Лёгкая лодка сквозь тысячи гор

Цзы Ши сел на корточки, ухмыляясь во весь рот — улыбка его была откровенно пошлой. — Глава Гун, ты зря переживаешь! Ты точно первый и последний! — заверил он с лукавым прищуром. Сюань Ба тут же подхватил: — Верно! Кто ещё, кроме такого мудрого, храброго, сильного и проницательного, как ты, Глава Гун, достоин нашего генерала? — Хотя в разговорах между собой они частенько называли Лянь Цзиня «ненадёжным», в душе каждый из них считал его почти божеством. Лань Сы кивнул: — Главное не в том, что мы вас сводим, а в том, что сам генерал сделал свой выбор. Мы ещё не видели никого, кем бы он дорожил так, как тобой. Всё вместе: едите, спите, ходите, работаете. И в то же время он сам искал улики, сам искал останки, сам перевязывал раны… А ведь на поле боя, если бы он получил ранение, то просто обмотал бы себя тряпкой, и всё! Конечно, и Гун Цин тоже заботился о Лянь Цзине — тихо, незаметно, в мелочах. Именно эта непринуждённая, невольная забота ценилась больше всего. Иначе бы они никогда не признали в нём «мужа генерала». Слушая их болтовню, Гун Цин почесал нос, пытаясь скрыть смущение. В самый разгар шумихи Лянь Цзинь и Бай Цзюй вернулись — оба без одежд, с мокрыми одеяниями в руках. Существа в масках оказались странными. Даже вместе Гун Цин и Лянь Цзинь — опытные мастера высшего уровня — едва справились с отрядом воинов. Не то чтобы те были особенно сильны, но они не боялись ни боли, ни смерти: получив дыру в теле, всё равно продолжали атаковать, двигаясь как живые, истекая кровью. Все, кто был рядом, оказались забрызганы. По очереди отправились к ручью неподалёку, чтобы смыть кровь. Гун Цин тоже хотел пойти, но Лянь Цзинь вернул его обратно — из-за раны. Пришлось лишь переодеться. Сюань Ба и Цзы Ши, уже привычно соорудив деревянную раму для сушки одежды, повесили её у костра. Бай Цзюй поморщился: — В следующий раз возьму чёрные одежды. — Он был ранен, да и кровь с белой ткани не отстирать. Ещё одно одеяние испорчено. Имена они получили по порядку вступления в отряд. Когда однажды коллективно решили сменить клички, каждый выбрал себе цвет. Бай Цзюй, естественно, выбрал белый — но этот цвет быстро пачкался. На поле боя после одной лишь битвы белые одежды становились красными. Пришлось перейти на чёрную. Думал, что вернувшись в Чжунъюань, где нет войны, станет легче… ан нет — даже в обычной драке измазался в крови. Цзы Ши поддразнил: — Может, сменить цвет? Как насчёт «Чёрный Девятый?» Чёрный Первый не обидится, хе-хе. Лянь Цзинь, изголодавшийся после стольких дел, едва войдя, схватил у Лань Сы кроличью ножку и вгрызся. Тело его ещё хранило прохладу речной воды. Гун Цин нахмурился, порылся в походном мешке и протянул ему верхнюю одежду: — Простудишься. Полководец, полагаясь на внутреннюю ци, не обращал внимания на холод. Заметив, что Гун Цин по-прежнему почти не ест, он грубо оторвал кусок мяса и сунул тому в рот: — Слушай, если сейчас не съешь — я тебя силой накормлю! Ты что, решил, будто ты бессмертный, не нуждающийся в пище? Гун Цин замер, потом медленно прожевал и проглотил. Лянь Цзинь смотрел на него, весело приподняв бровь — от природы жизнерадостный, он сиял как солнце. — Ну как? Разве не вкусно? У Лань Сы отличные руки! Гун Цин взглянул на его улыбку и чуть заметно кивнул. Лянь