Лёгкая лодка сквозь тысячи гор

Закат величественно опускался за горизонт, окрашивая полнеба в пылающий багрянец. «Ива зелёная — на тысячу сюнь вдали,   Персиковые цветы — ароматом весь сад.   Ветер скользит сквозь занавеси —   И лишь одежда хранит его благоухание».  *** Примечание переводчика.  千寻 — древняя мера длины (1 сюнь ≈ 2,4 м). Поэтически: «тысяча сюнь» = бескрайняя протяжённость.  杨柳 — в классической поэзии часто единый образ «ива-тополь», символизирующий нежность и гибкость. 惹衣香 — ключевой поэтический приём: ветер невидим, но его присутствие выдаёт аромат на одежде. Это «метонимия» — ощущение через след. Стихотворение — цитата поэта династии Тан «Лю Фанпина» (刘方平), стихотворение 春怨 «Весенняя тоска». *** Покинув дворец префекта, Фу Юаньчжоу и Фу Хуайяо не спешили возвращаться во дворец и не отправились осматривать столицу. Они просто шли по улицам — вдвоём, без мыслей о делах семьи, государства и мира. Так, расслабленно и молча, они брели, сворачивая то направо, то налево, пока не вышли к мосту Чжуанъюань. У моста возвышалась каменная статуя Конфуция. По берегам реки пылали персиковые сады, отражаясь в изумрудной воде; ивы склонялись над волнами, сливаясь в единую зелёную гармонию. Закатное солнце осыпало реку золотисто-алыми бликами, рябь переливалась драгоценными огнями — зрелище поистине волшебное. На мосту толпились книжники. Встречая знакомых, они обменивались многозначительными улыбками; некоторые сидели на каменных скамьях поодаль, пользуясь ещё не угасшим днём, чтобы повторить уже выученное. Лепестки персика, шелестя, падали на страницы — путники улыбались и бережно стряхивали их. Раньше река Ланьцзян огибала столицу, служа естественным рвом. Но раз в десять-пятнадцать лет наступал паводок: вода разливалась, принося бедствия прибрежным землям. Несколько лет назад случился особенно сильный разлив — народ серьёзно пострадал. Фу Хуайяо и Фу Юаньчжоу лично руководили спасательными работами, а затем доложили предыдущему императору о своём замысле. Пять лет трудились — и прорыли великий канал, направив воды Ланьцзян сквозь саму столицу, что привело к тому, что река почти разделила город надвое. С одной стороны — смягчение паводков, с другой — развитие водного транспорта. Вдоль берегов выросли чайные и трактиры на деревянных балках. Через канал перекинули более десятка мостов. Самый величественный — мост Чжуанъюань. Строили его втроём: старший министр работ Дин Шанъюань чертил планы, Фу Юаньчжоу курировал работы, а Чу Гу лично возглавил строителей. Все трое были знаменитыми «чжуанъюанями» — первыми выпускниками императорских экзаменов. Книжники поверили, что здесь можно впитать удачу перед испытаниями, и стали приходить сюда перед экзаменами. Услышав об этом, прежний император собственноручно нарёк мост «Чжуанъюань» — «Мостом первых выпускников». Фу Юаньчжоу и Фу Хуайяо вошли в трактир на деревянных балках «Ванрицзюй» у моста Чжуанъюань, заказали отдельную комнату. Распахнув окно, они увидели перед собой закат над рекой, персиковые лепестки, кружащиеся над мостом. Один в лазурном, другой в снежно-белом — они сидели рядом, не замечая, как вино в фарфоровых чашах постепенно убывает, а небо медленно темнеет. В заведении на воде подавали морские деликатесы. Фу Хуайяо одобрительно кивнул на тарелку креветок — и Фу Юаньчжоу принялся чистить их для него, сложив очищенную горку в отдельную пиалу. Фу Хуайяо взял его руку, достал платок и вытер жир с пальцев. — Мне столько не съесть. «Всегда заботишься обо мне… Порою забываешь, кто из нас старше».  