Лёгкая лодка сквозь тысячи гор

Обугленные, погребённые в земле тела источали неприятный запах — смесь гари и тления. Но Гун Цин будто ничего не чувствовал: сосредоточенно, с нежностью собирал останки семьи Сунь, стараясь опознать каждого по форме черепа, одежде, украшениям. Это старший брат… Всегда с добродушным лицом, хлопал его по плечу: «А-Цин повзрослел». Это тётя… Нежная женщина, тайком подкладывала серебро в его дорожную сумку перед отъездом — боялась, что ему не хватит. Это вторая невестка… Горячая, хватала его за ухо и сводила с барышнями: «У воителей цзянху жён не найти — нужно побыстрее присмотреться». Это тётя Жу… Кормилица старших братьев. Каждый раз, возвращаясь домой, хватала его, снимала мерки — и шила целую гору новой одежды. Это дядя Сунь… Тот, кто протянул ему руку в самые тяжёлые времена. Тот, кто подарил ему дом. *** Каждое имя, которое он называл для записи Хэй И, делало его голос всё более хриплым — к концу слова едва различались. Горе, густое и тягучее, расползалось по долине — из звуков, из воздуха, из самой земли. Окутывало каждого, как паутина. Лянь Цзинь менялся в лице, хотел что-то сказать — но промолчал. Гун Цин имел право на скорбь. В этом мире никто не имел на неё большего права, чем он. Перед этими изуродованными телами, погибшими в муках и не обретшими покоя даже в смерти, Лянь Цзинь не мог произнести даже «прими соболезнования». Хуэйсань и другие, выкапывающие тела, вытерли пот. Чы У подсчитал: — Главнокомандующий, ровно сорок семь человек. — Сорок семь… Значит, лишний — убийца? — Возможно, из-за ночной метели огонь потух раньше времени: тела не дотлели дочерна. Лянь Цзинь осмотрел их — на разложившихся участках виднелись следы ударов ножом. Очевидно: сначала убили, потом подожгли. В этот миг Гун Цин вдруг метнулся между останками, лихорадочно перебирая их. — Что случилось? — Лянь Цзинь бросился к нему. Гун Цин поднял лицо — в глазах мелькали удивление и надежда: — Нет А-Чжэня… А-Чжэня здесь нет… Он… — Ты уверен? — Лянь Цзинь помнил: Сунь Чжэнь — внук Сунь Даня, племянник Гун Цина. — Уверен… Его нет… — Гун Цин схватил его за руку, поднялся. Взгляд — растерянный, тревожный. — А-Чжэнь, возможно, жив… Возможно, он жив… — Последние слова прозвучали едва слышно, будто он боялся разрушить хрупкую надежду. *** Столица, дворец.  Из Цзиньчжоу пришло секретное донесение — через Теневых стражей оно быстро достигло императора. Фу Хуайяо развернул свиток, долго молчал. Внизу Фу Юаньчжоу, завершая правку правил военных экзаменов, бросил на брата вопросительный взгляд: — Старший брат? Император очнулся, отложил донесение: — Слышал ли ты о ком-либо, чьи привычки подобны тигриным, кто использует оружие в форме тигриных когтей? Фу Юаньчжоу удивился: — Из мира цзянху? — Не обязательно. Но их много. — Целая стая тигров? — не удержался Фу Юаньчжоу. Император кивнул. — Не слышал, — покачал головой Фу Юаньчжоу. — Будь такое чудо — вся Поднебесная уже знала бы. — Помнишь Гун Цина, «Демонического клинка?» Фу Юаньчжоу кивнул: — Из семьи Сунь. — Его преследовали именно эти люди. — Люди Фань Синчжи? — Бровь Фу Юаньчжоу приподнялась. — Каким колдовством он превратил тигров в людей? Фу Хуайяо потрепал его по волосам: — Пока неясно. Лянь Цзинь нашёл останки семьи Сунь в Цюйчэне. Возможно, есть выживший — поэтому они покинут армию и отправятся на поиски. Заодно выманят преследователей. *** Весенний бык, весенний посох, Бесконечный ветер с моря летит. Попросим весеннего мастера Окрасить персик в алый, как плоть. Весенний флаг, весенний талисман, Порыв ветра прогнал хмель с лица. Не похоже на край земли далёкий: Тополиный пух кружит, словно снег. Климат столицы суров — персики и миндаль расцветали поздно, держали цвет долго. Лепестки, переплетаясь с тополиной пуховой взвесью, окутывали прохожих ароматом — поднимали дух. Но нашлись те, кто не ценил красоту: прямо на улице затеяли драку. Мужчина в одеждах книжника, лениво прислонившись к окну чайной на втором этаже, наблюдал, как воители хватают разбушевавшихся «речников», штрафуют