Монстры

***

Хенджин толкает его, и Сынмин, не удержавшись и вскрикнув, падает на землю, а Хенджин с каким-то совершенно ребяческим и восторженным звуком, валится на него сверху и клацает зубами совсем рядом с лицом. Он хохочет и сжимает его в руках, и Сынмин, все еще не привыкший к такому к себе отношению, потерянно дергается и пытается Хенджина от себя отстранить. — Эй! — Чанбин подходит к ним и буквально оттаскивает Хенджина в сторону, — перестань. Ты просто играешь, а он на ногах устоять не может. Не забывай, что он не волчонок, а человек. У него нет столько сил. — Но ведь, — Хенджин довольно улыбается и подмигивает отряхивающемуся Сынмину, — это довольно сложно, знаешь ли. Я люблю играть. — Контролируй себя. Если твои игры будут заканчиваться тем, что он через секунду будет лежать на земле, то я запрещу тебе к нему подходить. — А если это будет кровать, м? Хенджин так и сидит на земле, но теперь он становится на колени и опускает задницу на стопы, принимая максимально смиренный вид, а еще вежливо кладет руки на бедра. Сынмин сглатывает, забыв разогнуться и так и застыв в неестественной позе, а Чанбин хмурится и грозит тому пальцем. Сынмин понимает, что Хенджин флиртует. С ним, с Чанбином, со всеми окружающими. В последнее время вся стая как будто слегка на взводе, и количество раз, когда Сынмин видел, что они кидались друг на друга, с визгом и смехом валялись по земле, то оборачиваясь в волков, то снова становясь людьми, превысило все мыслимые пределы. В этом вроде не было злобы, но даже сейчас, когда Хенджин уронил его — держал крепко. Будто и играл, но отпускать не собирался. Хотя до этого его прикосновения были куда более трепетными. Почему-то ответ становится очевиден Сынмину не сразу. Для него это ведь ничего не значит — и далекий волчий вой, и более веселые песни, а еще внезапно зажигательные танцы людей-волков у костра вечером — все это его забавляет и увлекает, но он совершенно не видит причину. А она тяжело висит на небесном своде, круглая и яркая, и как-то ночью, дожидаясь Чанбина из города и Хенджина с вечерней охоты, Сынмин наконец обращает внимание. Луна почти достигла своего пика. И он выбегает на улицу, чтобы рассмотреть получше, как видит чей-то силуэт рядом с домом. — Эй, щеночек, — окликает его проходящий мимо Джисон, — завтра у нас праздник, и днем будет не до того, но вечером приходи ко мне, я кое-что тебе покажу. — Праздник? Что-то покажешь? — Сынмин срывается с места и подбегает к Джисону, хватая его за руку и заглядывая в глаза. Он ниже, но такой крепкий, и сегодня он одет легче, чем обычно, и Сынмин видит длинные поперечные полосы шрамов на его смуглой груди. Это его сестра. Сынмин понимает это сразу и пугается, вздрагивая всем телом и делая шаг назад. — Тише, успокойся, — Джисон улыбается мягко, устало. — Прогресс небольшой, но есть, так что я думаю, пора бы тебя уже позвать. — Но, если завтра полнолуние, а вы все такие взбудораженные, разве завтра не будет хуже, чем обычно? Сынмин не понимает, почему практически пытается отказаться, но ему вдруг чертовски страшно от осознания, что именно его завтра ждет. — Ты ведь в курсе, что мы обращаемся в волков по собственной воле, а не только в полнолуние, — фыркает Джисон и мягко высвобождает свою руку, — мы радуемся полной луне, но дело не в ней, а в нас самих. Мы сами придаем этому значение, связываем с ней важные даты. Щенкам дают имена в полнолуние, ты знал? Можно дать в любой другой день, но это дань традиции. Так что завтра, когда все будут немного не в себе от празднества, я