Монстры

***

Сынмин сам от себя не ожидает, что ему потребуются какие-то жалкие пару недель, чтобы полностью принять то, что он теперь живет с волками. А еще понять чужой уклад жизни и полностью в него влиться. Найти себе занятия и развлечения. Подружиться с этими самыми волками. Перестать вздрагивать каждый раз, когда рядом проносится огромная тень вместо только что стоявшего там человека. Сынмин даже начинает привыкать к чужой наготе. Почти. Спустя неделю он все еще краснеет, спустя две — уже даже может говорить с оборотнями, глядя им в глаза, а не четко в пол. Они все как один забавляются от его смущения и как будто специально играют с ним. Сынмин помнит, что Чанбин говорил про их возраст — что большинство молодых мужчин и женщин только выглядят молодыми, а на самом деле им десятки лет. Но они все равно не теряют веселого нрава и, если вдуматься и начать следить, — волки довольно игривы, забавны и жизнерадостны. Они часто покидают поселение и не всегда возвращаются с хорошими новостями, но те, кто живет здесь постоянно и никуда не уходят, — подростки и Джисон, к примеру, — вполне себе приятны в общении. Сынмин привыкает к ним. Запоминает имена, отличает характеры, знает, чего ждать от каждого. Он начинает различать их и в волчьем, и в человечьем обличиях. И он все еще живет с Чанбином и Хенджином в одном доме. И спит в их постели. Но теперь каждую ночь кто-то из них уходит прочь, так что Сынмин остается наедине со вторым. И огромная кровать позволяет ему забиваться в угол, обматываться тяжелым одеялом и спокойно спать, не чувствуя чужих прикосновений и почти не обращая внимания на чужую упрямую наготу. Они ничего не говорят, и к этому, на удивление, Сынмин тоже привыкает быстро. Остальные смотрят с сочувствием, но не на него, а на них. Будто бы он случился с ними, и теперь каждый выражает что-то вроде соболезнования и старается их поддержать. И Сынмин сначала боится, что его станут презирать и обвинять в том, чего он не понимает, но… спустя время он замечает, что при всех странностях и недомолвках к нему все равно относятся хорошо. Сынмин хотел бы знать, в чем дело, понять, что происходит, но у волков нет библиотеки, чтобы можно было пойти и прочесть все книги на тему коммуникации людей и волков, а единственный, к кому он может обратиться с этим вопросом, помимо его теперь вечных спутников, — Джисон — устало подкатывает глаза и отсылает его прочь. Они не хотят говорить, не хотят объяснять, почему его нахождение здесь вызывает у остальных сочувствие к Чанбину и Хенджину, и это слишком заметно и очевидно, чужая отстраненность и уход от разговоров ранят, и Сынмин грустит из-за этого, чувствуя себя потерянным, и каким-то как будто обманутым и брошенным. А еще он смотрит на них. На Чанбина и Хенджина. Не может не смотреть и не может не замечать. Какие они оба необыкновенные, как хорошо сложены, как сильны, как собирают вокруг себя толпы волков, как другие смотрят на них обоих с восхищением. Они всегда в центре внимания, они самые громкие и заметные. Они привлекают взгляды. Буквально, манят к себе. И Чанбин их вожак, это можно понять, но на Хенджина тоже смотрят, его слушают, его благодарят, его обжигают взглядами — Сынмин видит, как улыбаются ему молодые волчицы. И Сынмин чувствует это — странную непрошенную ревность. Ему будто бы хочется подойти к каждому, кто посмотрел на Хенджина слишком откровенно, и напомнить, что тот вообще-то- принадлежит Чанбину и никому более. Что при этом он сам делает в их постели, Сынмин понятия не имеет, но старается просто принять это и быть не сильно заметным, когда разглядывает их исподтишка, с каждой ночью все больше жалея, что одеяло такое плотное, что кровать такая большая и что со второго дня пребывания здесь он обозначил, что хочет спать, не прикасаясь больше ни к кому из них. Почему-то очень часто они будто читают его мысли, опережают его слова, безмолвно понимают, о чем он хочет попросить. Но, когда ночами, теперь каждую ночь, он мысленно взывает к ним, они остаются глухи к его