Глядя на сосредоточенное лицо брата, Фу Юаньчжоу тихо улыбнулся: — В следующий раз, когда захочешь — я приготовлю тебе сам. — Ты умеешь готовить? — Фу Хуайяо поднял глаза, в его взгляде мелькнуло удивление. Фу Юаньчжоу ответил с невинным видом: — А почему я не должен уметь? Умереть от голода — слишком постыдная смерть, чтобы входить в мои планы. Базовые навыки можно не применять, но не знать их — непростительно. Фу Хуайяо замолчал. Лишь сейчас он вспомнил: для других принцев кухня была тайной за семью замками — даже нелюбимым всегда приносили еду. Но в Холодном дворце всё было иначе. Из-за седьмого принца Фу Чжэна, Дэ Фэй и её сын были сосланы туда, став невидимками — про них никто не спрашивал и никто не заботился о них. Фу Юаньчжоу готовил себе сам — это было нормой. Просто сейчас, когда он прославлен на всю Поднебесную, все забыли о тех днях. Однажды в детстве Фу Хуайяо случайно прошёл мимо Холодного дворца. Тогда он не знал, что это за место — лишь почувствовал запустение, почти полное отсутствие людей. Теперь он понимал: слуги наверняка и не заходили туда. Умереть там и обратиться в прах... И никто бы не узнал. Разглядывая грубые мозоли на ладони брата, Фу Хуайяо тихо вздохнул: — Отец многое тебе должен. Тот запутанный долг отца… Самым невиновным в нём оказался Фу Юаньчжоу. «Безжалостность не делает героя истинным, а любовь к сыну не унижает мужа», — так говорил отец. Но сам не последовал этому. Перед смертью он думал не о Поднебесной Юйхэн, не о детях — лишь в сжатой ладони до конца держал белое нефритовое кольцо. — Правда? — Фу Юаньчжоу пожал плечами. Тот человек ничего ему не дал: ни славы, ни партии, ни силы. Даже титул принца Вэньнина он добыл сам. Не обижаться — было бы ложью. К тому человеку у него никогда не было чувств. Даже будучи признанным небесным дарованием, он редко видел отца. Если бы не любовь Дэ Фэй к тому человеку, он давно бы поступил как Фу Чунлинь — подстроил отравление и свалил вину на других. Но человек умер, как гаснет светильник, — и даже обижаться стало лень. Фу Хуайяо будто хотел что-то сказать, но промолчал. Увидев тень одиночества на лице старшего брата, Фу Юаньчжоу сменил тему: — Старший брат, ты ведь не пробовал моей стряпни? Тогда тебе не повезло. Мои блюда хвалил сам Чжицзин — тот самый монах-обжора, слава о котором — по всему цзянху. Фу Хуайяо вздрогнул — и лишь потом понял: брат говорит о прошлом, о котором почти никогда не упоминает. — Отец Хуа Ханя и Хуа Лие — У Цзайи. Живёт он у гор Чанбайшань. Познакомились мы с ним зимой: снега замели все тропы, кругом белая пустыня, ни единой живой души. — Чанбайшань… Там очень холодно? — Фу Хуайяо не спросил, когда и зачем он туда отправился, — лишь об этом. Чанбайшань лежит севернее столицы. На вопрос Фу Юаньчжоу задумался: — Теперь, вспоминая… Да, наверное, было очень холодно. Метель хлестала по лицу будто лезвия, готовые прорезать кожу. Он и Су Жиму шли друг за другом: след первого мгновенно засыпало снегом, прежде чем второй успевал наступить. Фляга с «огненным ножом» леденела даже под одеждой. Передавая её друг другу, они глотали ледяную струю — сначала холод пронзал до желудка, лишь потом вино разгоралось внутри. Иногда, моргнув, чувствовал, как с ресниц осыпаются снежинки. Закат угасал, но никто не подумал позвать слугу зажечь свет. В сумерках лицо Фу