отвлеку тебя немного от всеобщего сумасшествия. Приходи, Сынмин. Мы будем тебя ждать. Джисон делает от него пару шагов назад, и Сынмин видит, как за его спиной появляется Чанбин. Он раздувает крылья носа, вдыхая ночной запах, и косится на Джисона как будто… с подозрением? — Что-то случилось? — спрашивает он ниже, резче, чем обычно. Сынмин удивлен его реакции, ведь ему казалось, что Чанбин дружен со всеми членами стаи. А Хенджин так вообще с Джисоном на общих посиделках неразлучен. — Завтра ночью я заберу Сынмина, — отвечает тот вполне спокойно. — Но… — Так будет лучше. Ты ведь знаешь. Джисон качает головой и уходит, не позволяя разгореться спору, а Сынмин недоуменно смотрит ему вслед. — Он ведь хочет, чтобы я увиделся с родными, не так ли? Тогда почему ты против? И почему он такой мрачный? Да и ты тоже. Чанбин поворачивается к нему и тяжело вздыхает, вдруг подходя совсем близко и прижимая его к себе. — Что случилось, Чанбин? Что это все значит? Сынмин устал задавать этот вопрос и устал держать все в себе. Ему показалось, что они станут ближе и станет легче, но, к сожалению, теперь он просто сгорает в агонии своих желаний, которые после одинокой прогулки по лесу, решил признавать хотя бы перед самим собой. А еще он точно знает, что Чанбин и Хенджин пара, и теперь это не просто знание, теперь он видит их. Как они касаются друг друга, как ищут способ уединиться, как они смотрят и как меняются их голоса и интонации. Сынмин и раньше знал, но сейчас они совершенно перестали скрываться, и то, что он видит перед собой, внезапно ранит так больно, что он не может дышать. Они принадлежат друг другу. Но не ему. А он каждую ночь засыпает между ними. Снова. Ведь они перестали уходить по одному. — Завтра особый день, — выдыхает ему в шею Чанбин. Он такой сильный, он взрослый, но он ниже и Сынмин, не чувствуя в этом совершенно никакого превосходства, чуть задирает голову вверх, обнажая шею, и Чанбин тут же касается губами его кадыка, прослеживает языком вздувшуюся пульсирующую вену. — Почему мне надо уйти? Почему именно на ночь? — Сынмин шепчет, едва слышно, бессильно, но прекрасно знает, что Чанбин его слышит. Сынмин будто чувствует, что Чанбин слышит его всегда, как бы далеко он ни был и как бы тихо не говорил. — Это традиция, Сынмин. Мне очень жаль. — И ты хочешь, чтобы я ушел? Правда хочешь? — Нет, но… Сынмин опускает голову, заглядывая Чанбину в глаза, а тот, как и всегда, смотрит с жадностью, дышит открытым ртом и сжимает его руками до боли, впиваясь ногтями в кожу. Он близко, так близко. — Можно мне остаться? Я хочу остаться с вами. — Ты не понимаешь. — Кажется, понимаю. — Нет, не понимаешь. — Какого хрена, Чанбин? — Сынмин не знает, что в нем играет, его молодость, глупость, неопытность, необходимость идти на поводу у своих желаний из-за все тех же молодости и глупости, но он хватает Чанбина за загривок и тянет к себе, впечатываясь в него губами. А потом слышит треск позади себя и счастливый вопль: — Чанбин-а! Мы поймали такого здоровенного оленя, это же просто… Хенджин осекается, а Сынмин отступает в сторону и прячет глаза, не смея смотреть на Хенджина. Он не должен был этого делать. Не должен был так поступать. Он совсем юный глупый мальчишка, который возомнил, что может играть чужими чувствами, что может требовать и брать чужое без спроса. — Что произошло? — тихо спрашивает Хенджин, и голос его звучит болезненно и горько. Сынмин закусывает губу и прикрывает глаза, сжимая кулаки. Он не имеет права на Чанбина. И Хенджин ему его точно не отдаст. И сам к нему не подойдет. Все, что происходит, все эти намеки, жадные взгляды — ему просто кажутся. Просто кажутся. Он придумал себе то, чего нет. Они греют его в своей постели как щенка, ребенка, боясь, что он до смерти замерзнет холодной осенней ночью. Вот и весь ответ. Они не влюблены в него и не хотят его, они просто… Хенджин вдруг охает и морщится, сжимая виски, а Чанбин со свистом вдыхает воздух. Будто им обоим резко становится больно. — Пойдемте в дом, — твердо говорит Чанбин, — ты тоже, Сынмин-а. Даже не вздумай сбежать. Если я тебе прикажу, ты тоже не сможешь ослушаться, просто поверь мне. — Он что, поцеловал тебя? — слишком громко шепчет на ухо Чанбину Хенджин, и Сынмин слышит его, не хочет слышать, но все равно слышит. Это разрушает, но он ничего не может поделать с тем, что живет в их маленьком доме, где нет ни единого угла, чтобы можно было спрятаться и побыть одному. — Может, я и эту ночь проведу с Джисоном? — неуверенно спрашивает Сынмин. Он впервые поднимает на них взгляд и видит огромные, словно блюдца, глаза Хенджина. И оскал Чанбина. — Нет, ты остаешься здесь. Без вопросов и разговоров. Ты никуда не уйдешь. Сынмин видит, как Хенджин медленно поворачивает голову к Чанбину и… улыбается? Эта ночь кажется ему странной, потому что они позволяют ему вновь отползти в угол, замотаться в одеяло, отделиться от них, не прикасаться. Но сами они переплетают руки, прижимаются близко-близко, и Сынмин следит за ними, натянув одеяло почти до носа, жадно впитывает, как Хенджин, мурлыкнув, обвивается вокруг Чанбина и сладко вздыхает. Он гладит Чанбина по обнаженной груди и гудит, и этот мерный звук отвлекает Сынмина, он промаргивается, пытается следить дальше, но с каждым поглаживанием, с каждым новым тягучим полувздохом-полустоном Чанбина, его глаза наливаются тяжестью, и он засыпает, теряя с ними связь.

***

— Эй! Давай быстрее, волчара неповоротливый! Оборотни орут, хохочут и танцуют, и все это посреди белого дня, и Сынмин ходит среди них с открытым ртом и недоумевает от происходящего. Вчера он уснул в подавленном настроении и думал, что утром их ждет серьезный разговор, но утром Чанбин с Хенджином буквально вытряхнули его с постели, чуть ли не на руках отнесли к источнику, искупали, заставляя Сынмина краснеть и пищать оттого, как были откровенны их прикосновения, а потом вернули домой, наказали одеться понаряднее и ускакали в гущу событий. И сейчас все вокруг напоминает ярмарку — волки расхаживают везде, раздают угощения, чокаются большими кружками и пьют какую-то горячую настойку. Сынмин попробовал и закашлялся, понимая, что градус у нее немаленький. — Это алкоголь? — спросил он у первого попавшегося ему под руку оборотня. Тот хихикнул и ткнул его когтистым пальцем щеку. — Нет, щеночек, это специальный отвар. На травах. Никакой химии. Все натуральное. Пей побольше и к обеду не сможешь стоять на ногах. Он расхохотался и ушел прочь, а Сынмин продолжил с волнением разглядывать окружающих. Это его первое полнолуние среди волков. Когда он пришел к ним, луна убывала и долгие недели здесь царило спокойствие и тишина. Лишь тихие песни у ночного костра, рассказы старших о былых днях, да охота — нарушали здешний покой. Но сейчас все бурлило красками, пестрело одеждой, и оборотни пели во всю глотку, танцевали там, где вздумается, обнимались, толкались и порыкивали друг на друга в притворном гневе. Спустя около часа скитаний между ними к Сынмину присоединился Чанбин. Он принес ему зажаренное мясо на палочках и бульон в высокой деревянной кружке. — Отвара уже поди напился? Молодец, ни в чем себе не отказывай, — хохотнул он, — только поешь хорошо. И не отказывайся от того, что предлагают. Это невежливо. — Если я не буду отказываться, к вечеру превращусь в шар, — с набитым ртом проговорил Сынмин, жуя угощение. Мясо было зажарено на костре до хрустящей корочки и было таким необыкновенно вкусным. — Это Хенджин готовил. А до этого сам же и поймал. У меня еще есть дела, но я не мог не поделиться с тобой, Сынмин-а. Чанбин потрепал его по голове, кивнул нескольким проходящим мимо волкам, ухмыльнулся и позволил одному из них боднуть себя в плечо. — Иди уже куда шел, Уен-а, — фыркнул Чанбин и отвесил ему смачный шлепок по заднице. А потом повернулся к Сынмину и серьезно проговорил, — главное правило, Сынмин, — ни с кем в игры не лезь. Они волки, помни об этом, пожалуйста, и если у них хватит ума позвать тебя с собой, сразу напоминай им, что ты человек и что я им их глупую волчью башку откушу, если они тебя случайно уронят или поранят. Никто специально вредить тебе не станет, но сегодня никто тут мозгами пользоваться не будет, так что будь аккуратнее, пожалуйста. — Чанбин, — тихо проговорил Сынмин, ловя уже желающего уйти волка, — насчет вчерашнего. Понимаешь, я… — Все в порядке. Можешь не объяснять. Ты думаешь, что я не понимаю твоих чувств, но поверь, я знаю о них все. — Это вряд ли. Чанбин фыркнул, и поднес вдруг его пальцы к своим губам и медленно поцеловал, прикрывая глаза. Они стоят посреди импровизированной площади, на глазах у всех, и Чанбин делает такое. Сынмин хочет дернуться и вырвать руку, чтобы не привлекать внимание, чтобы не спровоцировать слухи и обсуждения, но не может даже пошевелиться. — Сегодня особый день, Сынмин-а. А то, что было вчера ночью — что ж, я знал, что так будет однажды, просто запрещал себе в это верить. Но я думаю, мы еще поговорим. Найдем слова, чтобы объяснить. Чанбин дает ему это обещание и уходит, а Сынмин остается стоять совершенно один, потерянный и не знающий, куда себя деть. Его сердце стучит так заполошно, буквально желает выломать ребра. Он боится и жаждет того, что может произойти дальше. Он не знает, как себя вести, и думает лишь о том, что у него нет опыта. Вообще никакого. Он не знает, что делать в постели с мужчиной, но и как о чувствах своих говорить тоже не знает. Он даже не знает, что именно чувствует. Сынмин касается пылающих щек, причитая и бурча себе под нос, когда к нему подлетает одна из молодых волчиц и отвлекает его, настойчиво дергая за рукав. — Эй, щенок, на, выпей. Тебе, наверное, холодно. Хочешь, подарю тебе самую красивую шкуру? Я сама сшила из нее замечательную шубку. — Но я… разве я могу это принять? — Сынмин теряется, но от предложенной кружки не отказывается. Жидкость обжигает гортань, и Сынмин выдыхает густой пар, чувствуя, как дышать становится чуть легче. — Конечно, можешь. Ты обязан! В такой праздник мы заботимся о ближних и проявляем к ним знаки внимания, — девчонка тащит его за собой, подходит к одному из выставленных столов и берет длинную шубу из иссиня-черного меха, — держи, это тебе. Ты сильно мерзнешь, и тебе она как нельзя кстати. Ты можешь носить ее сам или можешь подарить своей сестре. В ее первое полнолуние, которое она запомнит. Ты вряд ли сможешь сшить для нее такую красоту, но раз я могу, то я постаралась для вас обоих. Девчонка улыбается, гордясь собой, а Сынмин касается мягкой шерстки, гладит ее и чувствует, как по телу бегут мурашки. Они и правда заботятся друг о друге. Он не слышал о конфликтах, не видел ссор и драк. Будто они чувствовали то, что было на сердце и в голове друг у друга, и жили, стараясь поддерживать вокруг себя мир. И эта шубка, восхитительная, мягкая и теплая, как символ того, что его сестра уже часть стаи и уже принята остальными — они будут о ней заботиться, даже если Сынмина не будет рядом. — Примерь, ну! Вы с ней одного роста и комплекции. Ты тонкий, как девчонка, но красивый и высокий. Сынмин краснеет от ее слов, смущенно отводя взгляд. Размышлять о своей внешности всерьез ему почти не приходилось. У него было слишком много других проблем в жизни, чтобы думать о том, достаточно ли он красив в глазах остальных. Но здесь в волчьей стае, среди тех, кто внешне выглядит крепкими и сильными, если его внешность считывается привлекательной… — Черный тебе к лицу, — улыбается волчица и скалится, демонстрируя длинные опасные клыки, — интересно, если бы ты был волком, какого цвета была бы твоя шерсть, м? Твоя сестра черная, ты знаешь? Как наш вожак. — Спасибо, — Сынмин благодарит ее и аккуратно складывает подарок обратно на стол, — я заберу ее вечером, ладно? Не хочу сейчас испачкать или испортить. — Конечно. Кстати, сейчас мужчины будут соревноваться. Хочешь посмотреть? Пошли скорее. Она тянет его за собой, и Сынмин позволяет, идет следом и окунается в веселье разгоряченных вопящих волков. Они сражаются друг с другом, меняют обличие, демонстрируют мускулы и картинно воют и рычат, пытаясь заглушить друг друга. Они представляют публике свою силу, и Сынмин знает — показывают себя волчицам. Мало кто из тех, у кого уже есть пара, участвует в играх и соревнованиях. Чаще всего это одинокие волки, которые хотят найти себе кого-то. — Развлекаешься? — мурчит Хенджин, появляясь сзади, — как тебе мясо? Было вкусно? Сынмин улыбается ему и встает как можно ближе, греясь в его тепле. Сегодня Хенджин сбрил волосы, успевшие отрасти, и вновь щеголяет коротким колючим светлым ежиком. А еще его уши и пальцы блистают серебром, и Хенджин, поймав его взгляд, смеется. — Украшения вещь бесполезная. Сейчас я постою полчаса, и кто-то позовет меня в гущу событий, и я обернусь и все растеряю. — И тебе не жалко украшений? — Здесь все общее. Завтра, когда придем в себя, найдем все, что слетело с разгоряченных волков. Но сегодня я хотел побыть красивым. Хотя бы немного. Хенджин смеется и приобнимает его, указывая на разных волков и рассказывая кто из них кто, кто чей родственник и чего хочет сегодня получить. Время переваливает далеко за полдень, а они продолжают пить, вкусно кушать и смотреть за неугомонными волками. К соревнованиям подключаются волчицы, и Сынмин все чаще слышит визг и скулеж, и видит, как крупные волки отступают под рычание более изящных. — Наши волчицы злые, — улыбается Хенджин. В его глазах плещется гордость за свою стаю, — они не просто хранительницы очага, не только матери щенкам. Они разорвут любого. Они сильные. Их с детства обучают сражаться, охотиться и убивать. Так что смотри внимательно, Сынмин-а. Всему этому мы научим и твою сестру. — Это так красиво, — выдыхает Сынмин, наслаждаясь чужой ловкостью и скоростью. Он знает, что это просто игры, что никто не относится к этому серьезно, что никто не станет никому вредить, но это все равно выглядит завораживающе. Здесь бой похож на настоящий бой. — Знаешь, иногда я жалею, что мне нет нужды участвовать в подобных игрищах и демонстрировать свою силу, — мечтательно выдыхает Хенджин, — я не хочу перетягивать внимание на себя и давать ложных обещаний. Но повалять кого-то в грязи иногда так хочется… Хенджин подпрыгивает и свистит рыжей волчице с ярко-зелеными глазами, а потом вдруг срывается с места, скидывая на ходу одежду и кольца с серьгами. И появившийся вдруг огромный белый волк кажется таким ярким пятном среди остальных, но он издает не рев, а какие-то слишком милые тихие звуки, и остальные обращают на него внимание, подходят ближе, но не рычат, а обнюхивают и, пихая в бок, будто бы призывают уйти и не мешать. — Интересно, сколько все же Хенджину лет, — бормочет себе под нос Сынмин, — на взрослого он совершенно не похож. — А давайте устроим соревнование! — вдруг рявкает кто-то звучным голосом, и Сынмин орет и хлопает вместе с остальными, прежде чем понимает — это Чанбин. — У нас тут все соревнование, Бин-и, — фыркает ему из толпы зрителей один из старейшин, — и ты-то куда полез? Хочешь внеплановую битву за право зваться вожаком устроить? — Как можно? В такой день — кто дерется по-настоящему? Нет, конечно, просто ради забавы и небольшого приза. А победителю достается очень сладкий приз. — И каков приз? — молодой волк, тот, которому Чанбин сказал не шалить утром, подходит ближе и тоже начинает раздеваться. — Да, действительно, что это за приз такой? — смеется Хенджин, оборачиваясь обратно в человека, — а то вдруг я тоже захочу поучаствовать. — А вот он, — Чанбин указывает на Сынмина, — давай, Сынмин-а, иди вон туда, поближе к кромке леса и началу лесной тропы. Мы подождем. Кто первый доберется до него — забирает его себе. — В смысле себе? — Хенджин поворачивается к Чанбину и смотрит с возмущением, — в смысле себе, Чанбин? Сынмин не дожидается конца этой стычки и бегом бежит к началу лесной тропы. Он еще успевает услышать, как низко и опасно Чанбин отвечает Хенджину: — Что такое, чаги-я? Доберешься до него первым — делай с ним, что захочешь. Вообще все. Я не стану запрещать или останавливать. Ответ Хенджина тонет в волчьем вое и воплях восторженных зрителей. Сынмин знает, что ничего дурного ему не сделают и, вероятно, если победит тот же Уен, то ему просто придется пить с ним до следующего полнолуния и слушать его веселые истории. Или вычесывать его шерсть после очередных гулянок по лесу. Сынмин знает, что большинству волков он не нужен — ими просто движет азарт и желание победить и продемонстрировать свои силы и умения, но также Сынмин знает, что среди остальных есть два его волка — и вот они чего-то определенно от него хотят. И не позволяя себе задуматься, чем это все может закончиться, Сынмин бежит и бежит, останавливаясь у кромки леса, замирая и разворачиваясь назад. Среди пестроты волчьих шкур слишком отчетливо, словно вспышка, мелькает белый волк и мрачным пятном темнеет черный. Они самые приметные в стае, и они заметно больше остальных. Кто-то свистит, и вся свора срывается с места, и Сынмин, замерев на месте, завороженно смотрит, как они бегут, толкаются, как оборачиваются на ходу то людьми, то зверьми, сносят друг друга с ног, рычат и откидывают в сторону. В этом буйстве рыка и шерсти Сынмин следит только за белым и черным пятнами. Они виляют, то вырываются вперед, то отстают, и Сынмин, затаив дыхание, ждет и пытается понять, кому же он желает этой победы больше — Чанбину или Хенджину. Он не успевает решить, когда они возникают прямо перед ним, огромные и зловещие, и чужой голос — низкий хриплый рявкает: «хватайся за меня». Черный волк врезается в белого, отбрасывая того в сторону, и подставляет Сынмину бок, и тот и правда хватается за шерсть, забирается на него сверху и прижимается всем телом, понимая вдруг — Чанбин стремительно бежит в лес, унося его в чащу, подальше от поселения, чужих глаз и Хенджина.

***