Цзинь довольно ухмыльнулся и повторил движение. Гун Цин послушно открыл рот, одновременно притянув его ближе и накинув накидку. Лянь Цзинь без возражений просунул руки в рукава — всё выглядело так естественно, будто они жили вместе много лет. — Это ведь не твои заслуги, а Лань Сы. Чего гордишься? — Мои солдаты — мои заслуги! — Ц-ц… Лань Сы, Сюань Ба, Бай Цзюй и Цзы Ши молча превратились в живой фон, переглядываясь и зловеще ухмыляясь друг другу: «Наш генерал и Глава Гун — слишком сладкая парочка! А-а-а-а!~~~» Сюань Ба как раз собрался отнести еду Хэн И и остальным, как вдруг из комнаты вышли Хуэй Сань и Чжу Ци. — Ну что? — спросил Лянь Цзинь. Гун Цин тоже поднял голову. Лицо Чжу Ци было мрачным: — Эти существа в масках — либо безумцы, либо вообще лишены разума. Ведут себя как звери: не говорят, не думают, ничего невозможно вытянуть. Хуэй Сань, допрашивавший средних лет мужчину, показал свисток: — Ими можно управлять этим свистком. Допрашиваемый — мелкая сошка, трус. Хэн И чуть пригрозил — и он всё выложил. Но сам он ничего толком не знает, только бредит. Полезных сведений мало. Все нахмурились. Гун Цин спросил: — Отравление? В цзянху действительно есть яды, способные подчинять разум. Чжу Ци покачал головой: — Пока неясно. Нужен мастер, чтобы осмотреть их. — А сам он ничего ценного не сказал? — Лянь Цзинь повернулся к Хуэй Саню. Тот нахмурился: — Говорит, зовут его Чжань Гун. Несколько лет назад вышел в мир цзянху, но не добился известности. Его, упавшего духом, завербовал некий таинственный человек в маске. Не хозяин, но, видимо, высокого ранга. Привёл его в долину, где уже было несколько сотен таких же людей в масках. Их называют «людьми-тиграми». С детства их выращивают как зверей: они питаются сырой плотью, охотятся, учатся убивать. Совершенно лишены человечности. Их контролируют определёнными мелодиями свистка. У Чжань Гуна оказался талант к этому — его специально обучали. Месяцы назад он впервые вывел группу наружу. Получил задание — устранить знаменитого «Духа-меча», Гуй Дао. Взял пятьдесят человек, осталось двадцать три. — Он взглянул на Гун Цина. — Добравшись до окрестностей столицы, потерял твой след. Не найдя тебя, вернулся в Цюйчэн — ждать как заяц под деревом… — Ведь здесь находились останки семьи Сунь. Все замерли в ужасе. Невообразимо, насколько жесток может быть человек, воспитывая детей как зверей. — Выращенные как звери… — выругался Сюань Ба. — Да кто же такой этот извращенец?! Гун Цин молчал. Если верить Чжань Гуну, его задачей было лишь убить «Духа-меча», значит, Сунь Чжэнь не у него. — Знает ли он, где эта долина? — Нет. Его всегда водили с завязанными глазами, — ответил Хуэй Сань. — Этим «тиграм» лет по пятнадцать-шестнадцать, — вдруг сказал Чжу Ци. — Если их выращивали с детства, значит, этот замысел начался лет пятнадцать назад? Все замолкли. Очевидно, за Гун Цином охотится Фань Синчжи. Но тот всегда занимал высокое положение и имел множество приверженцев. Зачем ему пятнадцать лет назад создавать таких полулюдей-полузверей? В этом явно кроется нечто большее. — Чтобы спрятать сотни людей, нужна большая долина, — задумчиво произнёс Цзы Ши. — Ещё нужно место для тренировок в убийствах и огромное количество пищи. Даже если это сырое мясо — диких зверей в горах не хватит. Значит, долина