Монстры

***

Волчья ночь полна шума, смеха, тепла и дыма костров, а еще полуобнаженных сильных людей-волков, разгуливающих то там, то тут. Чанбин, позволив ему искупаться в теплом источнике, который Сынмин даже толком рассмотреть не смог, и обработав какой-то мазью его царапины, приводит его к костру, где в кругу сидят оборотни в человеческом обличии, и усаживает рядом с собой, а потом неспешно, обстоятельно рассказывает остальным, что произошло. И Сынмин, дрожа и неосознанно прижимаясь к нему поближе, исподлобья разглядывает окружающих его существ и не видит в них ни ненависти, ни злости. Они слушают спокойно. Многие сидят с деревянными мисками и что-то едят, и когда Сынмин в очередной раз шумно сглатывает и вздыхает, Чанбин наклоняется к нему ближе и тихо спрашивает: — Ты, наверное, голодный, да? Извини, что не спросили раньше, сейчас тебе тоже чего-нибудь принесут. — Я схожу сам, — тут же подскакивает все это время сидевший с другого бока от Сынмина Хенджин и стремительно уходит в один из домиков, весело смеясь и отпуская какие-то шутки с местной молодой женщиной. — Я не то чтобы голоден, — его живот предательски урчит, и Сынмин краснеет, не зная, как объяснить Чанбину свои опасения, — просто, понимаешь, я… я ведь человек, да? Я не хочу показаться невежливым, не хочу, чтобы вы думали, что пренебрегаю вашим гостеприимством, но просто вы ведь едите… — Ты думал, что в этих мисках сырое мясо? — фыркает Чанбин, отчего-то безошибочно угадывая чужие опасения, — нет, конечно, там просто похлебка. Овощи, вареное мясо, немного бульона. Возможно, покажется слишком пресно на твой вкус, но это абсолютно безопасно, и это точно то, что сможет переварить твой желудок. — То есть, вы едите обычную человеческую еду? — Сынмин и правда чувствует удивление. О волках рассказывают разное. И то, что люди пропадают и их тел не находят, очень часто объясняют именно тем, что волки их буквально сожрали живьем. — Когда тело человеческое — да, — Чанбин скалится и потом усмехается, морща нос, и он выглядит очаровательно, и Сынмин заглядывается на него, приоткрыв рот, — в облике волка мы и правда едим других зверей — тех, что смогли поймать. Волка тоже надо кормить, так что да, сырое мясо мы тоже едим, но здесь у костра, да и вообще в поселении — тебя всегда накормят самой обычной человеческой едой. — То есть, если вы поймаете, ну, например, зайца, вы его сожрете? — Сынмин моргает, пытаясь понять, как к этому относиться. Его сестра и племянник ведь будут вынуждены делать то же самое, и он заранее хочет принять эту часть их новой сущности. — Конечно. Ты ведь не удивился бы, если бы увидел, как самый обычный волк, не оборотень, ест пойманную добычу? Тут все точно так же. В волчьих телах мы звери, в человеческих — люди. Мы как будто живем две жизни, и хоть они тесно сплетены, каждая наша ипостась подчиняется определенным законам. Иногда совершенно противоположным. В поселении, как правило, все выглядят как люди, но обращаться здесь не запрещено. Но любая дичь, которая сюда приносится — будет приготовлена и съедена людьми, не волками. Других зверей мы едим только в лесу, мы не приносим это сюда. — А волчицы? Они тоже ходят на охоту? А волчата? Они ведь слабее, наверняка они не могут поймать себе столько, сколько необходимо. — Не беспокойся о них. Совсем дети не обращаются в зверей, для этого надо достичь определенного возраста. Они никогда не будут одни, а наши волчицы… они сильные, Сынмин. — А вы, — Сынмин сглатывает и выпрямляется, слегка отодвигаясь от Чанбина, чтобы можно было заглянуть ему в глаза, — а правда, что вы едите людей? Только не обижайся! О вас ходят разные слухи, и все эти исчезновения и убийства… — Конечно, мы едим людей, особенно таких сладких, как ты, — фыркает Хенджин и садится рядом, протягивая ему миску с похлебкой и небольшую деревянную ложку, — кушай хорошо, чтобы мне было вкуснее скушать