Монстры

***

Сынмин просыпается медленно, нежится, ощущая себя в тепле и безопасности. Впервые за долгое время его утро не сопровождается криками, ударами или тревожными звонками телефона. В последнее время он не был спокоен ни дома, ни в общежитии колледжа, и поэтому всегда просыпался, мучимый кошмарами и недобрыми предчувствиями. Сейчас же он зевает и переворачивается, сонно выдыхая, а потом тычется носом теплую подушку и пытается натянуть тяжелое одеяло повыше. Ему не холодно, просто так он чувствует себя намного уютнее. И когда кто-то рядом тихо мурчит и прижимает его к себе, грея своим теплом, Сынмин даже не вздрагивает, продолжая дремать и видеть отголоски какого-то чудесного легкого сна. Однако, когда через долгие десятки минут он наконец открывает глаза, он обнаруживает себя в одной постели с улыбающимся таким же сонным Чанбином. В свете утренних лучей его лицо кажется моложе, он щурится, слегка пофыркивает и качает головой, заставляя лохматую кудрявую челку упасть на глаза. Он невероятно красивый. Сынмин думает лишь об этом, когда так близко разглядывает чужое лицо, совершенно забывая дышать. До него доходит далеко не сразу — Чанбин обнажен, он буквально совершенно голый, и Сынмину кажется, что он чувствует чужое возбуждение, и он краснеет и дергается, вспоминая, как именно Чанбин выглядит ниже пояса. — Это утро такое потрясающе доброе, не так ли? Чанбин отлипает от него, отбрасывает одеяло в сторону и всласть потягивается, рыча и скалясь, и Сынмин видит его довольно крупные, по сравнению с человеческими, клыки, прослеживает взглядом смуглую гладкую кожу, забываясь, наслаждается игрой мышц под ней, а потом неумолимо спускается вниз, упираясь взглядом в чужой бесстыдно обнаженный пах. Чанбин и правда возбужден, но как будто его это совершенно не заботит и не смущает. Зато Сынмин отмечает про себя, что, несмотря на гладкость кожи на животе и груди, в паху у Чанбина темный пушок. Это действительно выглядит не как волосы, а как шерстка, и Сынмин вдруг вспоминает, что у Хенджина было точно так же. Сынмин едва давит в себе желание погладить его там. Просто чтобы проверить свою догадку. Просто чтобы прочувствовать мягкость коротких волосков. Чанбин наблюдает за ним, ухмыляется и вдруг довольно резво встает и направляется к комоду, чтобы вытащить оттуда уже даже Сынмину успевшую примелькаться повязку. — Ты одинок, Сынмин? — Что? Сынмина удивляет вопрос. Он буквально сбивает его с толку. Чанбин ведь знает, что вся его семья вчера перестала существовать и возродилась чем-то совершенно новым, и ему только предстоит познакомиться с ней заново. — Кроме сестры у меня никого нет, — тихо отвечает Сынмин, — отец погиб давно, когда мы были совсем детьми, а мама… что ж, она болела, и мое рождение очень тяжело ей далось. Мне кажется, что почти все мое детство меня воспитывала сестра, а когда не стало мамы — ничего не поменялось, за исключением того, что даже болеющий, но взрослый человек позволял нам жить вместе. А потом встал вопрос с опекой, ведь я был несовершеннолетним. Это было примерно три года назад — мне было четырнадцать. — Поэтому твоя сестра спуталась с тем уродом? — Чанбин мрачнеет, а Сынмин ежится, невпопад думая о том, что даже существо иного вида испытывает ненависть к этому человеку. Другие же люди его защищали и скрывали его преступления. — Нет, они тогда уже были женаты. И малыш только родился. Для нас это был удар, мы буквально не знали, что делать. И он помогал. Правда помогал. Первое время все было хорошо, наша мама была очень рада, что мы не останемся одни. И я не знаю, что случилось потом — власть, вседозволенность из-за повышения на работе? Он стал будто другим. И все же он тоже был моей семьей — моим опекуном вместе с сестрой. Так что, получается, сейчас я одинок как никогда — в привычном понимании у меня семьи не осталось. Я не смогу остаться здесь с вами навсегда, но к нему не вернусь, даже если вы выгоните