должна быть недалеко от населённых мест, где можно закупать провизию. Такое место должно оставлять следы. Лянь Цзинь кивнул: — Хуэй Сань, Чжу Ци — дайте им еду и воды. Они нам ещё пригодятся. Не дайте умереть с голоду. — Есть! — Лань Сы, Цзы Ши — свяжитесь с тайным отрядом. Пусть пришлют подкрепление. Вы лично доставите этих пленных в столицу. Передайте всё докладом Его Величеству — срочно! Будьте осторожны, чтобы не раскрыться. — Есть! Оба вышли и запустили сигнальную ракету. У армии Лянь Цзиня по всей стране были тайные отряды, готовые в любой момент прийти на помощь. Лянь Цзинь обернулся — и увидел, как тот человек в тёмно-зелёных одеждах стоит, прислонившись к колонне, скрестив руки на груди. Голова его была опущена, лицо скрыто. Яркий свет костра не мог рассеять тени в его глазах. — Открой рот, — вдруг раздался голос. Гун Цин, погружённый в мысли, инстинктивно подчинился — и во рту оказался кусочек фрукта. Лянь Цзинь фыркнул: — Уже взрослый, а всё ещё кормить заставляешь? Думай после еды! Голодный мозг — глупый мозг! Но руки его уже ловко очищали дикие плоды клинком, нарезая на кусочки. Прежде чем Гун Цин опомнился, во рту оказался ещё один кусок. Тот посмотрел на его движения, потом уголки губ дрогнули: — Рука болит. Корми дальше. Только мельче режь. — Ранее существо в маске полоснуло его по плечу. Лянь Цзинь возмутился: — Да ты совсем обнаглел! Гун Цин молчал, лишь подбородком указал: «Быстрее». Лянь Цзинь ворчал, но резал — будто каждую дольку отрезал от самого Гун Цина. Солдаты, наблюдая, как их непобедимый генерал «проигрывает» в этой игре, беззвучно хихикали, прикрывая рты. Лянь Цзинь бросил на них убийственный взгляд. — Ах да! — вдруг выскочил Хуэй Сань. — Чжань Гун сказал: после убийства Главы Гуна тот должен был найти у него одну вещь. — У меня? Что? — удивился Гун Цин. — Книгу. *** Закат. Алые лучи солнца. В воздухе кружатся лепестки абрикосовых цветов, плавно опускаясь изящными спиралями словно снежинки, постепенно заволакивая мир своим розовым покрывалом. Лепестки играют в воздухе, описывая плавные дуги, медленно касаются земли — как бабочки, погибающие в полёте. — Вэнь Ли, ты рассказал о том мече? — А? Ну да… Ну и что? Обычный меч. Чего так нервничаешь? — Как «обычный меч?!» Ты же знаешь, чей он был! — Да ладно тебе! Старикану сто лет было, да и ты его уже прикончил. Кто теперь вспомнит? — Всё равно… скажи отцу, пусть осторожнее будет. Розовые лепестки падали всё гуще, образуя на земле толстый слой, будто снег. Казалось, достаточно сделать шаг — и останется след. — Исчезнувший на десятилетия Цзин Линь оказался в семье Су! Вы ещё смеете отрицать, что являетесь остатками демонической секты?! — Кто обладает Цзин Линем — тот правит демонической сектой! Такой важный артефакт не мог оказаться в руках посторонних! — Довольно слов! Враги демонической секты — враги Поднебесной! Их следует уничтожать! — …Их следует уничтожать! — …Следует уничтожать! — …Уничтожать! — …Уничтожать! Закат, вечерняя звезда, всё больше лепестков… Всё вокруг — розовое, почти кровавое, прекрасное и жуткое одновременно. — Беги, Вэнь Ли… М-мф! — Цзычжэн! Я убью их! Убью всех!!! — Три тысячи представителей праведного цзянху там! Ты хочешь вернуться и умереть? Это мужество семьи Су? Да ты просто глупец! Безрассудный! Невежда! Ты