мольбам. Но зато Сынмин видит их взгляды. Волки другие, у них совершенно иные обычаи, они по-другому говорят друг с другом, наверняка иначе проявляют чувства. Но то, как они смотрят на Сынмина, будучи в человеческом облике — Сынмин не может подобрать иного слова, как жажда. Они смотрят с жадностью, жаждой и вожделением, и он не может этого понять, не знает, что с этим делать и обычно стыдливо сбегает, прячась и переживая собственную боль и отчаяние в одиночку. Потому что они все еще молчат. Все еще делают вид, что не понимают его вопросов. Все еще просто улыбаются и обнимают, если он начинает злиться и спрашивать чуть резче. И он все чаще уходит в лес и просто гуляет среди деревьев, лежит на мягком мху, слушая пение птиц, прослеживает тонкие серебристые паутинки пальцами, вдыхает влажный запах. Лес успокаивает его, будто шепчет на незнакомом языке, и Сынмин не разбирает слов, но, кажется, понимает суть. Лес что-то обещает ему, просит остаться, и он остается. Приходит сначала изредка, а потом почти каждый день, разувается и, несмотря на холод, бредет по чаще, вслушиваясь в ее дыхание. В этом он сам себе начинает напоминать волка — те тоже ходят в шубах, но всегда босыми. И Сынмину отчего-то кажется, что дело не в том, что им жалко обувь, которая, конечно же, испортится, если они обернуться в волка, не сняв ботинок. Нет, Сынмину кажется, что так они больше чувствуют связь с землей, и отчего-то Сынмин тоже чувствует то же самое. Будто лес касается и обнимает его, подсказывает правильную дорогу, защищая от колючек и мелких веточек. Он не поранился ни разу, пока гулял здесь. Будто бы знал, куда идти и куда наступать. А еще в лесу иногда он слышит вой и знает — это его сестра. Оборотни выводят ее на прогулку и стерегут, не позволяя приближаться к поселению, приучая быть зверем как можно дальше от остальной стаи. Но иногда Сынмин гуляет именно в такие дни и слышит ее голос. Это волчий вой, но ему кажется, что он узнает ее, не может не узнать. Они одной крови, как сказал Чанбин, и эта связь навсегда. Сынмину горько, что, возможно, она совершенно его не чует, не знает, что он бродит где-то неподалеку. Ему бы так хотелось подойти ближе, обнять ее, попросить прощения, спросить, в порядке ли она. Он знает, что ему не следует приближаться, что еще рано, что другие его просто не пустят, но сердце Сынмина все равно рвется на части. Его семья так близко и так далеко, казалось бы, рукой подать, но он не может к ним подойти. Неделя сменяет неделю, а Джисон все еще качает головой и говорит ждать. Чанбин тоже качает головой и говорит, что это нормально. Хенджин качает головой и обнимает его, пытаясь уткнуться носом в волосы. И чаще всего именно Хенджин с Чанбином приходят за ним в лес. В образе волков. И тогда они бодают его огромными головами, умильно заглядывают в глаза и издают забавные звуки, похожие на тявканье обычных собак. Они огромные, черный и белый волки, но они крутятся вокруг него, лижут руки и толкаются, пытаются обнюхать и ведут себя совсем как ручные. Сынмин часто гладит их, вдруг чувствуя какое-то непонятное успокоение. Что бы между ними ни было, они не враги, и они по-своему, по-волчьи, по-животному, к нему привязаны. Без особой на то причины, без объяснений, без какого-либо понимания со стороны Сынмина, но они рядом, всегда рядом, и Сынмин привыкает даже к этому странному сосуществованию. Положа руку на сердце, он не знает, что бы он от них хотел, что позволил бы, если бы они прямо попросили, и что попросил бы сам, если бы ему разрешили просить. Возможно, они тоже обескуражены собственной привязанностью, влечением к человеку. Сынмин решает не спрашивать и вообще не поднимать эту тему. Его главная задача дождаться, когда его сестра придет в себя и перестанет быть опасной для окружающих, чтобы наконец с ней поговорить. Это его главная цель, а остальное… Сынмин считает, что это не так уж и важно. Особенно с учетом того, что, когда все наладится с его обращенными родственниками — ему придется покинуть этот лес и эту стаю.