меня прочь прямо сегодня. Для меня скитаться и умереть всяко лучше, чем стать его новой жертвой и быть забитым и запытанным до смерти им и его дружками. — Тебя никто не гонит, — вдруг довольно зло рычит Чанбин. Он подходит близко-близко ко все еще полулежавшему на постели и замотанному в одеяло Сынмину. Он склоняется ниже и касается лбом его лба, обхватывая за шею и притягивая к себе. — Ты можешь оставаться здесь сколько пожелаешь, Сынмин. Ты не член стаи, не волк, но даже мы, монстры, как ты нас называешь, понимаем, что значит семья по крови. В вас с сестрой и ее малышом течет одна кровь, и мы это чувствуем. Никто из нас не посмеет тебя прогнать, уж поверь мне. Даже если найдется тот, кто будет тебе не рад и кому ты не понравишься, просто знай — даже у него язык не повернется сказать тебе уйти. Я хочу, чтобы ты это хорошо запомнил, Сынмин. — Но будут ли они воспринимать меня как свою семью? — отчаянно прошептал Сынмин, внезапно для самого себя вцепляясь в Чанбина и притягивая его ближе, обнимая и вжимаясь в него, будто ища защиты, — не волки, Чанбин. Будет ли моя сестра все еще считать меня братом? Сейчас он и правда чувствует страх, потому что вдруг волки и правда позволят ему остаться, но сестра равнодушно скажет уходить? Вдруг она запретит приближаться к своему сыну, и Сынмин даже не сможет с ним попрощаться? Вдруг они оба вообще и не вспомнят его? Будут понимать, кто он, но все воспоминания будут утрачены? А что, если оно к лучшему, что они забудут все? И его, и ужасы, которые им пришлось пережить. Сынмин дрожит, а Чанбин, будто чувствуя его состояние, странно гудит и заглядывает ему в глаза, гладя по щекам. — Успокойся, все будет хорошо. Они тебя не забудут, они не станут тебя ненавидеть. Я видел много обращенных волков, и у каждого из них была своя судьба, но поверь, никто не обвинит тебя в твоем выборе. Ты спас их — как смог, как сумел. — Мне и правда очень страшно. За них, за себя. Сынмин едва шепчет и смотрит на Чанбина широко открытыми глазами. Его близость успокаивает и будоражит одновременно. Рядом с ним все чувства обостряются, но внутри почему-то разливается тепло и спокойствие. Вчера было так же. Сынмин чувствовал себя в безопасности рядом с ним, будто каким-то шестым чувством знал, что этот конкретный волк никогда его не обидит. Остальные не казались злыми или агрессивными, но насчет них он все равно не был уверен, но вот Чанбин… а еще… — А где Хенджин? — Сынмин выдыхает этот вопрос почти прямо в чужие губы, и Чанбин, уже явно тянувшийся к нему, отдвигается и криво улыбается. — Ускакал на охоту. Он не то чтобы ранняя пташка, но веселья никогда не упускает, и когда у нас планируется большая охота — чтобы запастись припасами, он всегда в первых рядах. — А ты? Разве вожак не должен вести всех вперед за собой? — Они что, дети малые? Лапы есть, глаза есть, клыки есть — справятся. Да и не все волки на самом-то деле любят охоту, так что, пока мой внутренний зверь сыт, — я стараюсь животных не трогать. — А тебя… ну… — Сынмин смущается, не зная, вежливо ли вообще задавать такой вопрос, — а тебя тоже обратили? — Нет, я родился волком, — в улыбке Чанбина видится гордость, он довольно щурится, а потом склоняет голову набок, рассматривая Сынмина. — А Хенджин? Он тоже родился волком? — И Хенджин. На самом деле, наше происхождение несколько отличается, но об этом я расскажу как-нибудь попозже. А сейчас, — Чанбин подмигивает и подходит ближе, привычно же касаясь пальцами его подбородка и заставляя посмотреть на себя снизу вверх, — когда я спрашивал, одинок ли ты, я имел в виду — у тебя была пара? Девушка или, может быть, парень? Остался ли там кто-то, кто ждет тебя и по ком тоскует твое сердце? Сынмин вздрагивает и отводит взгляд. Этот вопрос смущает и печалит одновременно. Потому что на него обращали внимание. Им интересовались. Он нравился девушкам, несмотря на то, что не мог похвастаться силой мышц. Но он знал, что его