даже не стоишь тех ран, что я получил за тебя! — Самоубийство — удел слабаков. В семье Су нет трусов. Даже если будешь пить до забвения — живи! — …Дядя!!! Цветение подходило к концу. Лепестки падали уже как багровый ливень, затмевая небо, превращая мир в океан крови. — Запомни их лица, Вэнь Ли. Запомни каждого, кто попирал кости семьи Су ради своей славы. Пока ты жив — мсти! Отплати кровью за тысячи душ Су! — Я не могу спать… Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу их лица… — Я велел запомнить — не мучить себя! Ты забыл последние слова дяди? — Отец, матушка, младшие сёстры, старшие братья… Они зовут меня к себе в преисподнюю… — Этот мир и есть преисподняя. Как ты смеешь искать облегчение в смерти? Повсюду — абрикосовые цветы. Алые. Кроваво-алые. Он открыл глаза. Казалось, лепестки всё ещё кружат перед ним. Всё вокруг — размытое, багровое, как во сне. Или, может, он спит уже пятнадцать лет… и не хочет просыпаться. Голова тяжелая, сознание путаное. Кажется, он что-то забыл. — Су Жиму. Голос, звонкий, как куньхоу, чистый, далёкий и изысканный. Он вздрогнул, мгновенно сел. Свет фонаря с цветами хайтана вырвал его из багрового кошмара. Он прищурился. Ах да… Он написал десятки листов. Чжэнь Чжэнь вернулся, сдержал обещание — дал ему несколько кувшинов вина. Он пил вволю. Чжэнь Чжэнь сидел напротив, проверял его иероглифы, что-то говорил… Потом посмотрел на него… А после… он уснул за столом — и увидел тот давний сон. Су Жиму встряхнул головой. Он всё ещё сидел за столом в павильоне Тинчао с полупустым кувшином в руке. Остальные — пусты. Рядом — стопка исписанных листов. Напротив сидел тот молодой человек, всё ещё просматривая его «детские» каракули. Его фигура — стройная, черты — совершенные, вся внешность — воплощение элегантности Цзяннаня. Но на нём были тёмно-красные широкие одежды с развевающимися рукавами, что придавало ему странный, почти демонический шарм. Красота его была ослепительной, опасной. На подоле вышиты алые нити — картина «Кукушка, рыдающая кровью». Цвета сливаются, но при ближайшем рассмотрении узор поражает изяществом и выразительностью. Струясь по спине как тень, длинные чёрные волосы почти с синеватым отливом были собраны сзади тёмно-красной лентой с нефритовой подвеской. Су Жиму нахмурился, глядя на эти одежды. Неужели именно этот цвет вызвал кошмар? Он взглянул на водяные часы — спал меньше получаса. Ветерок из приоткрытого окна принёс аромат бамбука — стало легче. — Ты меня звал? — Голос Су Жиму нарушил ночную тишину. От холода он прозвучал особенно отстранённо. — Ага, — равнодушно отозвался Чжэнь Чжэнь, не поднимая глаз. — Не спи здесь. Если хочешь спать — ложись в постель. — Как я уснул? Чжэнь Чжэнь взглянул на него. Его миндалевидные нежные глаза были прекрасны и спокойны. — Откуда я знаю? Пил — и уснул. Наверное, опьянел. Су Жиму встретился с его взглядом — и показалось, что зрачки Чжэнь Чжэня стали темнее обычного, чарующе притягательными. Но мгновение — и иллюзия исчезла. Он не придал значения. — Мне и сто кувшинов не хватит, чтобы опьянеть, — буркнул он, качнув кувшином. Прислушался к вкусу — ничего подозрительного не нашёл. Потом, прижимая кувшин к груди, с тоской произнёс: — Я давно не сплю. Сегодня впервые за долгое время он уснул рано — но приснился тот сон. Теперь