***

— Чанбин, Чанбин! Представляешь, мне сказали, что… Сынмин вбегает в дом и замирает на месте, пораженный увиденным. Чанбин держит Хенджина за шею, тихо и как-то вибрирующее рычит, а потом притягивает его за талию к себе, буквально вгрызаясь и все продолжая рычать. А Хенджин смеется в поцелуй, низко, опасно, дергается, отстраняясь, и сбрасывает с себя шкуру, обнажая свое тело. Чанбин смотрит на него, смотрит, приоткрыв рот, ласкает взглядом каждый сантиметр кожи. Криво усмехается, а потом поднимает взгляд, глядя прямо в глаза. — Я соскучился, Бин, — хрипит Хенджин, — если я твой волк, практически твоя самка, то… должен ли ты исполнять свой долг тщательнее? — О, ты определенно не моя самка, — фыркает Чанбин и подходит к нему, забираясь пальцами под тонкую ткань набедренной повязки. Она топорщится вверх, и Сынмин видит чужой крупный член, такой твердый, крепкий, и Хенджин гортанно стонет, запрокидывая голову вверх, когда Чанбин сжимает его. Они звери, но они так увлечены друг другом и своей похотью, что совершенно его не замечают. А Сынмин смотрит на них, смотрит на их откровенную стыдную близость, видит, как горят от возбуждения их глаза, как они рычат и скалятся, снова вгрызаясь друг в друга. Хенджин разрывает на Чанбине те жалкие клочки одежды, что он носит, и Сынмин закрывает рот рукой, чтобы не застонать вслух и не выдать себя. — Хочу тебя, — выдыхает Хенджин, — мы так долго не были вместе. Щенок в нашей постели оказался проблемой, да? Но я клянусь, у меня из ушей пар пойдет, если я не получу тебя. — Ты хотел сказать, меня в себе, да? — фыркает Чанбин и кусает его за губу. Хенджин скулит, вдруг обнажая шею и быстро кивает. — Да, тебя в себе. Пожалуйста, Бин, это просто невыносимо. Я не могу терпеть и дальше, а сколько это продлится еще, знает только Луна. — Луна тоже ни черта не знает. Никто не знает, потому что это вообще ничем нельзя объяснить, но… — Давай побудем вдвоем, — просит вдруг Хенджин, и его движения замедляются, становятся плавными, чарующими, — давай побудем вдвоем. Мы не властны над нашими жизнями, мы не можем ничего изменить, но раз ты не разрешаешь ни мне, ни себе взять все в свои руки, то… давай хотя бы насладимся друг другом. Пока его нет рядом. Сынмин хочет на них смотреть, хочет видеть их близость, понимает, что хочет быть ее частью, но сказанные слова ранят, и он, прикрыв глаза и успевая заметить, как гулко Хенджин падает перед Чанбином на колени, разворачивается и уходит прочь. Ему нет места рядом с ними. Нет места среди волков. И он ушел бы, прямо сегодня и ушел, но связь, которая есть у него с этим местом так крепка, что он просто не может этого сделать. Он не уйдет, пока не убедится, что с его сестрой и племянником все хорошо. Он не уйдет, пока не поговорит с ними и не удостоверится, что они смогут жить дальше. Но они еще не пришли в себя, никого не узнают и ведут себя агрессивно, и Сынмину даже не позволяют к ним приближаться. Поэтому он не может уйти сейчас, даже если нахождение здесь разрывает его сердце в клочья. И он снова идет в лес, единственное место, которое знает, скидывает обувь у окраины поселения и касается сухих жухлых листьев и промозглой земли босыми ногами. Здесь вытоптана тропинка, и Сынмин идет вперед, не замечая дороги. Он мог бы дойти до горячих источников и понежиться в теплой воде, привести мысли в порядок, но он понимает, что ему надо идти. Двигаться, рваться вперед, может быть даже… бежать? И Сынмин срывается с места, кричит и несется вперед, не разбирая дороги, сходя с тропы, ломится в