеплённых плаща: — Господин, господин Су, горячая вода готова. Су Жиму, дрожа от холода, поспешно принял плащ — и одновременно уловил присутствие стражей в засаде вокруг дома: их стало вдвое больше обычного. Но когда Чжэнь Чжэнь позвал, он невозмутимо направился внутрь. *** Независимо от личности жертвы, нападение на чиновника на улицах столицы — факт неоспоримый. Донесение мгновенно достигло дворца. Император пришёл в ярость и приказал начальнику столичного округа Чу Гу провести тщательное расследование. Пивший чай Фу Юаньчжоу так и швырнул чашу на стол: — Этот дурак кого только не задел?! Отпустив гонца, Фу Хуайяо удивлённо взглянул на младшего брата, не понимая причины его гнева. Принц Вэньнин развернулся и обнял его за талию, прижался — пряча в этом жесте своё замешательство: — Старший брат, подумай: император и так на прицеле у убийц круглый год. А этот Су Жиму навлёк целую армию головорезов! Вдруг какой-нибудь безмозглый решит заглянуть во дворец? Просто невыносимо~~~ Говорил убедительно. Фу Хуайяо усмехнулся сквозь досаду, ткнул его пальцем в лоб: — Ты слишком много думаешь. Фу Юаньчжоу поднял голову, энергично покачал указательным пальцем: — Не бойся думать много — бойся думать мало! Фу Хуайяо тихо улыбнулся и задумчиво сказал: — Сейчас стоит волноваться о Су Жиму. Чжэнь Чжэнь не может охранять его двадцать четыре часа в сутки. — Ему тоже хотелось знать: в какую беду вляпался этот талант, раз убийцы выставили против него такой отряд. Принц Юаньчжоу скрипел зубами про себя. «Кого он волнует?! Острый язык и ядовитые слова — кроме как задираться, он вообще что-нибудь умеет? Пьёт или оскорбляет — изобретательные способы самоубийства!» *** Поместье Чжэнь, павильон Тинчжао. Вылезший из ванны Су Жиму чихнул — громко и от души. Почесал переносицу, схватил кувшин и хлебнул, чтобы согреться. «Цок-цок, без сомнения — Цзычжэнь опять меня ругает». Потряс кувшин — глухой звук пустоты. Су Жиму скривился. «Одного кувшина не хватит даже на зуб». В этот миг Чжэнь Чжэнь вошёл с чашей имбирного отвара — и увидел книжника, скорбно взирающего на пустую посуду. — Думаю, тебе не захочется испытать на себе простуду, — поставил он чашу перед Су Жиму. Зная, что отказ бесполезен, Су Жиму мужественно влил в себя эту жидкость, оскорбляющую человеческое восприятие вкуса. Чжэнь Чжэнь остался доволен. Возникло желание потрепать те вьющиеся пряди — но, опасаясь взрыва, уставший за день учёный благоразумно подавил порыв. Честно говоря, забота о ком-то словно о домашнем питомце… ощущение новое. — Су Жиму, ты так и не вспомнил, кто хочет тебя убить? — спросил он, усаживаясь напротив. Су Жиму запил горечь отвара глотком вина и изобразил невинность: — Последние три месяца смиренный слуга точно не искал неприятностей. Сначала две недели пил дома безвылазно, потом — из-за перемен после восшествия нового императора — тайком собирал сведения о Фу Юаньчжоу, затем мучился из-за его безумия… Когда ему было время устраивать бедлам? Он чуть нахмурился. «Если бы это были те… как они узнали, где я? И не стали бы действовать так открыто — это невыгодно обеим сторонам». Чжэнь Чжэнь опёрся подбородком на сомкнутые пальцы: — Похоже, ты не искал беды — но невольно навлёк большую. Пусть даже не те, кто ранее пытался завербовать Су Жиму, — но такой отряд убийц говорит сам за себя: дело серьёзное. Су Жиму почесал щёку, напряг память: — Смиренный слуга — законопослушный гражданин~~ Какие неприятности он мог нажить? Может, тот нищий месяц назад — симпатичный, но руки распускающий, умудрившийся упасть в смиренного слугу и искупаться в его вине, да ещё и злобно уставившийся потом — окажется таинственным главарём убийц? Или хозяин трактира, которому смиренный слуга указал, что вино не того года и разбавлено водой, — переодетый знатный господин? Или тот юный господин Ху, пришедший на вызов и вдруг расплакавшийся без причины, — готовит месть? Или столичные литераторы наконец решили бороться не талантом, а кулаками?.. — «Неужто враги Фу Юаньчжоу раскрыли их связь и решили устранить его?..» — Кхм, шучу. — …У тебя вообще бывают дни без драк? — Звучит так, будто убить его — служение народу! Су Жиму:  — … В этот миг вошёл Линьбо, почтительно расставил ужин — и не удержался: — Господин Су, неужто кушанья старого слуги вам не по