Юаньчжоу различить было трудно — лишь уголок губ, будто улыбающийся странной, не насмешливой улыбкой. И слова: — Старший брат… Рядом с тобой я начинаю бояться холода. Тогда он ничего не чувствовал. Опираясь на внутреннюю силу, в одной тонкой одежде и с одним лишь мечом, он смело шёл куда угодно. Фу Хуайяо не мог определить, что поднялось в груди в тот миг: горечь или сладость, смешавшиеся в неразделимый узел. Не решаясь копнуть глубже, он лишь тихо улыбнулся: — Чего бояться? Старший брат не даст тебе замёрзнуть. Фу Юаньчжоу вздрогнул, долго смотрел на него — и, почувствовав неловкость затянувшегося молчания, продолжил: — Тогда я отправился туда с… одним другом из цзянху. Заблудились, попали в снежную лавину — бежали, что есть сил. К счастью, повстречали монаха Чжицзина — он проводил нас. Когда оторвались, обнаружили: все припасы утеряны. Вспомнив их с Су Жиму тогдашний вид, он покачал головой и тихо рассмеялся. Хотя они были юны, оба обладали силой, равной десяткам лет тренировок, — и немало гордились этим. Но после того случая поняли: перед стихией человеческая мощь ничто. Фу Хуайяо слушал с тревогой, не находя в этом смешного: — И что было дальше? — Голодали несколько дней. — Фу Юаньчжоу пожал плечами. Для него голод был пустяком. — Потом нашли замёрзшее озеро, пробили лёд и стали ловить рыбу. Поймали странную: тело рыбье, голова змеиная, а ног шесть. Фу Хуайяо удивился: — Такая рыба бывает? Это же чудовище. — Рыба Жань И, — улыбнулся Фу Юаньчжоу. — В «Книге гор и морей» есть описание: «Рыба Жань И — тело рыбье, голова змеиная, шесть ног; глаза как у лошади. Кто съест её — не будет видеть дурных снов и избежит бед». На самом деле он специально повёл мучившегося кошмарами Су Жиму искать эту рыбу. Слухи подтверждали: её видели в глубинах Чанбайшаня. Рыба Жань И  обладала целебными свойствами — избавляла от ночных страхов. И, надо признать, даже легенды иногда работают. — «Книга гор и морей»… Я считал её мифом. В детстве листал в Зале Драконьих Свитков — думал, это просто сборник странных историй. — От пустого места дым не валит. Мифы — лишь обожествлённые люди и события, — пожал плечами Фу Юаньчжоу. — Увидев рыбу Жань И, Чжицзин завопил «Чудовище!». А когда я её зажарил — первым набросился на неё. Фу Хуайяо приподнял бровь: — Монах ел мясо? Неужто так проголодался? — Поэтому его и зовут «монах-обжора». Он знаменитый монах-виновник: даже настоятель Шаолиня не мог его удержать. А ещё он привередлив в еде. В цзянху, если Чжицзин скажет, что в каком-то заведении вкусно, хозяин вмиг разбогатеет. Фу Хуайяо лишь покачал головой: в мире цзянху столько чудес… — Спустившись с Чанбайшаня, я устроил ему пир в благодарность за спасение. Не хвастаясь — если бы он узнал моё имя, сейчас по цзянху ходили бы слухи, что «божественный талант» принц Вэньнин не только мечник, но и повар. Фу Хуайяо не спросил, зачем он отправился в ледяные горы зимой. Лишь сказал: — По твоим словам выходит — мне и правда не повезло. Мужчина в лазурном тихо рассмеялся — нежно, с едва ощутимым душевным теплом: — Хочешь попробовать — приготовлю в любой момент. Фу Хуайяо поднял глаза — и его взгляд столкнулся со взглядом принца, с его улыбкой. Сердце дрогнуло. Взгляд Фу Юаньчжоу был предельно сосредоточен. В чёрных, как чёрный нефрит, глазах чётко отражался его образ — глубоко, пронзительно, будто ничто и никто не могли бы загородить Фу Хуайяо от этого взора. Будто, кроме него, в этом мире