чащу, ранится о ветки, но не перестает бежать. Он сбрасывает куртку, стягивает на ходу толстовку и швыряет в сторону, оставаясь лишь в тонкой футболке. Одежда будто мешает, и он снял бы и остальное, но лес становится гуще, труднопроходимее, и ему не хочется останавливаться, чтобы раздеться полностью. Он не чувствует холода, только царапины на лице и руках, чувствует запах собственной крови, но ноги почему-то продолжают находить безопасные участки, не натыкаясь на ветки и камни, не спотыкаясь о корни и не ранясь до крови. Его крик гулом отзывается в глубине леса, дробится и множится и отзывается причудливым странным скорбным звуком. Сынмин не знает, почему он кричит, не знает, почему печалится. Он не понимает, что именно он оплакивает, но спустя долгие минуты, а может и десятки минут бега, он валится, падает на землю в густой, еще зеленый мох и орет, закрывая глаза и видя яркие вспышки за закрытыми веками. Он чувствует боль, почти физическую, что-то рвется наружу из него, и он бьется о землю, рычит и загребает ногтями мох и грязь, бессильно ругается, а потом затихает, слыша лишь собственное сорванное дыхание. Наверняка Чанбин и Хенджин сейчас тоже задыхаются. Друг с другом и друг в друге. Наверняка они так увлечены, что не заметят его исчезновения, даже если он не вернется через час, два, пять. Скорее всего, они поймут это только ночью, когда наконец разгоряченные и изнеженные оторвутся друг от друга и заметят, что их постель наконец пуста. Хенджин сказал, что он им мешает. Это и так было очевидно, но Сынмин воет на одной ноте, громко, глухо, будто волк лунной ночью, потому что пока Хенджин не сказал это вслух, что он лишний, ненужный, Сынмин мог легко смириться с этой мыслью. Но сейчас, зная, что его действительно никто там не ждет, никто из них, Сынмин задыхается, захлебывается собственным криком и надрывно кашляет, пытаясь утереть мокрые глаза. Его руки исцарапаны до крови, и он пачкается ею, но почему-то не испытывает ни отвращения, ни брезгливости. Его нигде не ждут. Если он посмеет вернуться в дом сестры, там его, скорее всего, схватит ее муж и запытает до смерти, пытаясь узнать, куда они исчезли. Если он вернется в город, то, скорее всего, рано или поздно дружки его мужа, эти мнимые блюстители закона, все равно его найдут, и все закончится тем же. Он не может вернуться в колледж, не может устроиться на работу, не может жить открыто. Для него нет места в этом городе и ему просто надо уехать в какой-то другой. Мысль о том, чтобы жить здесь, в поселении, отдается тупой болью и чужими влажными стонами, в которых для Сынмина нет места. — Может быть, мне остаться здесь? — тихо спрашивает Сынмин у веток, которые заслоняют ему небо, — здесь, в лесной чаще? Не знаю, сколько я здесь проживу, но… я, наверное, мог бы? Просто скитался бы, ел коренья и пил воду из рек и ручьев. Может быть, однажды встретил сестру в волчьем обличии. Эта жизнь была бы недолгой, но, наверное, приятной, да? Свобода и тишина. Ветер заставляет деревья шептать ему что-то в ответ, будто успокаивая, будто призывая не печалиться и не отчаиваться. Сынмин сам от себя смеется, просто от той мысли, что он позволил себе на секундочку подумать, что он понимает лес. Что тот может говорить с ним. — Скорее всего, я умру здесь в течение суток. Кровь привлечет других дикий зверей, и меня просто растерзают первой же ночью. Чанбин говорил мне, что раньше луна защищала странников в ночи и тех, кто чист сердцем, проводила к волкам, чтобы они остались в стае навсегда. Сомневаюсь, что так будет со