лицо красиво, он был высоким, и стройным и ему часто говорили, что его голос и смех звучат очень необычно и даже завораживающе. Он взрослел и с ним флиртовали, пытались познакомиться и даже куда-то пригласить, и в последнее время это происходило все чаще и было заметно все сильнее, но Сынмин не мог ответить им взаимностью. Его сердце жило дома, там, где чудовище издевалось над его любимыми людьми, и Сынмин после всех занятий, после всех дел и подработок спешил туда, чтобы хоть как-то унять чужую злость, воззвать к совести, заслонить собой. Вряд ли он подходил хоть кому-то для отношений. Сынмин и сам, будь он нормальным, не выбрал бы себе в пару такого человека. Потому что таким обычно нужна помощь, а не романтика. Ему точно нужна была помощь. А не свидания. — Ну так что? — Чанбин все еще смотрит, а Сынмин потерянно моргает и случайно отпускает одеяло, ненамеренно позволяя ему скатиться с плеч. И Чанбин рычит, плотно сжимает губы и смотрит на него с жадностью, а Сынмин, погруженный в свои мысли, совершенно не понимая ни чужой реакции, ни внезапной перемены настроения, удивленно лепечет: — Нет, я был один. Все это время был один, потому все мои силы и время уходили на то, чтобы пытаться помочь сестре. — Понимаю. Ладно. Но ты ведь познал, что такое любовь? — Ты имеешь в виду..? — Секс, ага? — Нет! — Сынмин весь смущенно сжимается и отводит взгляд. Он впервые в жизни чувствует себя неуютно, признаваясь в собственной неопытности. Хотя сам же только что озвучил себе же вполне понятную ее причину. А Чанбин фыркает, словно бы успокаивается и отходит от него, а потом достает из комода обычные вещи и аккуратно складывает перед Сынмином стопкой. А потом приносит такую же набедренную повязку, как у себя. — Можешь надеть, что захочешь, но мы сейчас пойдем к источнику. Тебе вчера было плохо, если помнишь, и горячая вода поможет тебе расслабиться. Сегодня поплескаешься там подольше, отмокнешь, отпустишь все плохие мысли. Так что захвати теплые вещи, но туда советую идти в этом. Меховую жилетку я тебе тоже дам. Напоминание о вчерашней ночи заставляет сердце Сынмина сначала затрепетать, а потом забиться в тахикардии. Он не знает, что это было и что означало, но он и правда уснул спокойным здоровым сном между двух волков, и они и правда его не потревожили. Но это воспоминание все равно отдается в нем стыдом и какой-то неправильностью. Будто то, что происходило, должно было быть иначе, будто чего-то не хватало. Что-то тянет внутри, вспыхивает вдруг болью, и одновременно с этим Чанбин обжигает его странным взглядом. Но ничего не расспрашивает, а только начинает подгонять. — Давай, Сынмин, шевелись. Источник поможет тебе смыть усталость и боль прошлой ночи. Нам и правда нужно поспешить. Сынмин молча хватает теплые обычные вещи и закутывается с ног до головы, стараясь не смотреть в сторону Чанбина. Он в жизни своей не чувствовал столько противоречивых чувств, хотя, положа руку на сердце, понимает, что до этого вся его жизнь состояла из потерь и травм. Он бесконечно беспокоился, переживал и боялся за других. А сейчас впервые в жизни он так погружен в собственные ощущения, что буквально не знает, что делать. Просто плыть по течению, с интересом ученого наблюдая, как волки будут вести себя дальше? Или сопротивляться им, выставлять границы, не позволять подходить близко и прикасаться к нему? На последней мысли живот скручивает странным неприятным ощущением, будто все его существо противится тому, что он бегал от волков. Но рациональная часть его разума нудно подсказывает, что он даже не понимает, чего волки от него хотят. Зачем он здесь? Не в поселении, а именно здесь — в доме и постели волков. — Я хотел спросить, — без особого энтузиазма бормочет Сынмин, — а то, что произошло вчера ночью, оно как-то влияет на меня, да? Я имею в виду, что ты ведь сказал, что мы одной крови, верно? И то, что вы с Хенджином обратили моих родственников, как-то должно