тебя, щеночек. Сынмин давится воздухом, а Чанбин неодобрительно качает головой, протягивает руку и слегка шлепает Хенджина по шее. Тот расцветает самодовольной улыбкой и сладко потягивается, оголяя идеально сложенное смуглое тело. Сынмин давится еще раз. И тут же быстрее начинает есть, стараясь на него не пялиться. Хенджин его смущает. Чанбин, конечно, тоже, но тот хотя бы разговаривает серьезно, а Хенджин слишком игривый, будто он тоже семнадцатилетний подросток и ровесник Сынмину. — А сколько вам лет? — Сынмин снова задает вопрос Чанбину, но Хенджин издевательски тянет в ответ: — Мне сто пятьдесят. Бину сто пятьдесят один. — Этого не может быть, ты ведь просто меня дурачишь! — Сынмин застывает с открытым ртом и беспомощно косится на Чанбина. — Нет, с чего бы? Волки живут долго. Особенно те, кого благословляет Луна. Меня вот благословила, — Хенджин заливисто смеется, привлекая внимание остальных членов стаи, заставляя улыбнуться и мужчин, и женщин. — Неужели это правда? Сто пятьдесят? —шепотом спрашивает Сынмин, ближе наклонившись к Чанбину, пока Хенджин ерничает и препирается с сидящим напротив него молодым волком с круглыми черными глазами-бусинками. — Нет, конечно же. Меньше слушай Хенджина, он самое настоящее трепло. — А сколько вам тогда лет? — Сынмин не знает, почему спрашивает, ему в принципе без разницы, за это краткое время, проведенное здесь, он видел вокруг себя волков всех возрастов, даже парочку детей успел увидеть, когда их матери загоняли их домой. Но Чанбин с Хенджином… то, как они смотрят, как касаются, тот факт, что Сынмин будет жить с ними или, по крайней мере, эту ночь точно проведет в их доме — ему кажется важным знать, сколько им лет. Узнать, насколько они старше. — Это не имеет значения, Сынмин. Волки долго остаются молодыми. Мы растем так же, как и люди, наше детство и юношество похоже на ваши, но потом — большая часть нашей жизни проходит в молодом теле. Это сильно нас отличает и действительно может напугать. — Вы выглядите так, будто вам около тридцати. Чуть больше или чуть меньше. Вам обоим. Но я так понимаю, вам не тридцать, да? Сколько тогда? Пятьдесят, сто лет? Или все же сто пятьдесят, как сказал Хенджин? — Я же сказал — меньше его слушай, — фыркает Чанбин, — хотя в одном он не солгал, я и правда на год его старше. Наверное, это одна из немногих причин, почему он меня все же слушается. — И что? — орет вдруг кому-то Хенджин, — да, я помогаю женщинам готовить. Что в этом такого? Меня это успокаивает и у меня неплохо получатся. А тебя если на кухню пустить, так ты всю стаю отравишь. И если вспомнить, кто того оленя загнал? Точно не ты, да, Джисон-и? Хенджин и тот парень с глазами-бусинками препираются, а потом начинают кидаться друг в друга сухими веточками, и Сынмин, задавший Чанбину, кажется, уже миллион вопросов о быте волков, сонно моргает, опуская пустую миску на землю и совсем уж бесстыдно приваливается к боку Чанбина, следя за чужим весельем. Ему выдали обычную человеческую одежду и теплую куртку, но он все равно чувствует себя зябко, поэтому кутается и вздрагивает, недовольно ворча. — Давай, я отдам тебе свою шубу, — предлагает Чанбин, мягко поглаживая его по волосам. Сынмин тянется за прикосновением, выгибается и еще крепче прижимается к Чанбину, чувствуя чужой жар через одежду. Чанбин обнимает его одной рукой, придвигая к себе еще, буквально вжимая в себя, а потом снова предлагает свою одежду, но Сынмин отказывается и просто замирает, привалившись к чужому теплому боку. Он чувствует себя в безопасности. Это странно, но тепло Чанбина будто перекидывается на него, обхватывает все тело, расслабляет мышцы и успокаивает разум. Может, волки умеют колдовать? Иначе почему Сынмин чувствует себя так спокойно рядом с этим оборотнем, которого знает всего лишь несколько часов? Да и с остальными тоже. Здесь полно взрослых незнакомых мужчин, и это напоминает Сынмину