мной. Я живу со стаей, но я чужак, и самое печальное, что я буквально живу в доме тех, в кого я кажется…. Сынмин замолкает, глубоко вдыхая и выдыхая холодный осенний воздух. Здесь так легко потерять счет времени. Если не задумываться, если не спрашивать, какой сегодня день, если не следить, как часто волки уезжают за провизией в город или в бар развлечься. Если просто жить здесь день за днем, то счет времени теряется и единственное, что напоминает о течении времени — Луна. Сынмин часто наблюдает за ней, сидя у ночного костра, пируя вместе с волками, слушая их легенды и подпевая их песням. Он не знает языка, но быстро запоминает мотив и всегда мурлыкает в такт, прислонившись к теплому боку Чанбина. Сынмин вздрагивает, вспоминая, что все время проживания здесь он всегда сидел между ними, между двумя волками, которых разлучал. Он сидел между ними каждую ночь, позволял Чанбину себя обнимать, а Хенджину — держать себя за руку. Они касались его, грели своим теплом, и тогда Сынмин почти понимал, почему оборотни ходят полуголыми. Ему действительно было жарко и хотелось сбросить одежды, надев лишь шубу, сшитую из меха грубой выделки. В такие моменты он будто стремился быть ближе к ним, быть одним из них. Но костер догорал, все песни были пропеты по нескольку раз и наступало время возвращаться домой. Домой. Сынмин всхлипывает, думая лишь о том, как сожалеет, что не попросил остаться рядом с собой их обоих. Снова обнять, снова прижаться горячими обнаженными телами, согревая. Сынмин знает, что больше не попросит. Он не вернется сегодня в этот дом. Он слишком слаб, слишком напуган и ему некуда идти, поэтому он не сможет покинуть поселение, но в доме Чанбина и Хенджина он больше не останется. Пора это прекращать. Что бы это ни было, что бы не заставляло их всех троих тянуться друг к другу, это пора заканчивать. Сынмин прикрывает глаза и слушает музыку леса, шелест деревьев, далекий гул реки, треск веток под лапами зверей, чириканье лесных птиц. Сынмин мычит, вспомнив одну из мелодий, что пели волчицы прошлой ночью. Сынмин не знает слов, зато помнит мотив, и он подстраивается под их голоса, звучит чуть выше, растягивает гласные, перебирает пальцами, представляя, что наигрывает эту мелодию на гитаре. Он отдается музыке в своей голове, забывается, звучит громче и громче, он не замечает, как начинает петь чужие слова. Тихая мелодия набирает силу, и Сынмин вдыхает больше воздуха в легкие, выдыхая свою боль через песню, освобождаясь, становясь чище, ярче. Он любил петь, когда был маленьким, часто мурлыкал песни и учился играть на гитаре, когда был подростком. Но его детство быстро кончилось, и последние пару лет он забыл, что такое музыка. Он вообще забыл обо всем светлом и радостном, но сейчас, выговаривая странные, будто царапающие небо слова, он знает, что они о свободе, о стремлениях, о мечтах. Он будто чувствует их и, позволяя им проходить свозь свое тело, будто придает им новый смысл. Песня освобождает его, опустошает и он замолкает, тяжело дыша и почти не чувствуя всепоглощающей боли, что была до этого. В конце концов, он человек, а люди решают свои проблемы словами, а не побегом. Он всегда успеет уйти, успеет сбежать, но прежде он всегда может попытаться поговорить. Рассказать о своих чувствах и спросить о чужих. Сынмин открывает глаза и медленно садится, отряхиваясь и фыркая, и вдруг замирает, замечая над собой Чанбина. Тот стоит обнаженный, держа в руках меховую шубу и молча спокойно смотрит на него. Сынмин оглядывается и понимает, что наступили