вкусу? — Нет, Линьбо, — удивился Су Жиму. Как и Фу Юаньчжоу, он неприхотлив в еде — всё съедобное годилось в рот. Линьбо вздохнул: — Но вы так мало едите… И так худы. Забота старика была искренней. Су Жиму неловко потëр нос: — Э-э… У смиренного слуги всегда маленький аппетит. Вес не набирается. — А что вы любите? Скажите — старый слуга приготовит. — А… Смиренный слуга неприхотлив. Всё подойдёт. — Но должно же быть что-то особенное? Чжэнь Чжэнь наблюдал за тем, как к нему то и дело летят взгляды-мольбы. Уголок его губ приподнялся. Су Жиму — язвительный, презирающий условности, будто бы никого не признающий — но совершенно беззащитный перед чужой добротой. Даже малейшая забота выводила его из равновесия. Вот и сейчас: хоть и не любил этого внешне кроткого, а внутри коварного Чжэнь Чжэня, но тот запретил вино, привёл в своё поместье, купил лекарства — всё ради его же пользы. И Су Жиму не устроил скандала, ограничившись лишь колкостями. Такие люди обычно либо никогда не получали доброты — и ценят каждую крупицу, либо имели — и потеряли. Наконец, сухим голосом назвав несколько блюд, Су Жиму избавился от Линьбо — тот ушёл довольный. Су Жиму взял палочки, оглядел стол: блюда лёгкие, без жира — как и последние дни. Руки Линьбо готовили хорошо. Но палочки не поднимались — тянуло на вино. Чжэнь Чжэнь налил ему тарелку супа с креветочными фрикадельками: — Лекарь сказал: при твоём состоянии резко бросать вино вредно. Но и пить много нельзя. Су Жиму молча уставился на суп. — Что? — удивился Чжэнь Чжэнь. — Почему? — неожиданно спросил книжник. Чжэнь Чжэнь поднял глаза. Су Жиму смотрел на него сбоку: чёрные глаза, почти без света, устремлены прямо. Такая поза делала его похожим на ребёнка; тёплый отблеск свечи ложился на зрачки — но былого сияния детства в них не осталось. — Почему? — повторил он. «Мы не родственники, не друзья — даже не знакомые. Зачем ты обо мне заботишься?» Улыбка Чжэнь Чжэня стала глубже. Он не ответил — задал встречный вопрос: — А ты почему? «Мы почти чужие. Почему ты не отказался от моей заботы?» Су Жиму опустил ресницы. Тени от них легли на глазницы — создавая иллюзию глубокой впадины. Голос был тихий, будто его уносит ветер: — По велению сердца. Прошло так много лет… Люди из памяти стали слишком далёкими. Из всего прошлого у него остался лишь меч. Иногда Чжэнь Чжэнь вызывал ощущение, будто перед ним — тот, из прежнего. Он не мог противиться этой иллюзии. Действовал по сердцу — не оттолкнул руку этого человека, будто так можно вернуть утраченное время. Он понял: в этом мире много соблазнов, заставляющих людей думать, что они могут удержать уходящее. Но в такие мгновения обнажается жестокая правда жизни: ушедшие годы превратили прошлое в осколки, в прах — и вернуть его невозможно. Вот оно — «ушедшее ушло». Всё. Чжэнь Чжэнь долго смотрел на него. Улыбка на губах не исчезала. — Как ты и сказал: я тоже действую по велению сердца. Он захотел так — и всё. Без причин. Ему, Чжэнь Чжэню, причины не нужны. *** Дворец. Дела последнего времени умножились. Ужин братьев Фу прошёл прямо в кабинете — скудный и быстрый. Цзян Ань осторожно подал императору лекарство. — Юнчжоу, Саньхэ, Хуайцзо, Хуайюй, Ючжоу, Хэчжоу… — Фу Юаньчжоу сверял документы Министерства финансов с расчётами, ловко щёлкая счёты, не глядя на них. — Из четырнадцати областей одиннадцать уже перечислили налоги в казну. Лишь самые дальние — Лянъюй, Чуаньчжоу и Циньхуай — пока не прислали. — Кроме того, Чуаньчжоу входит в Шу: из-за прошлогодней саранчи налоги там отменены на два года — поэтому поступления меньше, чем в других областях. Вычитаем это, вычитаем расходы на управление областями, армию, ремонт дамб в районе Цзянхуай, часть переводим в личную казну… Что-то упустили, старший брат? Фу Хуайяо поднял голову от резного стола с драконами, подумал — и покачал головой: — Ничего. — Но сумма не сходится, — нахмурился Фу Юаньчжоу. — А? Где несоответствие? — Должны были поступить одни цифры — в казне другие, — Фу Юаньчжоу разложил груду меморандумов, подвинул счёты и толстую книгу расчётов к брату, ткнул пальцем в итоговую строку. — Не хватает пятидесяти семи тысяч лян. Без записи. *** Примечание переводчика. Куньхоу (箜篌) — древний китайский струнный щипковый инструмент, напоминающий арфу. Имел форму лука или лодки, с 14–23 