те посиделки, которые устраивал муж ее сестры. Только тогда Сынмин чувствовал страх и отвращение, а сейчас — просто тепло и сонливость. А еще безопасность. Веселый женский смех звучит то там, то тут, оборотни жизнерадостно болтают, перекрикиваются, где-то кто-то тихонечко играет на гитаре, и это место совершенно не ощущается логовом диких опасных кровожадных зверей. Это похоже на тесную общину, в которой царят мир, гармония и уют. Сынмин будто знает, что здесь его никто не тронет. Будто одного слова Чанбина, что он остается жить с ними, достаточно, чтобы его, если и не принимали как своего, то, по крайней мере, считали законным гостем, к которому надо относиться благосклонно. Волки смеются и веселятся, наполняя эту ночь жизнью. На самом деле, жизни здесь намного больше, чем было в доме Сынмина последние годы. Сынмин зевает и сползает ниже. Следить за нитью чужого разговора становится все сложнее, и он просто медленно моргает, пытаясь хотя бы смотреть и запоминать, но его клонит в сон, и он разнеженный чужим теплом, забываясь, укладывается к Чанбину головой на колени и довольно вздыхает, чувствуя себя по-настоящему защищенным. Он не слышит свист и смешки остальных. Не видит, как другие удивленно смотрят сначала на него, а потом на спокойного, не обращающего внимание на происходящее Хенджина. Волки тихо пробуют его запах на вкус и пытаются понять, что же действительно произошло этой ночью. Волки воют в ночи, но Сынмин даже не дергается, кутаясь в складки шубы на ногах Чанбина и цепляясь пальцами за его бедро. Он причмокивает и что-то сонно мурчит, а Чанбин вплетает пальцы в его волосы и поглаживает, окидывая взглядом свою стаю. Сынмин засыпает и не видит, как вожак одним лишь взглядом сообщает стае, что этот человек остается с ними.

***

Сынмин просыпается, когда понимает, что кто-то несет его на руках. Он испуганно хватается за чужую шею и вдруг понимает, что это Чанбин. Знание, кто именно его касается, к нему приходит до того, как он видит чужое лицо — Сынмин чувствует его тепло, запах его кожи, будто бы отличает мягкость его прикосновений. — Проснулся, да? — Хенджин гладит его по спине и, Сынмин понимает, что тот идет рядом. Он всегда рядом с Чанбином. Хенджин идет вперед, чтобы открыть дверь перед Чанбином и зажечь внутри домика лампу. Он оборачивается, и тени странно играют на его лице, делая его печально-задумчивым. Волки помогают ему снять куртку и теплые штаны, оставляя лишь футболку с толстовкой и белье, и Сынмин быстрее ныряет под теплое одеяло и дрожит под ним, сам удивляясь реакции своего организма. Осень вроде не такая холодная. Почему же его буквально знобит весь этот день? Причина в страхе, который он пережил? Может, он простудился, когда в разорванной рубашке сидел на улице, согреваемым мехом белого волка? Или дело все же в чем-то ином? Он не знает, но погружается в свои мысли все сильнее и сильнее и не сразу замечает, что Чанбин ныряет к нему под одеяло и прижимает к себе. И он голый, абсолютно голый, и Сынмин это осознает и вздрагивает, распахивая глаза. Он смотрит Чанбину в глаза, он хочет спросить, что Чанбин делает, но слова застревают в горле, а Чанбин буквально обвивает его своим телом, баюкает, прижимается ближе и что-то тихо мычит на ухо. Это странно, как ни посмотри странно, но Сынмин почти успокаивается, почти убеждает себя, что оборотни, будучи людьми лишь наполовину, наверняка вообще не придают особого сакрального значения своим обнаженным телам. Сейчас у костра и мужчины, и женщины разгуливали в мехах и тонких повязках, и Сынмин то и дело краснел и отворачивался, видя обнаженную женскую грудь, когда кто-то из них резко поворачивался, и шубы или жилетки открывали соблазнительные изгибы и выпуклости. Но волчиц это никак не смущало, хоть их видела вся стая, а не только Сынмин. Может, и Чанбин сейчас вообще не думает ни о чем таком? Сынмин же чувствует