чувствовал себя так же разбито, как после того, когда целые сутки дрался с Фу Юаньчжоу. Чжэнь Чжэнь смотрел, как тот опустил глаза. В этот момент Су Жиму казался таким послушным, что сердце сжималось. Широкие одежды учёного болтались на худом теле. Чёрные волосы контрастировали с бледной кожей, делая глаза ещё темнее — красивыми, яркими, но безжизненными, как сумерки. Свет свечи окрашивал ресницы в золото, но не мог проникнуть в глубину его взгляда. Чжэнь Чжэнь предпочёл бы видеть его глаза в тот момент, когда он проснулся: растерянные, измученные, полные отчаяния, ненависти… Тогда его взгляд пылал. Жаль, что даже во сне, даже в самых мучительных воспоминаниях, тот не проронил ни слезы, ни звука. Сжал зубы — и всё. Даже во сне он не позволял себе раскрыться… Какой же секрет скрывает этот хрупкий пьяный книжник, что так яростно прячет его даже от самого себя? Есть лишь две причины столь сильного сопротивления: либо железная воля, либо настолько болезненные воспоминания, что разум сам их скрывает — даже от владельца. Волю можно сломать. А вот второе — куда опаснее. Раскопать такие воспоминания — значит, возможно, уничтожить человека. Чжэнь Чжэнь потёр виски. Чувствовалась усталость. «Су Жиму… Су Жиму… Даже имя звучит как проклятие. Неужели он сам наложил его на себя?» Но сострадание — лишь мимолётная слабость. Чем больше тот сопротивляется — тем сильнее желание расколоть эту скорлупу. Су Жиму поднял глаза, не понимая, почему вдруг Чжэнь Чжэнь стал выглядеть так, будто проиграл битву. Нахмурился: — Эй, тебе не пора уходить? Кости его ныли — отчего, он не знал. Чжэнь Чжэнь не ответил. Дочитал последний лист, отложил те, где были ошибки: — Завтра перепиши каждую ошибку по сто раз. Су Жиму возмутился — неужели тот всерьёз считает его ребёнком?! Чжэнь Чжэнь улыбнулся. На фоне тёмно-красной одежды улыбка его стала почти демонической — но сочеталась с общей элегантностью без малейшего разлада. — Экзаменаторов будет много. Не хочу, чтобы из-за ошибок ты лишился шанса занять место в первой тройке. Это была прямая угроза. Су Жиму фыркнул: «Не стоит недооценивать меня. Мои сочинения заставят их забыть даже о самом понятии ошибки». Чжэнь Чжэнь встал, собираясь уходить: — Ложись спать пораньше. Скоро письменный экзамен. — Эй… — вдруг окликнул его Су Жиму. Чжэнь Чжэнь вопросительно приподнял бровь. Су Жиму смотрел на него странным, почти испуганным взглядом — и тихо, но твёрдо произнёс: — Впредь не носи эти одежды. *** Примечание переводчика.  «Куньхоу» (箜篌) Древний китайский струнный музыкальный инструмент, напоминающий арфу. В классической поэзии часто символизирует изысканность, меланхолию или божественную гармонию. «Демоническая секта» (魔教) В жанре уся (wuxia) — условное название оппозиционных, часто маргинальных школ боевых искусств, противопоставляемых «праведному цзянху». Не имеет прямого отношения к реальным религиям. «Читатель экзаменационных работ» «Член комиссии» (读卷官)   Должностное лицо при императорских экзаменах, отвечающее за проверку и оценку сочинений кандидатов. Попадание в «первую тройку» (三甲) давало право на высокие чиновничьи посты. «Хайтан» (海棠) Цветок крабовой яблони; в китайской культуре символ нежной, но скоротечной красоты. «Фонарь с цветами хайтана» — намёк на изысканную, хрупкую атмосферу.