струнами. В эпоху Тан был чрезвычайно популярен при дворе. В тексте сравнение голоса Чжэнь Чжэня с куньхоу подчёркивает его необычную глубину и мелодичность, одновременно намекая на аристократическое происхождение персонажа. «Кукушка рыдает кровавыми слезами» (杜鹃泣血, дю цзюань ци сюэ) — классическая поэтическая метафора. Согласно легенде, правитель древнего царства Шу по имени Ду Юй, утратив власть, превратился после смерти в птицу цзюньцзюй (разновидность кукушки). Каждую весну она кричит до тех пор, пока из её глаз не потечёт кровь — символ неутешной скорби и преданности до саморазрушения. В романе узор с этой символикой появляется неоднократно, намекая на скрытую трагедию в прошлом Чжэнь Чжэня. Гибкий меч (软剑, жуаньцзянь) — особый тип клинка в традиции уся. Изготовлен из особо упругой стали, настолько гибок, что может наматываться на тело или прячется в трость. Требует высочайшего мастерства: управление происходит за счёт ци, а не силы руки. В литературе ассоциируется с элегантной, почти танцевальной техникой боя — что подчёркивает двойственность Чжэнь Чжэня: внешняя мягкость и внутренняя смертоносность. «Переплыл реку — мост сжёг» — русский эквивалент китайской идиомы 过河拆桥 (го хэ чай цяо), букв. «перейдя реку, разобрать мост». Означает неблагодарность, предательство после получения помощи. Су Жиму иронично применяет её к себе — подчёркивая, что он никогда и не собирался «переходить мост» доверия к Чжэнь Чжэню. «По велению сердца» (随心, суй синь) — философский принцип, восходящий к даосизму и чань-буддизму. Означает следование естественному порыву сердца без принуждения, расчёта или социальных условностей. В диалоге Су Жиму и Чжэнь Чжэня эта фраза становится ключом к их отношениям: оба действуют не из долга или выгоды, а из внутреннего импульса — что делает их связь одновременно хрупкой и необъяснимой для посторонних. «Ушедшее ушло» (逝者已矣, ши чжэ и и) — цитата из «Лунь Юя» (IX, 17): «Время течёт, как эта река — день и ночь не останавливаясь» (子在川上曰：逝者如斯夫，不舍昼夜). Выражает конфуцианское принятие необратимости времени и прошлого. В контексте главы — горькое осознание Су Жиму: попытки удержать призраков прошлого обречены. Татуировка на спине — в историческом Китае татуировки (刺青, ци цин) имели двойственную символику. С одной стороны — клеймо преступника (наказание бичёванием с нанесением знака на кожу). С другой — символ принадлежности к воинским братствам или «рекам и озёрам» (цзянху), как у героев романа «Речные заводи». Для образованного книжника татуировка была немыслима — её наличие у Чжэнь Чжэня (чиновника Академии Ханьлинь) подчёркивает его скрытую, «неприемлемую» для общества сущность. Лян (两, лян) — таэль серебра, основная денежная единица императорского Китая. Один лян ≈ 37 г серебра. 57 000 лянов — колоссальная сумма: для сравнения, годовой доход рядового чиновника среднего ранга составлял 40–100 лянов. Пропажа такой суммы указывает на системную коррупцию на высшем уровне. Частная казна императора (私库, сы ку) — в императорском Китае существовали две казны: государственная (国库) и личная императора (внутренняя/частная). Последняя пополнялась за счёт части налогов, монопольных сборов и конфискованных имений. Расходовалась на дворцовые нужды, подарки, тайные операции. Упоминание «части в частную казну» — нормальная практика, но её размер строго регламентировался. Саранча в Шу — область Шу (совр. Сычуань) исторически страдала от нашествий саранчи из-за влажного климата и рисовых полей. Массовые нашествия (как в 785, 1074 гг.) приводили к голоду и множеству смертей. Освобождение от налогов на 1–3 года было стандартной мерой помощи пострадавшим регионам. Счёт (算盘, суаньпань) — традиционные китайские счёты с двумя секциями бусин на прутке (две сверху, пять снизу). Позволяли выполнять сложные арифметические операции (включая извлечение корней) быстрее, чем письменные расчёты. Владение счётами считалось необходимым навыком чиновника финансового ведомства. «Катящийся огненный шар» — вымышленное название, но отсылает к реальной традиции Сычуани: местные крепкие напитки (байцзю) часто варили с перцем и травами для усиления «огненного» эффекта. Такие напитки считались лекарственными, но их чрезмерное употребление вело к тяжёлым поражениям ЖКТ — что иллюстрирует безрассудство Су Жиму.