никого не существовало. Последний луч заката над рекой проник в распахнутое окно и зажёг в их зрачках золотисто-алые искры. Взгляды сплелись, оба смотрели друг на друга, словно желая разглядеть собственное отражение в глазах другого. Незаметно тела наклонились вперёд, приближаясь… Время замедлилось, став тёплым и мягким. И в эту беззвучную пустоту ворвался гулкий звон колокола храма Баймасы — тот самый, что звучит на рассвете, в полдень и на закате, перекатываясь над городом величественной волной… Они опомнились. Их лица почти соприкасались: пряди волос переплелись, дыхание смешалось, кожа ощущала лёгкое прикосновение чужого тепла. Одновременно отвернулись, кашлянули — и, делая вид, что ничего не произошло, продолжили есть. Ни один, ни другой не решились признаться себе: «Он ведь не заметил, что я хотел его поцеловать?..» *** Тот же вечерний час. Золотой Ворон склонился к западу, и серо-голубое небо окрасилось несколькими полосами тоскливого холодного багрянца. *** Примечание переводчика.  金乌 (цзинь у) — древнекитайский мифологический образ: солнце представлялось как трёхлапая золотая ворона, живущая на дереве Фусан. *** В нескольких ли от города Цюй у дороги стояла маленькая чайная. Несколько потёртых столов, за печью клубился дымок — слуга приоткрыл крышку жаровни, проверяя, готовы ли пампушки. Много путников, собирающихся в ночную дорогу к городу, делали здесь последнюю передышку: одни пили чай, другие ели — несколько групп расселись за столами. Среди шума и суеты лишь один человек в зелёных одеждах молча сидел за столиком в углу. На голове — широкополая шляпа того же цвета с опущенной вуалью; лица не разглядеть, но чувствовалось: юн. За спиной — толстый клинок в полчеловека высотой. В руке — грубая глиняная чаша; молча пил чай. Многие косились на него, но он оставался безучастен. Ветерок прошелестел в придорожных деревьях. Человек в зелёном замер, отставил чашу, положил деньги и встал. Сзади бородатый детина тихо спросил рядом сидящего: — Зелёная одежда, толстый клинок… Неужто это Гун Цин — Господин Демонического Клинка? — А? Полгода о нём ни слуху ни духу — как он здесь оказался? — Разве Господин Демонического Клинка прячет лицо? Вы ошиблись. — У него странный нрав… Может, кого-то рассердил? — Кто его знает. — Тс-с, не дай услышать — с ним нам не справиться… Шёпот остался позади. Человек в зелёном прошёл по большой дороге, подошёл к развилке — на миг замешкался, огляделся и свернул налево, на более тихую тропу. Вокруг воцарилась тишина. Уставшие птицы вернулись в гнёзда; слышались лишь редкий стрекот сверчков и кваканье лягушек. Закат выжег последний алый румянец. За зубчатыми вершинами гор пробивался тусклый сероватый свет; всё остальное погрузилось во мрак. Человек в зелёном углублялся в лес — и тишина становилась всё гуще. Даже сверчки и лягушки умолкли, будто невидимая угроза накрыла чащу мёртвой пеленой. И тогда он остановился. Что-то затаилось вблизи. Бесшумное. Приближающееся. Окружающее со всех сторон. Он снял шляпу. Открылось молодое, изящное лицо. Но глаза — острые, как у ночной хищной птицы, тёмные, как бездонное озеро, непроницаемые, словно густой мрак ночи. Тонкий серп месяца повис на небе. Ночь была ясной; лунный свет, пробиваясь сквозь ветви, осыпал землю пятнисто-серебристой мглой, окружая его прохладным сиянием. В этом свете из теней выступили те, кто прятался. Двадцать с лишним человек. Серые одежды, на лицах — жуткие маски