сумерки. — Я…. — Пойдем домой, Сынмин. — Но ведь… — Пожалуйста, пойдем домой. Какие бы ни были у тебя причины сбежать, они точно не стоят того, чтобы провести ночь в холоде, в одиночестве и, что самое поразительное, — в лесу. — Но как ты нашел меня? — Сынмин понимает, что Чанбин, вероятно, прибежал сюда в облике волка, неся шубу в зубах. То, что он вообще додумался взять с собой одежду, заставляет сердце Сынмина наполниться благодарностью. А еще недоумением, почему ему пришло в голову сбрасывать с себя собственную одежду. — Я всегда найду тебя, — тяжело вздыхает Чанбин, — и ты поранился, так что я просто шел по твоим следам и запаху крови. А потом ты начал петь, так что… честно признаться, тебя бы любой волк смог найти. Ну… рано или поздно. — Сколько я здесь пробыл? Мне показалось, всего полчаса, но уже вечер. И почему меня не тронули хищники? — Ты пел волчью песню. Они не поняли, что ты человек. — Но от меня ведь пахнет человеком, разве нет? — Ты живешь со мной и Хенджином. По большей части от тебя пахнет волком. Чанбин произносит это имя, и Сынмин вздрагивает, ежась. Он будто успевает забыть, почему сбежал, но сейчас воспоминания вспыхивают с новой силой. Если сейчас вечер, то эти двое действительно смогли насладиться друг другом сполна. — Хенджин не пришел, верно? Сынмин поднимается на ноги и, дрожа и только сейчас ощущая холод, берет из рук Чанбина шубу. — Почему ты спрашиваешь? — Действительно, никаких причин для этого нет, — Сынмин горько усмехается и, кутаясь в шубу, чувствуя невыносимый холод, будто на него сваливаются все чувства, что были притуплены все эти несколько часов, тихо выдыхает, — послушай, мне кажется, что мне следует уйти из… Он осекается, всматриваясь в темноту леса. Белое пятно мелькает между деревьями и замирает, будто не решаясь подойти. — Если ты хотел знать, Хенджин всегда следует за мной. Это нерушимое правило. Чанбин отворачивается и идет назад, молча предлагая Сынмину пойти следом, но он упирается, хмурится и все же задает вопрос: — Чанбин, а если ты не пойдешь? Хенджин тоже с места не сдвинется? Если бы ты не пришел за мной, он бы тоже не пришел, верно? Он... Он оставил бы меня здесь? Шорох и треск веток отвлекают, и Сынмин не успевает моргнуть, как из чащи к нему выходит Хенджин, такой же голый и тоже с шубой в руках. — Вы искали меня раздельно? — удивленно спрашивает Сынмин, понимая, что каждый из них взял для него одежду, — но зачем? Чанбин ведь сказал, что чувствует, где я. — Мы чувствовали, что ты тут, рядом. Но из-за твоей песни, мы не могли тебя найти. Казалось, будто бы весь лес поет вместе с тобой, и мы… терялись и плутали. Понимали, что ты где-то совсем близко, но никак не могли к тебе выйти. Поэтому просто разделились, надеясь найти тебя быстрее. Сынмин смотрит на них отчаянными глазами, и Чанбин кажется ему более отстраненным, а Хенджин более виноватым. Может, они на самом деле заметили, что он за ними подглядывал? — Мы пришли бы за тобой. Мы оба. Но я следую за Чанбином, потому что он мой вожак и я признаю его власть. Причина только в этом. Потому что иначе мы следовали бы друг за другом. Просто шли рядом. Мы обречены на это, Сынмин, мы связаны Луной. И я следую за ним по закону волков, но по закону Луны, он пошел бы вслед за мной так же, как и я за ним. — Но при чем тут я? — Пойдем домой, Сынмин — с нажимом отвечает Чанбин, — я не знаю, как ты тут не замерз до смерти, но сейчас нам лучше вернуться. Они не хотят говорить, Сынмин прекрасно это понимает. Они не хотят объяснять, не хотят делиться с ним своими