жар, задыхается, его буквально колотит в ознобе, и это что-то нездоровое, с этим надо что-то делать, и он стонет, болезненно, тихо, почти обидчиво, не зная, что с собой делать, испытывая стыд и вину за то, что приносит столько хлопот и привлекает к себе столько внимания. — Мне жаль, — скулит Сынмин, — я, наверное, заболел, мне нехорошо. — Это не болезнь, Сынмин, — тихо отзывается Чанбин, и в его голосе явственно чувствуется печаль. Будто он что-то знает, но не говорит. Не может или не хочет сказать. Сынмин же вертит головой и замечает стоящего невдалеке от кровати Хенджина. Он смотрит жадно, закусывает губы и сжимает пальцы, но не смеет подойти. На этой кровати им бы хватило места для троих, и если пару часов назад Сынмину было плохо от одной мысли, что они собираются уложить его спать с собой, то теперь он не понимает, почему Хенджин стоит в стороне. — Мне уйти? — все же спрашивает Хенджин. В его голосе боль и смирение, и он тоже как будто что-то знает. Сынмин чувствует, что тот хочет остаться, буквально ощущает чужое желание скинуть вещи и нырнуть в эту постель, но Хенджин застыл на месте, окаменел, его лицо изломлено эмоциями, но он стоит и не смеет подойти. Сынмин вдруг отчего-то знает, что без разрешения Чанбина Хенджин и шагу не сделает. Но он и правда не понимает, почему Чанбин может тому запретить это сделать. — Почему ты там? — вырывается у Сынмина, — почему ты должен уйти? Хенджин закрывает глаза и низко склоняет голову, слегка подрагивая и издавая звук, похожий на гул. Он будто рычит от бессилия, но человеческой глоткой, и этот звук выходит скорее жалким и отчаянным, чем злым. — А ты хочешь остаться? — вдруг спрашивает молчавший все это время Чанбин, — Хенджин, ты понимаешь, что это будет означать? — Конечно, понимаю. Я так этого хочу, но… я не посмею, если ты скажешь, что это только для тебя. — А сам ты что скажешь? — Боже мой, Чанбин, ты ведь знаешь! Ты тоже это чувствуешь! Я бы никогда не посмел, никогда бы даже и в мыслях, но… Это ведь уже происходило с нами однажды, ты ведь тоже это помнишь. Мне словно кости выломали, я не мог дышать, и тогда, и сегодня. Клянусь, я тоже это чувствую, но если ты мне не веришь, если ты полагаешь, что я должен уйти и охранять ваш покой снаружи, то я, конечно же, так и сделаю. Я подчинюсь, Чанбин. Что бы ты для меня ни выбрал — я приму это. — Останься, — тут же говорит Чанбин на выдохе. — Останься, — шепчет Сынмин, совершенно не понимая, что они имеют в виду и что происходит, но чувствуя будто физическую боль от мысли, что Хенджин сейчас уйдет. И Хенджин вдруг со стоном быстро сбрасывает с себя вещи, и Сынмин даже не успевает смутиться его наготе, как тот ныряет в их постель, прижимается сзади и тычется носом и губами ему в шею, судорожно дыша. Он обвивается тоже, и они сжимают его между собой, и Сынмина от паники спасает только то, что он помнит — они звери, для них это, вероятно, вполне нормально и обыденно. — Луна убывает, это так странно, Бин-и, — скулит Хенджин и сжимает руки на его талии, тычется носом, шевелится, не переставая, будто хочет прижаться еще ближе, будто ему мало. — Знаю, но я это чувствую. Ты правильно сказал, мы оба знаем, каково это — сомнений быть не может. — Но он человек… — Боль, которую мы почувствуем, когда он уйдет… В этот момент для нас не будет разницы, человек он или волк. — Я не понимаю, — хрипит Сынмин, чувствуя, что начинает задыхаться. Ему холодно и душно одновременно, грудную клетку будто сдавливает невидимая тяжесть и словно чья-то злая рука скручивает его внутренности прямо внутри тела. Он горит огнем и замерзает, и ему до слез больно, и теперь еще и рядом с Хенджином — от его объятий будто становится еще хуже. — Мы тебя разденем, тебе станет легче, — шепчет кто-то из них. — Что? Нет! — Сынмин действительно пугается от этих слов, — я не… сейчас я полежу немного и согреюсь. — Тебя знобит и тебе холодно, не так