Монстры

~.~.~

Джисон уводит Сынмина за собой, и тот понимает, что Чанбин с Хенджином проведут эту ночь вдвоем. Только вдвоем. Что, скорее всего, именно поэтому Джисон настаивал на этом дне для встречи с его сестрой. — Джисон, почему сегодня? Чем сегодня отличается от вчера или от завтра? — все же спрашивает Сынмин, совершенно не желая никуда уходить. Сынмин бредет неохотно, едва волочит ноги, а Джисон оборачивается на него и криво ухмыляется. — Для человека, который живет в стае исключительно ради того, чтобы убедиться, что с его бывшими родственниками все в порядке, ты как-то уж слишком увлечен волками. Но не сестрой и малышом, а двумя мужиками. Удивительно, правда? Я смотрю, ты уже и не особо хочешь их увидеть. — Они не бывшие родственники, — ворчит Сынмин, — Чанбин сказал, что мы навсегда одной крови, даже если они стали оборотнями. — Ну, Чанбин херни не скажет, конечно же, — Джисон фыркает и отпускает его, а Сынмин не смеет остановиться или пойти назад. Он идет следом, несмело косясь на Джисона и пытаясь понять его настроение. В отличие от Чанбина или Хенджина, сейчас он может ориентироваться только на внешние признаки. — Так что сегодня за ночь такая, а, Джисон? — День полной Луны. Что как бы должно быть очевидно. На небо смотрел? Ну-ну. Это большой праздник для волков. Сакральный. Мы поем песни, посвященные Луне, танцуем для нее, жжем костры и прославляем ее на всех языках, которые знаем. И согласно легендам, самые сильные волки рождаются в ночь полной Луны. А также те, кто в такую ночь был зачат. Сынмин хмурится и в ужасе распахивает глаза. — Подожди! Джисон, ты что, хочешь сказать, что у волков забеременеть могут и мужчины? Типа Хенджин сейчас Чанбину наследника должен понести? — А? — Джисон тормозит, и Сынмин с размаху врезается в его спину и, недовольно сопя, потирает ушибленную грудь, — ты чего несешь? Какой еще наследник? У нас вожак выбирается битвой. И, ну конечно же, Хенджин не может ни от кого понести, он же мужчина! — Тогда почему… — Потому что в такой день традиционно пары проводят ночь вместе. Даже если брак заключен между членами разных стай, только ради мирного договора, то супруги свободны от исполнения обязанностей во все ночи, кроме ночи полной Луны. Волки закроют глаза и не осудят, если супруги не будут проявлять друг к другу интереса, но в такую ночь они обязаны ночевать в одном доме, в одной постели. Это если брак заключен по политическим мотивам, без любви. Но если волки любят друг друга, или между ними есть нечто большее… в такую ночь их тянет друг другу так, что они буквально не могут это контролировать. — Что между Чанбином и Хенджином? — прямо спрашивает Сынмин, надеясь услышать наконец внятный ответ. — Связь. Та, что возникает между волками — необъяснимая, крепкая, соединяющая на всю жизнь. — Что-то типа запечатления? — Сынмин старается идти в ногу с Джисоном и заглянуть ему в глаза. Знание о том, что между Чанбином и Хенджином есть связь, его не удивляет, потому что как будто ему это и так было понятно. И они сами это упоминали, и не раз. Но ему хочется знать, что значит эта связь простым человеческим языком. — Вроде того. Это не любовь, не осознанный выбор. Это то, что происходит, когда волки встречаются впервые, чувствуют запах друг друга, заглядывают друг другу в глаза и ощущают — это тот самый волк. Они больше не могут быть с другим, никогда не полюбят, никогда не создадут семью. Говорят, что все волки связаны с Луной священной связью — лунный свет лечит наши раны, показывает дорогу домой, придает сил. Но те, кто запечатлены, связаны не с Луной, а друг с другом. Так принято считать. Они слышат мысли друг друга, понимают без слов, им доступны эмоции, они видят глазами друг друга, ощущают общие и боль, и радость. — И Хенджин не может ослушаться Чанбина, — эхом отзывается Сынмин. — Это он валяет дурака. Может, на самом-то деле. Точнее… если быть совсем точным, они не могут ослушаться друг друга. Между ними невозможен спор, они всегда будут выбирать одну сторону. — Но ты говоришь, что это не любовь. Но как же, ведь они спят друг с другом. Они же не делают это без чувств? Сынмину становится дурно от этого предположения. С другой стороны, он помнит какими глазами они друг на друга смотрели, как касались, как хотели остаться вдвоем. — Они встретились, когда были детьми, Сынмин. И сразу поняли, что с ними случилось и что это значит. Представляешь? Детьми, Сынмин. Тебе семнадцать, но вот если бы ты лет десять назад узнал, что твоя жизнь до самого ее конца принадлежит другому человеку? Тому самому, которого ты впервые увидел вот только что? Что бы ты почувствовал? И спустя годы, твоими чувствами была бы любовь или необходимость? И как бы ты смог их отличить? — Но мне кажется, что они влюблены, — шепчет Сынмин, впервые задумываясь не о себе и не о плотских желаниях, а о чувствах своих волков. Сынмин усмехается, отмечая, что про себя зовет их своими. С чего бы вдруг? — Влюблены, конечно, — фыркает Джисон, — но далеко не всегда такие истории заканчиваются любовью. Особенно когда волки с той самой своей парой встречаются уже во взрослом возрасте. Когда у обоих уже есть семья и дети и чувства к другим. Луна не смотрит, кто это будет, и не спрашивает, рад ли этот волк такому дару. Чанбину и Хенджину вот досталась пара своего пола. Как