тайнами. Они связаны, но есть что-то еще, что-то странное происходит и с ним тоже, что-то, что Сынмин не может постичь, не может разгадать, не имея всех вводных. Он молча идет за ними, наблюдая, как Чанбин оставляет лишнюю шубу Хенджину, а сам продолжает идти обнаженным. Он наверняка не мерзнет, но Сынмин смотрит на него несколько минут, не выдерживает и догоняет, подстраиваясь под его шаг и хватая под локоть. — Мне больно на тебя смотреть. А еще мне очень холодно на тебя смотреть, так что… Чанбин косится на него странным взглядом, а потом вздыхает и вдруг лохматит его волосы. — Ты весь чумазый и в крови. Я чувствую, что ты цел, и это просто царапины, но… нам лучше пойти к источнику. Придется тебя искупать, прежде чем вести домой. Сынмин согласно кивает, не думая ни о чем таком, продолжая просто идти вперед, а потом замирает, дрожа, когда в купель вместе с ним залезают оба оборотня. Они окружают его, облепляет с двух сторон, касаются горячими ладонями, смывают пыль, грязь и кровь, промывают мелкие ранки, разминают мышцы. Сынмину кажется, что он чувствует, как колотятся их сердца, он слышит их загнанное дыхание, видит, как наливаются светом и становятся нечеловеческими глаза. — Может быть, мне лучше уйти? — сдавленно спрашивает Сынмин, понимая, что совершенно не хочет этого делать, совершенно не хочет покидать их. Ему кажется, что эта разлука убьет его. И почему-то ему вдруг кажется, что не только его. — Нет, — выдыхает первым Хенджин, — нет, даже не думай об этом. — Но я явно лишний, я вам мешаю. Ты же сам... — Ох, Сынмин, — в голосе Чанбина сожаление, а в глазах плохо скрываемое желание. Сынмин не понимает их обоих, но как обычно дрожит, когда Чанбин касается пальцами его подбородка, прослеживает губы, спускается ниже лаская шею. — Нет, ты не можешь уйти, — шепчет Хенджин, но под яростным взглядом Чанбина тут же исправляется, — то есть ты, конечно, можешь это сделать. Ты волен делать все что угодно, но… не уходи, прошу тебя. Не оставляй нас. — Но вы… вы ведь даже… Они зажимают его между собой, и Сынмин стонет, в этот раз даже не пытаясь сделать вид, что хочет, чтобы они отошли. Он стонет открыто, запрокидывает голову, откидываясь назад. И чувствует, как они касаются его шеи языками. Они вылизывают его, рычат и сжимают пальцы на его теле. Они касаются губами, клацают клыками совсем рядом с кожей, будто голодные звери, но не смеют вцепиться. Они оба жадные и оба делают это вместе. И Сынмин вновь чувствует их обоих, Хенджина сзади, а Чанбина у бедра, и он дрожит между ними и извивается, не зная, куда себя деть, и Хенджин вдруг несдержанно прикусывает его за загривок, и Сынмин вдруг обмякает в их руках, лишаясь сил и просто сползая вниз. — Хенджин-а, — качает головой Чанбин, вздыхает и подхватывает Сынмина на руки, — зачем ты это сделал? — Прости, я не удержался, но он ведь… он уйти хочет, ты слышал вообще? — Он человек, и однажды он обязательно уйдет. — Но… — Хватит, мы говорили об этом. — Но этот щенок наш! Он принадлежит нам! — Он принадлежит людям. И он проживет свою человеческую жизнь. Мы не станем вмешиваться в это, Хенджин. Мы это обсуждали. — Но почему? Почему ты такой? Почему ты просто не возьмешь его, как взял меня, когда стало можно? — Потому что ты волк и ты знал, что я чувствую, а я знал, что чувствуешь ты. И ты понимал природу того, что между нами происходит. А он ни черта не понимает. И ничего не чувствует. Будь он волком — другое дело, но человек… Мы не станем вмешиваться в его жизнь. — Да ты посмотри на него, он расстроился и сбежал, он