ли? — Чанбин касается пальцами его лица, смахивает с глаз взмокшую челку, — ты лежишь между двумя волками под одеялом и тебе холодно, Сынмин. Мне жаль, но этот холод… его природа несколько иная, дело вовсе не в температуре в комнате. Да и не в болезни дело. Это не болезнь. Это другое, и… тебе просто надо нас почувствовать. Как бы это ни закончилось в итоге — тебе станет легче, поверь мне. Лицо Чанбина грустное, он будто сожалеет, будто тоже предпочел бы этого не делать, и Сынмин боится того, что может произойти дальше, но вдруг понимает, что не боится Чанбина. Да и какого-то совершенно невменяемого, издающего нечеловеческие звуки и все еще жмущегося к нему Хенджина — тоже не боится. — Мы снимем с тебя одежду и согреем своим теплом. Обещаю, ты просто уснешь, и мы этот сон не потревожим. Понимаешь, что я имею в виду? Сынмин понимает. Задыхается от осознания, но понимает. Чанбин же отбрасывает одеяло в сторону, тянет вверх его толстовку, а потом и футболку, и первую забирает себе, кладя вместо подушки, а вторую подсовывает скулящему Хенджину, который тут же в нее утыкается носом и шумно дышит, будто это респиратор, а не самая обычная вещь. — Почему он такой? Что с ним? — Сынмин чуть приподнимается на локтях и поворачивается назад, разглядывая Хенджина. — Он реагирует острее. Из-за меня. Он чувствует происходящее своим собственным чутьем и ему добавляются мои эмоции. Я его ощущения тоже чувствую, но я могу… могу сохранять рассудок и отстраняться на какое-то время. Мы ведь с ним связаны, Сынмин. Уже очень давно. — Я не понимаю, что происходит. Чанбин? — собственный голос звучит жалостливо, и Сынмин замирает, видит, когда Чанбин привстает стянуть с него белье, — тот возбужден, его крепкий член сочится смазкой и прижимается к животу, и он крупный, увитый венами, он притягивает взгляд, и Сынмин смотрит и смотрит, вовсе забывая о своем вопросе, а Чанбин, поколебавшись, отдает его боксеры Хенджину, и тот зарывается и в них тоже, и Сынмин пищит от ужаса и смущения. — Мне жаль, но ты не сможешь понять. Просто… позволь позаботиться о тебе, раз уж ты попал в эту ситуацию. Потом правда станет легче, так плохо тебе будет только в первую ночь. И знаешь, я думаю, ты пришел к нам не просто так — тебя привела Луна. То, что из всех мест, куда бы ты мог пойти за помощью, ты выбрал бар оборотней, которых боялся и ненавидел, считая убийцами и людоедами… Это провидение, Сынмин. Высшие силы. Мы должны были встретиться, и мы встретились, и мне жаль, что все так, но пока ты здесь под моим надзором, я постараюсь сделать все, чтобы унять твою боль. Обними меня, Сынмин. Обними крепче и закрывай глаза. Обещаю, эту ночь ты будешь спать так крепко, как никогда в жизни. И Сынмин прижимается к нему, так же, как Хенджин к нему минутой назад, тыкается Чанбину в шею, будто что-то там выискивая. И он находит — тепло и умиротворение, и чужой жар наконец проникает под кожу и согревает так, как надо. Сынмин благодарно выдыхает и ерзает, придвигаясь ближе, чувствуя бедром чужое возбуждение. Это не кажется таким уж страшным, потому что Чанбин просто сжимает его в объятиях и замирает на месте, а через секунду к Сынмину снова приваливается Хенджин, трется о его голые ягодицы, и он тоже предсказуемо возбужден, но Чанбин рычит на него, и Хенджин послушно замирает, просто шумно дыша ему в загривок. Они оба будто каменеют, большие, сильные, теплые волки, и наконец между ними, кожа к коже, Сынмин чувствует себя согретым. Ему хочется задать миллион вопросов, но сознание уплывает, а мерное мурчание, которое начинают издавать оба его волка, будто баюкая его, заставляет все связные мысли покинуть голову. Завтра он сможет спросить, завтра сможет все выяснить, все узнать, а сейчас он довольно сопит и засыпает между ними, чувствуя беспрецедентное чувство безопасности, а еще то, как его сердце наполняется нежностью, радостью и отчего-то тоской.

***