затронуть и меня? Ну типа, луна знает, что они теперь оборотни, и мне по остаточному принципу тоже отсыпает странных ощущений? — Чего? — Чанбин таращится на него вполне искренне, и Сынмин вдруг с облегчением понимает, что вряд ли дело в этом. Наверняка он, естественно, остался самым обычным человеком. Но что-то ведь с ним происходит? Что-то ведь заставляло его чувствовать себя так странно вчера, так страдать и изнывать без чужого тепла.? Почему он успокоился, только когда оборотни коснулись его, кожа к коже? Успокоился бы он, если бы это были какие-то другие оборотни, не Чанбин и Хенджин? И почему Хенджин вел себя так необъяснимо? Скулил, тыкался носом, жался к нему, как к чему-то ценному и родному? О чем они вчера говорили? Сынмин слышал слова, но совершенно не понимал их смысл. Почему они оба были возбуждены? И почему, хоть Сынмин этому и рад, они его совершенно не тронули? Ни вчера, ни сегодня утром? — Может быть, в вашей еде есть какие-то особые специи? — не сдается Сынмин, — ну типа… не знаю, как объяснить, но у меня как будто было измененное сознание. Я вел себя странно и чувствовал себя странно. — А, это… Это все Луна, — тяжело вздыхает Чанбин, и Сынмин косится на него недоуменно. — Но я все еще самый простой человек, почему луна действовала на меня? За мной такого раньше не наблюдалось. И это было действительно нечто странное, как будто нечеловеческое. И почему мне становилось легче рядом с вами? Причем рядом с вами двумя? Мне просто надо было быть поближе к любым волкам? Что-то вроде защитного механизма? Я вроде как ворвался в вашу жизнь, пришел на вашу территорию, и теперь на меня действует что-то вроде вашей магии, которая меня не принимает, и мне надо было полежать голым рядом с настоящими оборотнями, чтобы луна приняла меня за своего? Так, что ли? — Нет, это… Нет, это не так и я, честно говоря, пока не могу найти слов, чтобы объяснить это тебе, Сынмин. — Но ты знаешь, в чем дело, не так ли? Сынмин хмурится и хочет спросить еще, но они наконец выходят к одному из источников, небольшому естественному водоему с клубящейся паром водой. Здесь вольготно расположился один оборотень, и Сынмин замирает, нервно дергая толстовку и глядя на Чанбина вопросительно. — Мне уйти? — спокойно и даже как-то лениво спрашивает волк, но Чанбин качает головой. — Нет, ты нам не помешаешь. Раздевайся, Сынмин, чего застыл. Воспринимай это как сауну. Туда же ты вряд ли одетым ходил? Эта мысль внезапно и правда приносит облегчение. В сауне он видел людей всех возрастов и наверняка статусов, и все они были обнажены и не обращали ни на кого внимание. И Сынмин тоже не обращал и сейчас, раздеваясь и искоса наблюдая, как Чанбин погружается в воду и приближается к другому оборотню, чтобы приветственно боднуть его плечом, понимает, что до его наготы никому нет дела. Оборотни тихо переговариваются, а он аккуратно садится на камень касаясь ногами теплой воды и вздрагивает от окружающего холода. Будто осень, еще вчера довольно прохладная, сегодня начинает все отчетливее начинает уступать зиме. — Эй, щенок, замерзнешь насмерть же, — фыркает оборотень, и Сынмин удивленно на него косится, а потом все же залезает в воду. На дне он чувствует мягчайший песок, а еще каменные выступы, словно ступеньки или лавочки. Наверняка волки оборудовали этот естественный горячий источник, чтобы в нем было максимально комфортно находиться. Сынмин садится на выступ, погружаясь в воду по грудь, и облегченно выдыхает, чувствуя, как горячий пар наполняет легкие и как будто и правда расслабляет. Чанбин садится рядом, будто случайно касается его плеча, и Сынмин осторожно смотрит на него, понимая, что тот просто хочет быть ближе. Он ловит на себе усмешку во взгляде другого оборотня и ежится и, желая как-то разрушить эту тишину, спрашивает: — Чанбин, а с моей сестрой и ребенком все в порядке? Как они сейчас? Ты не узнавал? — Они спят, — лениво отвечает второй оборотень, и Сынмин