белого тигра с прорезями для глаз, в которых горел немигающий звериный огонь. Они уставились на добычу без тени человеческих чувств — лишь жестокость и ярость. Скрежеща когтями-оружием на руках, они сжимали кольцо. Слышалось их хриплое, возбуждённое дыхание. Затем они пригнулись, почти припали к земле — как звери перед броском. Когти впивались в почву, оставляя глубокие борозды. Подальше, в чаще, на ветке дерева сидел Хуэй Сань. Он почесал щёку и прошептал соседу: — Генерал, что это за твари? Такие странные… На людей похожи лишь на треть. Лянь Цзинь не отводил взгляда от спокойного Гун Цина. Покачал головой — сам не знал. Слышал описание от Гун Цина, но увидеть эту жуть воочию — совсем другое. С дерева спрыгнул Хэй И, вопросительно глянул на командира: — Генерал, вмешиваемся? Лянь Цзинь помедлил: — Подождём. Внизу Гун Цин, почувствовав что-то, поднял голову — но не огляделся, а лишь перехватил рукоять клинка за спиной. Существа в масках двинулись. Как тигры на охоте — с порывом ветра и с невероятной скоростью — они бросились на Гун Цина! И в тот миг, когда Теневые стражи занервничали, раздался пронзительный, режущий ухо вопль — нечеловеческий, полный внутренней силы. В воздухе вспыхнул холодный блеск: клинок рассёк пространство, оставляя за собой серебряную вспышку. Первый враг завыл от ярости — но продолжил бросок, не замечая, что правая рука уже лежит на земле. Теневые стражи в кронах пригнулись, усмиряя внутреннюю силу, нарушенную этим демоническим воплем. Они расширили глаза — не зная, чему удивляться больше: жути клинка или безумию противника. Лянь Цзинь впервые видел, как Гун Цин пользуется клинком. Для владеющего мечом миг удара — важнейший. Клинок Гун Цина излучал не только убийственную ярость, но и леденящую душу жуть — оттого его и прозвали «Демоническим». Неудивительно, что Фу Юаньчжоу однажды сказал: он взял Гун Цина без боя лишь потому, что тот не обнажил клинка. Толстый клинок в полчеловека — оружие тяжёлое и громоздкое. Обычно им владеют воители с нечеловеческой силой, нанося удары с громовым грохотом. Но в руках Гун Цина он двигался с невероятной лёгкостью — будто изящный парадный меч. Каждый взмах сопровождался пронзительным воем, а волна внутренней силы сбивала с толку разум и дух. Существа в масках, похоже, обладали острым слухом: они трясли головами, зверея ещё сильнее, и атаковали — прыжки, броски, царапины, укусы — совсем как дикие звери, хотя чëткость их движений слегка нарушилась. Лянь Цзинь махнул рукой — велел тем Теневым стражам, чья внутренняя сила слабее, отступить подальше, чтобы не повредить меридианы. Кольцо сжималось. Атаки противника были непредсказуемы — и, казалось, они не чувствовали боли: сколько ни бей — вставали и снова нападали. На теле Гун Цина быстро проступили раны, похожие на те, что Лянь Цзинь видел ранее. Нахмурившись, генерал ринулся в бой. *** Примечание переводчика. Мост Чжуанъюань (状元桥) — «мост первого выпускника». «Чжуанъюань» — титул победителя высшего уровня императорских экзаменов. Мост символизирует стремление к учёной славе. Чжицзин (智精) — монах-отшельник, прозванный «монахом-обжорой» за любовь к изысканной еде. Несмотря на статус буддийского монаха, не соблюдал запрет на мясо и алкоголь — архетип «виновника» в китайской культуре. Рыба Жань И ( 冉遗鱼) — мифическое существо из «Книги гор и морей» (Шаньхайцзин). Считалось, что её употребление избавляет от ночных кошмаров (бумэй) и отводит беды.