и выдворяют за город. Краешек губ дёрнулся в злорадной усмешке. Черты его были яркими, живыми — даже такая гримаса не портила лица. Прохожие косились на него с любопытством: «Вот уж чудо — винный талант подружился со знаменитым «чайным красавцем» и наконец исправился — перешёл на чай?» Ха, не бывать тому! Весенний ветер не прогнал его хмель. Су Жиму зевнул, отхлебнул чаю — горечь и вяжущий вкус заставили скривиться. Засунул в рот сливу, чтобы перебить привкус. Вовсе не по своей воле он сидел в этой пропитой духом учёности чайной, потягивая «Лунцзянь чуньсунь» — якобы редчайший сорт. Просто без вина Су Жиму спал ещё хуже: днём ходил как во сне, без сил и огня. Чжэнь Чжэнь с ревностью воплотил пометку лекаря Цинь И «при необходимости увеличить дозу» — вино по-прежнему запрещено (один кувшин в день), плюс надзор за каллиграфией перед гражданскими экзаменами. Не выдержав, Су Жиму прорвался в погреб и устроил пир из кувшинов. Чжэнь Чжэнь вытащил его оттуда с физиономией, затянутой тучами. Су Жиму покорно поднял руки, закрыл лицо — «бей, только не в лицо». В глазах Чжэнь Чжэня мелькнула убийственная ярость. Не церемонясь, он ударил книжника в спину — того вырвало всем выпитым содержимым. «Хотя, наверное, хотелось метнуть летающий клинок».  Сегодня как раз выходной. Несмотря на риск наткнуться на упорных убийц, Чжэнь Чжэнь запер погреб на ключ и вытащил Су Жиму на улицу. Оставил в чайной под присмотром Чжэгу и Минхэ — а сам исчез. Скорбя о пропавшем вине, Су Жиму пододвинул горсть лакомств и сунул в рот кусочек сахара с орехами. Без вина во рту стояла пустота. Чжэнь Чжэнь накупил сладостей — чтобы тот точил зубы, а не думал о вине. Когда Су Жиму томился от скуки, подошёл слуга и поставил на стол тарелку с лепёшками из зелёного горошка: — Господин Су, это для вас. Су Жиму приподнял веки: — Я не заказывал. Слуга улыбнулся: — Повар нашей чайной восхищается вашим талантом. Услышав, что вы здесь, приготовил своё лучшее блюдо. Повар восхищается его талантом?.. Веко Су Жиму дёрнулось. Он бросил взгляд на заднюю дверь за стойкой — и увидел мужчину, восторженно уставившегося на него. Когда Су Жиму кивнул, тот раскраснелся, спрятался за дверью — как барышня. Уголок губ Су Жиму тоже дёрнулся. Он кашлянул, выудил из кармана монету: — Передай повару мою благодарность. — Спасибо, господин Су! — Слуга радостно взял деньги. При передаче незаметно сунул в ладонь Су Жиму свёрток. Тот невозмутимо убрал руку. Когда слуга ушёл, он в тени развернул записку — и пальцами превратил её в пепел. Взял лепёшку, откусил. Неплохо. Заберёт с собой — тот парень, похоже, и правда «фанат». Можно будет заглядывать почаще. …Хотя Чжэнь Чжэнь, кажется, тоже любит такой вкус? В чайной сидели учёные, тихо попивая напиток. За занавеской играл цинь — звуки, переливаясь, сливались с весенним пейзажем за окном. Су Жиму упёрся подбородком в ладонь, глядя в окно. Пальцы отстукивали ритм на колене. Впервые признал: вкус у Чжэнь Чжэня неплохой — место выбрано изящное. …Почему я снова о нём думаю? Лицо великого таланта исказилось. Кто-то подошёл — шаги бесшумны, растворились в звуках циня. Незнакомец сел напротив. Улыбка на лице — мягкая, располагающая: — Почтенный брат, не возражаете, если я присоединюсь? — Сначала сел, потом спросил — похоже, вашему отцу следует повторить уроки о приличиях, — не раздумывая огрызнулся Су Жиму. Настроение было ни к чёрту. Этот укромный уголок у окна Чжэнь Чжэнь выбрал специально: чтобы ни Су Жиму не искал драки, ни драка не искала его. Время ещё раннее, столов полно — какой идиот полезет сюда? — Какой интересный книжник, — рассмеялся незнакомец. Голос звонкий, с особой притягательностью. — Интересные вещи не для вашего развлечения, — фыркнул Су Жиму и обернулся — посмотреть, кто такой смелый. Мужчина был необычным. В руках — чёрный веер с изображением «тысячи гор под снегом». Одет в тёмные широкие одежды с длинными рукавами. Чёрные волосы наполовину собраны в узел на макушке, скреплённый серебряным обручем. Приподняв бровь, он излучал спокойствие — словно отшельник, что проводит дни за цинем и кистью среди сосен. Необычность его была в другом: лицо — двадцатилетнего юноши, взгляд — тридцатилетнего, с печатью пережитого, осанка — сорокалетнего, с достоинством. Голос, как и облик, обладал магнетизмом — но возраст определить становилось невозможно. Люди невольно оборачивались, провожая его взглядом — и лишь когда Су Жиму обернулся, отводили глаза. Су Жиму тоже разглядывал его — особенно веер. Кости из чёрного железа, полотнище из нитей тутового шелкопряда — гибкий, прочный. Даже клинок отскочит от него. А ещё — дыхание ровное, шаги лёгкие. Неоспоримый мастер высшего уровня. Мужчина заметил его взгляд, снова улыбнулся. Сложил веер, постучал по ладони: — Что? Господин Су разбирается в подобных вещах? — Рисунок слишком грубый. Линии не плавные, — естественно ответил Су Жиму, будто готов был тут же перерисовать. Тот не обиделся, уголок губ приподнялся: — Работа покойной жены. Конечно, не сравнить с винным талантом господина Су. Су Жиму не извинился за упоминание утраты, лениво бросил в рот сливу: — Вместо лести я предпочитаю прямоту. Взгляд мужчины стал пристальнее: — Я пришёл взглянуть — кто же тот человек, что устоял перед немалым количеством моих людей и остался жив. — В голосе — ни тени угрозы, черты спокойны, как прежде. Су Жиму равнодушно протянул: — О-о-о… Посмотрел на него — будто перед ним не тот, кто десятки раз пытался его убить. — И что ты увидел? — спросил он. Глаза его были большими, ясными — в них не было яда, что скрывался в словах. Под таким взглядом хотелось ответить — лишь немногие улавливали бездну холода на дне этих зрачков. На губах мужчины заиграла многозначительная улыбка. Он взял чашку, разлил чай — как старый знакомый. Поднял тёмно-синюю фарфоровую чашу, отпил: — Того, кто меня поразил… книжник. — Последние два слова прозвучали особенно выразительно. — Выходит, у смиренного слуги лицо, от которого захватывает дух? — Су Жиму растянул губы в преувеличенной раздражающей ухмылке. На чай даже не глянул. Он не верил, что незнакомец что-то «увидел». Чжэнь Чжэнь живёт с ним под одной крышей — и до сих пор не уверен, владеет ли он боевыми навыками. Мужчина, казалось, был доволен: — Почему господин Су отказывается служить моему господину? Я высоко вас ценю! — Если твоя «оценка» включает отравление — передай ему мою благодарность за отказ. — Раздался звонкий звук обнажаемого клинка, заглушённый музыкой циня, — но не для ушей воителя. Полуобнажённый меч бесшумно лег на шею незнакомца. Тот вздрогнул — улыбка дëрнулась. Но в мгновение ока он схватил руку нападавшего — того, кто, угрожая мечом, не успел уйти от захвата. Взглянул на владельца клинка. Острое лезвие, разумеется, резануло кожу. Он будто не чувствовал боли. Заранее уловив знакомую ауру, Су Жиму, подняв голову, не удивился. С противоположной стороны он отчётливо видел: на лице мужчины не было выражения испуга — скорее, он вспомнил что-то. То же самое Су Жиму часто видел в глазах Чжэнь Чжэня, когда тот с ним разговаривал. В четвертый месяц в солнечном свете, пробивающемся в окно, кружили пылинки. Владелец меча — в лазурных одеждах, черты лица исключительной красоты. Глаза, чёрные, как чёрный нефрит, холодны и неприступны. В мире есть люди, что сияют без слов и движений — прекрасные, могущественные, не подлежащие пренебрежению. Принц Вэньнин, Фу Юаньчжоу. Спрятавшиеся в тени Чжэгу и Минхэ замерли. Фу Юаньчжоу заслонил их от посторонних глаз — схватка осталась незамеченной. Холод ци, остудивший кровь, не позволял капле упасть. Мужчина смотрел на него — миг замешательства, и снова улыбка: спокойная, как после долгих странствий. — Простите, я ошибся человеком, — произнёс он и сам отпустил руку — ещё до того, как Фу Юаньчжоу оттолкнул бы его ци. Отравление он не отрицал. Серебристо-белый клинок оттенял алую струйку крови — контраст был резким. Фу Юаньчжоу изогнул губы в улыбке — изящной и ледяной: — Ошибиться — не беда. Главное — не забыть кое-что важное. — Что считать важным? — спросил мужчина. — Например, зачем он хочет убить его. И кто ты такой, — легко приподнял бровь Фу Юаньчжоу. Казалось, угроза его не касается. Мужчина раскрыл веер, прикрыл им лицо — лишь глаза с искоркой смеха остались видны: — Вопросов слишком много. Затруднительно дать ответ. — Подумай — и ответишь. Только не слишком долго. Боюсь, рука дрогнет, — предупредил Фу Юаньчжоу. — А моя рука уже дрожит. — Мужчина медленно сложил веер, бросил взгляд на лестницу. — Угадай, хватит ли яда в моих жилах, чтобы унести с собой всех в этой чайной? Су Жиму проследил за его взглядом. На лестнице стояли двое — оба чуть за двадцать. Один — высокий, стройный, лицо холодное, как лёд. В уголке глаза — родинка, словно слеза. Брови изогнуты линией отрешённости. Белоснежные одежды безупречны; в свете дня на рукавах играют серебряные лотосы, вытканные в парче. На лице — ни тени выражения. Только холодный взгляд. Второй — благородных черт, в простых зелёных одеждах. Молод, но осанка тверда; лёгкая улыбка излучает особую убедительность. Император Тяньи Фу Хуайяо и начальник столичного округа Чу Гу. В глазах Фу Юаньчжоу ледяной ветер взметнулся в бурю. Фальшивая улыбка исчезла. Голос, плавный, как вода, теперь колол как иглы: — Лучше даже не пытайся. — Молодой человек. — Взгляд мужчины вернулся к нему. В глубине — неуловимая тень. — Слабости лучше прятать. Иначе… пожалеешь. Удар в самое сердце. Меч в самую больную точку. Буря в глазах мгновенно улеглась. Прекрасный, не имеющий равных мужчина расцвёл улыбкой — в ней отразилась вся нежность мира, собравшись в уголках глаз. Великолепие, достойное песен. — Лишь держа слабость перед глазами, я не забуду остерегаться угроз вокруг. Левой рукой он легко отбил скрытый удар противника — на кончиках пальцев сверкали голубоватые иглы. Взгляд мужчины вспыхнул. Возможно, это показалось — но в уголке глаза мелькнула тень одиночества. Он отступил, спокойно убрав руку: — Давно в мире цзянху не появлялось таких молодых мастеров. — Высокое мастерство, твёрдый дух. — Не скажешь ли — из знатного рода или скрытый мастер? Ножны меча были закрыты тканью — он не узнал молодого мечника с таким уровнем, знакомого Су Жиму. — Ничего не скажу, — равнодушно ответил Фу Юаньчжоу. Мужчина не настаивал, улыбка не изменилась: — В таком случае — расстанемся. Фу Юаньчжоу и Су Жиму обменялись взглядом. Первый помедлил — и убрал меч. Противник был непостижим в бою, незаметен в яде. В чайной полно простолюдинов, среди них — сам император. Прямая схватка — путь глупца. Мужчина даже не обработал рану на шее — лишь поднял воротник, прикрыв её. Встал, улыбнулся и обошёл Фу Юаньчжоу: — До свидания, господа. Фу Юаньчжоу следил за ним настороженным взглядом. Тот вдруг остановился: — Меня зовут Цзян Тинъю. — «Цзян Тинъю» из «Прозрачная река огибает селенье, в долгое лето всё в нём тихо и уютно?» — нахмурился Фу Юаньчжоу. Су Жиму задумался. Цзян Тинъю, кажется, опешил — затем расхохотался: — Знания достойны восхищения! Мастерство — тоже! Цзян кланяется!! Смех был вольным, беззаботным — но в глубине слышалась тень печали. Ветерок пронёсся — и на месте мужчины уже никого не было. Посетители чайной остолбенели. Весьма достойный цигун… *** Примечание переводчика. Лунцзянь чуньсунь (龙剑春笋) — вымышленный сорт чая. Название составлено из 龙 (дракон), 剑 (меч), 春 (весна), 笋 (бамбуковый побег) — намёк на изящную форму чайных листьев, напоминающих весенние побеги бамбука. В романе подчёркивает иронию: Су Жиму, винный гурман, вынужден пить чай. «Весенний бык, весенний посох» — цитата из стихотворения Су Ши (Су Дунпо) 减字木兰花·立春. Описывает обряд «битья весеннего быка» — древний ритуал встречи весны, символизирующий начало сельскохозяйственного цикла. В романе создаёт контраст между идиллией природы и насилием на улицах столицы. Цзян Тинъю  (江亭幽) — имя персонажа, отсылка к строке из стихотворения Ду Фу 江村: «清江一曲抱村流，长夏江村事事幽» «Прозрачная река изгибом обнимает селенье; в долгое лето всё в нём тихо и уютно». Тинъю (亭幽) — «уединённая беседка». Имя отражает двойственность персонажа: внешняя гармония и скрытая трагедия.