вдруг вспоминает его. Именно с ним вчера Хенджин препирался. — Спят? И долго они… будут спать? — Пока не выспятся, — фыркает тот, и его лицо становится шкодливо самодовольным, — у женщины были слишком серьезные травмы, а ребенок еще совсем маленький. Им понадобится много времени. — А они выживут? — беспокойно подскакивает на месте Сынмин, и Чанбин успокаивающе кладет ему руку на бедро, поглаживая пальцами. — Они бы выжили, даже если бы мы их одних в лесу оставили. Это инстинкт, и он заставил бы их подняться, искать еду и воду. Но сейчас они среди своих, и мы даем им питье и мягкую пищу, и мы, как бы тебе объяснить, вроде как контролируем их гормональный фон? Да, что-то типа того. Они чувствуют, что они находятся внутри стаи, под защитой, и поэтому спокойно спят, восстанавливая силы. У них не останется шрамов, вся их боль уйдет. Поверь, так будет намного лучше. — А когда они проснутся? Что будет тогда? — Сынмину показалось, будто бы это мужчина, Джисон, именно он присматривал за обращенными. По крайней мере, он так хорошо знал все происходящее и так спокойно отвечал на вопросы. — Женщина сразу попытается обратиться в волка. Это неизбежно. Ребенок слишком маленький и мы сейчас не хотим разлучать его с матерью, но потом их придется разделить. Ей лучше пока не обращаться, иначе потом трудно будет вернуть человеческую форму. Как только они проснутся, мы их разделим. Ей это гарантированно не понравится, а с учетом того, что она еще не скоро научится контролировать собственную новую силу, а еще будет напугана и озлоблена — усмирять ее и все ей объяснять придется долго. — Мне так жаль, — Сынмин касается Чанбина и заглядывает ему в глаза, — мне жаль, что мы доставляем столько хлопот. Я даже не думал, что это все так сложно. Я думал, что люди понимают, как быть оборотнями буквально за считанные минуты. Так глупо. Конечно же, они не понимают, конечно же, нет. Мне следовало подумать об этом. Сынмину хочется расплакаться. Отступивший было страх накатывает на него с новой силой, и Чанбин тут же прижимает его к себе, целует в висок и трется носом, тихо мурча, и Сынмин рвано вздыхает и его снова колотит рядом с этим оборотнем, все его рецепторы будто выкручиваются на максимум, когда тот его касается. — Эй, щенок, не переживай так, это же обычная история, — Джисон качает головой и взмахивает руками, расплескивая брызги, — я же все это тебе рассказываю, потому что уже видел подобное. Я много раз помогал оборотням привыкать к своему новому телу, принимать себя. Обращенные не всегда хотят того, что с ними случилось, ситуации, приводящие к этому, бывают разными. И знаешь, довольно часто это именно те, кто был на волосок от смерти. Те, кто выжили только благодаря обращению, и все они оплакивают свою утерянную человеческую жизнь. Так что да, я знаю, что делать, я помогу им. — Но ведь это так сложно, так долго! А если они навредят? Не специально, но, если они будут агрессивными и будут нападать, вдруг они кого-то поранят? Что тогда? Вы же не… — Сынмин, — голос Чанбина зазвучал так болезненно, что Сынмин вмиг забыл про Джисона и посмотрел ему в глаза, совершенно не видя ничего вокруг, — Сынмин-а, не говори такого, конечно же, мы их защитим, конечно же, мы позволим им понять, кто они. Мы будем рядом, будем помогать, даже если будет трудно. Они теперь часть стаи, а для нас стая — священна. Сынмин смотрел в его глаза. Большие, с красивым разрезом, совершенно не такие темные, как казалось вчера — сейчас они были теплыми, карими, с заметным темным рисунком сетчатки, и сейчас они влажно поблескивали, и когда Чанбин моргал, Сынмин мог разглядеть изящный взмах его длинных ресниц. Он был так близко, касался — бедра, плеча, прижимался к боку, дарил тепло. Сынмин тонул в нем, прямо сейчас тонул, и желание, странное, томное — стать еще ближе, прижаться теснее, оказаться на чужих бедрах, обнять, провести языком по чужим полным губам… Джисон негромко, но настойчиво