думаешь, их родители были в восторге, когда узнали? Двое сильных здоровых волков и не принесут в мир щенят. Меня до сих пор забавляет тот факт, что их связь настолько сильна, что они умудрились до расцвета хранить в тайне происходящее, дурача остальных, а потом сбежали лунной ночью в лес, и… Сынмин не может представить их совсем юными, но почему-то эта история заставляет его улыбнуться. Мысль о том, что они остались верны друг другу и своей связи, пронесли ее сквозь года, не позволили себя разлучить, отчего-то будоражит его сознание и заставляет сердце затрепетать. Сынмин не может объяснить, почему, но он так гордится ими. — Их родители ведь живут в другой стае, верно? — Ага. Чтобы не нагнетать обстановку, они решили жить отдельно. В принципе, это не такая уж и редкость, волки часто покидают родительскую стаю, чтобы найти новый дом. Но у этих двоих причина ухода была вполне конкретной. — Ты многое о них знаешь. — Еще бы. Но, честно говоря, предпочел бы знать поменьше и жить поспокойнее. — Но Джисон… мне ведь не кажется, да? Почему я живу с ними? Почему они смотрят на меня так? Почему вся стая волков, все до единого, в том числе, и старейшины и слова не сказали против моего здесь пребывания. Ни единого голоса против! И ни одного вопроса, почему я живу с ними, почему делю с ними постель. — Избавь меня от подробностей, — морщится Джисон, а Сынмин начинает закипать. — Почему, Джисон? Почему из всех живых существ происходящее здесь непонятно только мне? Но ты ведь знаешь, в чем дело, не можешь не знать. Расскажи мне, прошу тебя, я тоже хочу знать. — Нет, не хочешь. И ты волен уйти в любой момент, пока ты этого не знаешь и не понимаешь. Пока груз этих знаний и этой ответственности не давит на твои плечи, заставляя сомневаться и считать себя кому-то должным. Потому что, когда поймешь — никакого выбора у тебя уже не будет. И сколько бы ты ни плакал и ни просил тебя отпустить, никому это не будет интересно. — Сколько можно ходить вокруг да около? Сколько можно говорить загадками, сколько можно… — Значит, так, — тяжело выдыхает Джисон, — у волков есть несколько законов-табу. Вообще правила различаются от стаи к стае, но есть те, которые будут одинаковы на любом конце света, с какими бы волками ты не встретился. Закон первый — ты обязан защищать свою стаю. Не можешь, не хочешь, невыносимо? Никаких склок, драк и ненависти — просто иди в ночь и найди себе иную стаю, в которой твое сердце обретет мир. Неважно, сколько это займет и сколько стай ты сменишь, не останавливайся, пока не найдешь ту самую. Закон второй — волки спят с волками, люди с людьми. Нет, это не то, что ты подумал, это всего лишь закон формы. У каждого волка есть два тела, две формы, две сущности, и каждый раз твой партнер должен быть той же формы, что и ты. Попытаться трахнуть в волчьем теле необратившегося — строжайшее табу. — Кстати, а вот когда мы были в лесу… — перебивает Сынмин, видя, как Джисон злобно раздувает ноздри, видимо понимая, о чем идет речь, — там мы с Чанбином… ну... и он вдруг совершенно внезапно обратился в волка. Прямо посреди… это к этому закону какое-то отношение имеет? — Да, — скрипнул зубами Джисон, — этот идиот видимо понял, что член в штанах он не удержит, и чтобы твое тощее тельце не пострадало от неуемной волчьей любви — обратился в звериную форму, прекрасно зная, что так он тебя тронуть не сможет. Как бы сильно ни хотел. — То есть, он все-таки хотел меня… — Сынмин задыхается от осознания. Он-то думал, что Чанбин не хотел разговаривать, пожалел о случившемся, испугался, разозлился, или все что угодно другое, но он… хотел той самой близости и просто пощадил его, понимая, что Сынмин к такому просто не готов. Сынмина покрывает холодный пот, стоит ему только представить, как разгоряченный заведенный Чанбин срывает с него остатки одежды, рычит, кусает до крови и утыкает носом в землю, не слушая воплей и мольбы… От этого действительно становится страшно, потому что Сынмин как-то успел позабыть, что они, по сути, звери, и что они намного, намного его старше и сильнее. Вряд ли Чанбину приходится нежничать с Хенджином. Вряд ли приходится спрашивать и уговаривать. — Не отвлекайся, — щелкнул пальцами Джисон, — потом в своих влажных фантазиях поплаваешь, а сейчас сосредоточься на том, что я говорю, раз уж ты так хотел знать. Третий закон — мы не обращаем людей без крайней необходимости. Здоровых и тех, кому не угрожает опасность — не обращаем вовсе. Стать волком — это не в магазин за пивом сходить. Это сложно, больно и долго. И это необратимо, так что мы не обращаем людей по первому чиху. И четвертое — мы не рассказываем людям о волчьих законах. — Не понял, — хмурится Сынмин, — ты же прям сейчас мне целую лекцию как раз о ваших законах прочел. — Речь идет не о всех законах, а только о тех, которые напрямую могут повлиять на человека, который попал в ситуацию, регулируемую этими законами. — Ты о моем случае? — Да. Пока ты не знаешь, что происходит, ты не можешь на это повлиять. И, что самое главное, это почти не влияет на тебя. Не спорь со мной, тебе только кажется, ты чувствуешь все иначе и что ты особенный. На самом деле, прямо сейчас для тебя все предельно просто. Ты человек. Все, законченная мысль. Живи по-человечьи, переживай за сестру, бойся ее мужа, возвращайся к людям, живи долго и счастливо. