Монстры

***

Чанбин уносит его все дальше и дальше, бежит так быстро, что деревья превращаются в одну сплошную неразличимую стену. Сынмин держится за него со всей силой, но почему-то в глубине души знает, что не упадет, что Чанбин его не потеряет и не уронит. Сынмин не понимает, зачем Чанбин несется так, будто спасается от погони — Сынмин словно чувствует, что за ними в лес никто не побежал. — Эй, Бин, — шепчет Сынмин, вжимаясь лицом в его шерсть, чувствуя, как вибрируют от напряжения чужие мышцы, — остановись, хватит. Никто за нами не гонится. И Чанбин действительно останавливается, прямо посреди непроходимой чащи, куда Сынмин еще ни разу сам не забредал. Чанбин оборачивается в человека, и Сынмин улыбается ему, тихо выдыхая: — Ты выиграл. Победил в этом соревновании, да? Чанбин кивает и молчит, но смотрит так, что у Сынмина сердце заходится в горле. Сынмин вообще не знает, зачем Чанбин все это устроил. Происходящее казалось шуткой, но сейчас одного взгляда на Чанбина достаточно, чтобы понять, что весельем здесь и не пахнет. Чанбин надвигается на него, толкает назад, прижимает к дереву и целует. Сынмин задыхается от изумления, от чужого жара и жадности, а потом дрожит, когда чувствует, что Чанбин оглаживает его, властно, открыто, будто впервые напрямую признавая, что Сынмину не кажется, что Чанбин и правда этого хочет. И Чанбин стаскивает с него шубу, отбрасывая ее в сторону, задирает его толстовку, гладя руками его живот и как-то надрывно полурыча-полувоя. Он целует крепко, вторгается языком, изучает, а потом прикусывает губы и бодает Сынмина лбом в плечо. — Бин… — Сегодня ты мой. Не знаю, есть ли смысл этому сопротивляться, но я больше не буду. Точно не сегодня. Ты поцеловал меня, Сынмин, и я… знаю, что ты этого хочешь. На самом деле, я всегда это знал. Чанбин тянет вниз его штаны, подцепляет белье, обнажая его член, и Сынмин пытается прикрыться, скулит и стонет, а еще, не выдержав, спрашивает то, что мучало его все это время: — Нет, ты же… Я не могу так, Чанбин, я не могу. А как же Хенджин? — Ну, он проиграл, — смеется Чанбин и целует его снова, влажно вылизывая его губы, а потом спускаясь к шее, как делал уже много раз, — но поверь, если бы выиграл он, то сделал бы то же самое. — Но ведь… Чанбин сжимает зубы на его ключице, не сильно, просто обозначая движение, а Сынмина выгибает в его руках, и он сладостно стонет, особенно когда Чанбин проталкивает бедро между его ног, позволяя о себя потереться. Мысли о другом вылетают из его головы, потому что все его существо заполняет радость и предвкушение, он не может поверить и одновременно ликует оттого, что Чанбин наконец его касается. Чанбин полностью обнажен и это так удобно — Сынмин тоже бездумно касается его в ответ, прикрыв от наслаждения глаза, прощупывает каждый сантиметр его тела. Он выучил Чанбина наизусть, глазами, а теперь ему предстоит познать его своей кожей, и Сынмина потряхивает от этих ощущений, от осознания, от удовольствия, от одной мысли, что наконец-то Чанбин с ним. Ветки позади вдруг трещат, выдавая чужое присутствие, и Сынмин испуганно выглядывает из-за Чанбина, и правда замечая там волка. Темно-серого. Чанбин поворачивается, разглядывает его, фыркает и гудит, а тот забавно тявкает в ответ, разворачивается и как будто бы весело убегает прочь. — Почему он… — обалдело спрашивает Сынмин. — Он знает, что ты мой, не посмел бы лезть. Просто он слишком любопытный. Не отвлекайся на него, Сынмин, лучше посмотри на меня. Сынмин и правда смотрит ему в глаза, наблюдает, как Чанбин длинным, даже на вид шершавым языком облизывает собственную ладонь и спускается ею вниз, обхватывая его член и сжимая в кулаке. Он ласкает его, глядя прямо в глаза, будто бы пьет его ощущения, касается губами губ, ловя тяжелые вздохи и высокие стоны. Сынмин же лишь обнимает его и прижимает к себе, толкаясь в его кулак, и Чанбин вдруг рычит, оглушительно, совершенно по-звериному, и целует его шею, жадно, зло, оставляет засосы, а потом и вовсе роняет на землю. — Подожди, подожди, что ты делаешь, Чанбин? — пораженно шепчет Сынмин, когда Чанбин, сверкая глазами, вылизывает его грудь и живот и спускается все ниже. — Ты мой, — говорит Чанбин, и эта фраза резонирует у Сынмина в голове, будто бы ее произнесли тысячи голосов. «Мой, мой, мой, мой», — слышит Сынмин, даже когда Чанбин молчит, когда вылизывает его влажным шершавым языком. Сынмину кажется, что он слышит чужие хаотичные разрозненные мысли, но вместо того, чтобы погрузиться в них и попытаться разобрать, он выныривает на свет и приподнимается, разглядывая, как Чанбин скользит губами и языком по его лобку, отодвигает бедро в сторону и легко прикусывает складку кожи. Сынмин видит, как собственный член дергается и истекает смазкой, и вязкая капля медленно стекает ему на живот, и Чанбин, буквально урча, тут же слизывает и ее тоже. — Ты хочешь этого? — едва спрашивает Чанбин сквозь зубы, словно вмиг лишился возможности пользоваться человеческой речью. Сынмин кивает ему, отчаянно, быстро-быстро, а потом хмурится в неверии, когда Чанбин приоткрывает рот и позволяет его члену скользнуть внутрь. И Сынмин задыхается от медленных тягучих движений, от жара и узости чужого горла. Сынмин думает о том, что Чанбин явно знает, что делает, он умеет дарить удовольствие так, он наверняка делал это не раз, но эти мысли не вызывают ревности. Они лишь заставляют содрогнуться в предвкушении, просто на секунду позволяя задуматься, что еще его может ждать с Чанбином. И Сынмин стонет, открыто, громко, толкается в чужой рот, не сдерживается, не хочет молчать. Он хочет, чтобы Чанбин знал, как ему хорошо, как он этого хотел, как мечтал оказаться рядом с ним, под ним. Чанбин хватает его руку, на секунду переплетает их пальцы, а потом кладет на свою голову. Сынмин раздумывает спросить, чего тот хочет, но будто бы чувствует — Чанбин хочет, чтобы он сжал кулак, чтобы держал крепко, чтобы двигался сам — резко, быстро, на грани, заставая задыхаться и захлебываться. И Сынмин делает это для него, толкается в его горло, стонет еще громче и отчаяннее, сжимает волосы в кулаке, наверняка до боли, и, не выдержав всех этих эмоций и ощущений, очень быстро кончает, вскрикивая и замирая на секунду, а потом бессильно падая на холодную землю. — Сладкий, какой же ты сладкий, — рычит Чанбин, облизываясь и скользя языком по его члену. Он поднимает на Сынмина взгляд, и его глаза сияют, и лицо искажается, делаясь совсем уж животным, — черт возьми, как же я тебя хочу. Сынмин едва может дышать, но хочет сказать Чанбину, что он тоже этого хочет, хочет предложить себя, позволить, отдаться. И он прикрывает глаза, делая глубокий вдох, решаясь, и вскрикивает, когда вдруг на него наваливается огромная масса шерсти. Чанбин обращается в волка и просто ложится на него сверху, тяжело загнанно дыша и поскуливая. — Что с тобой? Почему ты прекратил? Почему обернулся? — Сынмин касается его недоуменно, пытаясь приподняться, — Чанбин, пожалуйста. Я тоже тебя хочу. Почему ты… почему ты не сделаешь это сейчас? Волк не отвечает, лишь тихонечко подвывает и облизывает его лицо мокрым теплым языком. Сынмин не понимает, почему он остановился и что случилось, но на его попытку выбраться Чанбин реагирует странно, придавливает его собой, просто полностью ложится сверху, рискуя раздавить, и скулит, дрожа. Сынмин гладит его по теплому боку и больше не пытается беспокоить. Просто лежит и старается понять и осознать, что сейчас между ними произошло. Что вообще происходит вокруг него. Он знает, что они вместе. Чанбин и Хенджин. Но то, что Чанбин сделал с ним сейчас, буквально украв у остальных из-под носа, унеся с собой в чащу… Что это было? Обыденность, традиция? Что-то, что все волки могут делать с любым понравившимся человеком, несмотря на имеющуюся связь с другими партнерами? Сынмин не понимает, как себя вести, что делать дальше, как говорить с ними обоими. А еще их с Чанбином видели вместе. И не просто вместе — другой волк видел, как Чанбин зажимал его, недвусмысленно касаясь, и теперь наверняка расскажет обо всем увиденном Хенджину. Что сделает с ним Хенджин? Убьет? Растерзает у стаи на глазах? Плюнет в лицо Чанбина и покинет его дом? Или останется рядом, потому что не посмеет перечить своему вожаку? Или развлечения с человеком вовсе не считаются чем-то значимым для волков? — Это измена? Или у вас нет такого понятия? Чанбин, то, что мы сделали, это измена? — отчаянно шепчет Сынмин, поглаживая густую черную шерсть. Волк гудит и все еще дрожит на нем, будто ему больно, будто он тоже не в порядке и никак не может прийти в себя. — Чанбин, что скажет мне Хенджин? Мы ведь все расскажем ему, верно? О таком нельзя молчать, нельзя скрывать и делать вид, что этого не было. Я не хочу так. Тем более, что я хочу… Я знаю, что я всего лишь человек, всего лишь мальчишка, но, кажется, я… я имею в виду, что я жил с вами все это время, и вы были слишком откровенны, и я наблюдал за вами, и я не мог не… Сынмин захлебывается в собственных словах, понимая, как именно он звучит. Получается, он просто оказался падок на двух красивых мужчин? Просто соблазнился их наготой? А если бы они были одеты все это время, реагировал бы он так же? Какова вообще природа его чувств? Сынмин не может объяснить, что с ним происходит, это ведь даже не симпатия и не совсем простое возбуждение молодого парня при виде обнаженного тела. Это нечто более глубокое, необъяснимое, что-то, чему нет названия ни в голове Сынмина, ни в его языке. Будто бы Сынмин знает, что все дело в волках. Все дело в Чанбине с Хенджином, они особенные, и та связь, которая между ними есть, непонятная, непостижимая для людского осознания, как будто она захватывает и Сынмина тоже? Как такое может быть? Сынмин шепчет этот вопрос в пустоту, слыша лишь тяжелое дыхание волка в ответ. Может быть, Чанбин и сам не знает? Чувствует нечто подобное, проигрывает этому желанию, но совершенно не понимает, что с ним происходит. Если бы понимал, он бы, наверное, рассказал? И Сынмин снова, в который раз вспоминает, что он всего лишь человек, и, возможно, просто недостоин волчьих историй. — Может быть, мне лучше уйти? Я ведь и так задержался. Человеку не место среди волков, я это знаю. Чанбин рычит и мотает огромной головой, двигается, придавливая его сильнее, будто боясь, что он сейчас попытается сбежать. — Я так и не увидел свою сестру за все это время, но, может быть, мне лучше пожить в другом месте? Вернуться через полгода или даже лучше через год? Когда все точно устаканится, когда они точно будут в порядке? Я не понимаю, что со мной, Чанбин, и я бы позволил всему этому происходить, но ты и Хенджин… я вас разрушаю, не так ли? Сынмин отчего-то знает, что не получит ответа. Огромный черный волк укрывает его собой, не позволяет встать или даже пошевелиться. — Я боюсь только этого. Что из-за меня что-то случится с вами. С вашими чувствами, с вашей любовью. Я ведь вижу, как вы друг на друга смотрите. И я не понимаю, зачем вам я. Даже ради развлечения? Я, честно говоря, будь я на месте любого из вас, себя бы не выбрал. А вы все ходите и ходите вокруг меня. Почему? Сынмин поглаживает его шерсть, вдыхает знакомый запах и просто смотрит в никуда, даже не пытаясь размышлять о своем будущем. Он не знает, чем закончится сегодняшний день. Не знает, как они вернутся обратно и что скажет им Хенджин. Он не знает, хватит ли у него сил остаться или он наконец возьмет ответственность за свою жизнь и покинет поселение волков. Ему и правда здесь нет места. Он овца без волчьей шкуры. Все знают, кто он, все улыбаются и приветствуют его, но они помнят, что он человек, и ведут себя приветливо только из-за того, что их вожак приказал им. Но ему надо кое в чем признаться Чанбину. Пока не поздно. — Чанбин, — тихо выдыхает Сынмин, зарываясь в теплую шкуру лицом, — Чанбин… Я не знаю, как это случилось, не знаю, что с этим делать и я, честно говоря, даже не могу объяснить природу этих чувств, но, кажется, я… люблю тебя. И знаешь, что самое необъяснимое? К Хенджину я чувствую то же самое. Будто чувства к вам не могут быть разделены. Будто любить вас можно только вдвоем. Наверное, я просто слишком глуп и молод, и еще и неопытен к тому же. Наверное, тебе сейчас смешно. Мне жаль, Чанбин, что из-за меня такое происходит в ваших жизнях. Я свалился на вашу голову со своими проблемами, и теперь разрушаю все вокруг. Мне правда очень жаль. Сынмин продолжает говорить, чувствуя, как по вискам вниз катятся горячие слезы. Он не плакал за все время жизни здесь. Казалось бы, он вообще забыл, что это такое. Он чувствовал себя счастливым рядом с ними, но сейчас, впервые прикоснувшись к Чанбину, впервые испытав, что это значит — быть с ним по-настоящему, а не в своих фантазиях, Сынмин понимает — он не знает, что со всем этим делать дальше.

***

Сынмин бредет вслед за черным волком, тяжело вздыхая и стараясь смотреть под ноги. В сумерках видно плохо, но несмотря на это, он все равно умудряется избегать веток, камней и колючек. Странная способность передвигаться по лесу без травм его удивляет до глубины души. Раньше он таким везучим точно не был. Сынмин шмыгает носом и косится на волка, пытаясь прочитать его настроение. Ему снова кажется, что он буквально чувствует Чанбина — его нервозность, его задумчивость, его странную обреченность и будто желание принять наконец какое-то решение? Сынмину кажется, что он сходит с ума. Не мог же он, прожив чуть больше месяца с волками, научиться мысли читать? Волки вообще могут мысли друг друга читать? Вдруг это что-то вроде объединенного разума стаи. Сынмин трясет головой и фыркает, понимая, что это какая-то ерунда. Но отголоски чужих эмоций и правда щекочут ему темечко, и Сынмин догоняет Чанбина и аккуратно проводит рукой по его холке. Чанбин гудит и поворачивает к нему морду, будто фыркает и слегка толкает его своим боком, играя. Сынмин вспоминает, как он слизывал его слезы волчьим языком еще пару часов назад. И грел своим теплом, все не позволяя подняться. И он отчего-то не хочет обращаться в человека, и Сынмин не понимает причины, и немного раздражается, по сути, разговаривая сам с собой. Когда они выходят к поселению, Сынмин удивленно распахивает глаза, понимая, что все успокоились. Горят несколько костров, столы выставлены в шеренгу, и кто-то играет на гитаре печальную мелодию и сладкий женский голос вторит ей. Никаких воплей, криков и игр. — Чанбин, куда мы сейчас? — тихо спрашивает Сынмин, понимая, что Чанбин не идет к празднеству. Он ведет его домой. Они не доходят всего несколько десятков метров, и перед ними внезапно появляется Хенджин. Он снова весь в кольцах, браслетах, серьгах и намотанной на шею в несколько оборотов серебряной цепочке. Он выглядит невероятно, притягательно красивым. Огни вечерних костров мерцают на его коже, серебрят короткий ежик светлых волос, заставляют серебро вспыхивать, словно раскаленное добела. И его глаза тоже горят ровным ярко-голубым пламенем. — Я тебя ждал, — тихо говорит Хенджин Чанбину, а потом обжигает Сынмина нечитаемым взглядом и снова смотрит на своего вожака. И Чанбин вдруг поднимает голову и громко воет, обращаясь к огромному яркому диску луны, а потом отряхивается, меняется и предстает перед Хенджином человеком. Сынмин стоит позади них и с открытым ртом смотрит, как Хенджин делает Чанбину шаг навстречу, как они обнимают друг друга за затылки, как сталкиваются лбами и замирают так, освещенные лунным светом. Сынмин хочет спросить, что ему сейчас делать и стоит ли уйти или остаться, как кто-то вдруг хватает его за руку и тянет за собой. — Пойдем, Сынмин. Сегодня особая ночь, поэтому я покажу тебе нечто прекрасное, — говорит ему Джисон и уводит его прочь, оставляя Сынмину лишь возможность то и дело оглядываться назад, на двух волков, которые целуют друг друга, освещенные полной луной, а потом… потом падают на траву, и Сынмин с замиранием сердца видит, как переплетаются их тела.

***