чуть ли не плакал, спрашивая, стоит ли ему уйти. Он чувствует одиночество рядом с нами, а знаешь, почему? Потому что вместо того, чтобы раздеть его, повалить на постель и… — Хватит! — рявкает Чанбин, и Хенджин замолкает, а Сынмин стонет, распахивая глаза. Они несут его к дому, и Сынмин сонно морщится, пытаясь понять, что происходит и почему они так напряженно молчат. Когда Чанбин кладет его в постель и разворачивается, чтобы уйти, оставив их в эту ночь с Хенджином, Сынмин тянется к нему и сжимает его ладонь. — Не уходи. — С тобой останется Хенджин, не бойся, он за тобой присмотрит. — Мне нужно, чтобы вы остались оба. — Нет. Не беспокойся, если хочешь, я принесу для тебя специальный отвар, и ты уснешь. — Либо останьтесь оба, либо отпустите меня, я переночую где-нибудь в другом месте, — тихо, но твердо говорит Сынмин. — И где же? — нервно спрашивает Хенджин. — Да хоть на улице, мне без разницы. Вы же где-то ночуете? Каждый из вас, когда второй остается здесь? Где вы спите в эти ночи? На улице или в чьем-то доме? Вот вместо того, чтобы покидать собственную постель, лучше выгоните меня. — Сынмин, — в голосе Чанбина предупреждение, и Хенджин весь подбирается, будто ощущая его тон на своей шкуре, а Сынмин, не понимая природы этого давления и не испытывая его на себе, фыркает и откидывает одеяло. — Иди сюда, Чанбин. Я серьезно. Не хотите объяснять, что происходит, ладно. Но, либо вы остаетесь, либо я уеду завтра же. Кстати, скорее всего я и дня не проживу в городе, так что надеюсь, вы со мной хорошо попрощаетесь — если я покину пределы поселения, живым вы меня больше не увидите. Чанбин тут же оглушительно рычит и скалится. — Никто тебя не тронет. Никогда. Сынмин хлопает по постели и смотрит на него прямо. Он знает, что рискует и Чанбин может развернуться и молча уйти, и он будет в своем праве. Но тот вдруг ежится, тяжело вздыхает и делает шаг ближе. — Прошу тебя, — молит Сынмин, подаваясь вперед, — мне так холодно без тебя. Без каждого из вас. Иди ко мне, Чанбин. Пожалуйста. И Чанбин сдается, недовольно сопит, но залезает на постель, прижимает Сынмина виском к своему лбу и тихо фыркает, но ничего больше не говорит. — Ты проиграл ему, Чанбин, проиграл щенку, — хихикает с другой стороны Хенджин и начинает ворочаться, устраиваясь поудобнее, — что в целом не слишком-то удивительно. Сынмин тоже наконец ложится, устраивая голову у Хенджина на груди и чувствуя, как сзади к нему прижимается Чанбин. Они снова все обнажены, но сейчас это не будоражит, а скорее просто расслабляет, позволяя почувствовать спокойствие. — Я вам точно не мешаю? — слегка нервно спрашивает Сынмин, вспоминая вдруг разговор, услышанный днем. — Ты не можешь нам мешать, — отчего-то грустно тянет Хенджин и целует его в макушку. — Но вы ведь расскажите мне, что все это значит? Это ведь необычно, да? Или, скорее, ненормально? Так ведь не бывает, и то, что происходит между нами… — Может быть, однажды, — Чанбин мурчит и ерзает и придвигаясь к нему ближе, — но точно не сегодня. Спи, Сынмин-а, денек у тебя сегодня выдался не из легких. — Но Хенджин сказал... я же слышал... лишний... мешаю... И Хенджин вдруг кладет руку ему на шею и чуть царапает когтями следы собственного укуса. Сынмин ахает, его тело прошивает искорками удовольствия, и он тычется Хенджину в грудь, пытается прижаться сильнее, вдыхает его запах и, почти задыхаясь от его терпкости, теряет связь с реальностью, успевая лишь услышать: — Нет, Сынмин, это мы мешаем сами себе, не зная, что делать с тобой и собственными чувствами.

***