кашлянул, и Сынмин отпрянул от Чанбина, заливаясь краской и тяжело дыша. — Сынмин… — Я, наверное, пойду. Мне кажется, я достаточно оздоровился. А вам большое спасибо, что помогаете моим родным. Я перед вами в долгу, да. Сынмин стремительно поднялся, вышел из воды, схватил вещи и отошел за ближайший куст, не желая оставаться обнаженным перед волками. В ушах стучал собственный пульс, и он про себя ругал себя же на все лады, не понимая, откуда в нем это взялось. Ну ладно, волки — бесстыдные, свободолюбивые, не связанные ни клятвами, ни обещаниям, ни нормами морали. Может, у них так принято? Делить постель с друзьями, с соседями, а иногда и с незнакомыми людьми? Просто так, чтобы день хорошо сложился, и охота была удачной? Может, у них культ луны, который заключается в развязности и вседозволенности? Может, поэтому они такие? Но с ним-то что случилось? Почему его буквально трясет от чужой близости, даже такой, самой обычной, не окрашенной сексуальностью? Почему он смотрел в глаза Чанбина и хотел прикоснуться к нему по-настоящему, почувствовать? Откуда взялось это желание? Почему оно возникало так ярко, только когда Чанбин касался его обнаженной кожи? Почему в другие моменты было легче? Почему сам Чанбин тянулся к нему, хотя его в постели ждал самый красивый волк его стаи? Сынмин вспомнил, как выглядит Хенджин, и чуть не заскулил. Взрослый красивый мужчина с необыкновенно идеальным телом, с невероятно выразительным лицом, с изящными хищными движениями, заразительным смехом и необычайной покорностью. Как Чанбин мог смотреть на кого-то еще? Как Сынмин вообще мог надеяться, что на него может посмотреть тот, у кого есть такой, как Хенджин? И как сам Сынмин мог сметь смотреть на Хенджина? Он им не ровня. Никому из них, даже близко. Он здесь лишний и то, что происходит, даже если и имеет какое-то объяснение, все равно должно быть прекращено. Сынмин не должен в этом участвовать, он не может, он не понимает, он сойдет с ума, когда останется один, отвергнутым, если позволит, хоть на миг позволит себе представить, что один из них мог бы принадлежать ему. — Что ты делаешь? Нет, мне просто интересно. Чужой приглушенный голос вырвал Сынмина из собственной головы, и он замер со штанами в руках, прислушиваясь к тихому разговору. — Будь осторожнее, Чанбин, — спокойно, почти буднично проговорил Джисон, — Хенджин шею этому щенку свернет, и что ты будешь делать? Мне не жалко человека, но его сестра теперь одна из наших. И ее мнение игнорировать не получится. Как только она придет в себя и узнает, что ее брата растерзал волк… Да еще и тот же самый, что обратил ее сына… — Хенджин не свернет ему шею, — вдруг невесело усмехается Чанбин, заставляя Сынмина вздрогнуть и отступить на шаг назад — Хенджин свернется калачиком у его ног и будет скулить, выпрашивая внимание. Как большой послушный пес. — Я не совсем понимаю. — Ты просто не хочешь верить в то, что ты понимаешь. Но ты точно понимаешь. Кто, если не ты? Я попробовал его кровь на вкус, чтобы лучше чуять запах, чтобы найти его сестру. Догадываешься, что произошло? — Пресвятая кругленькая Луна! — вдруг комично восклицает Джисон, и Сынмин подвисает, сбитый с толку, не понимая, этот разговор носит серьезный характер или нет, — что ж с тобой такое-то, Чанбин? Как это вообще возможно? И сколько ты собрался вокруг себя собрать? А Хенджин? Он тоже или он просто подчиняется твоей воле? — Думаю, тоже. Не знаю, не уверен. Он ведь не скажет правду, даже если спросить. И Джисон… такого больше не повторится. Я это чувствую. Не могу объяснить, я просто это знаю. — Да даже этого много, куда еще-то? И… он ведь человек, Чанбин. И он уйдет. — Да. Это я, к сожалению, тоже знаю. Эти слова отозвались головной болью, и Сынмин ойкнул и скривился, стараясь больше не вслушиваться в чужой разговор. Он совершенно ничего не понимал, но чужие слова про уход из стаи его пугали. Неужели Чанбин все-таки собирается его прогнать?

***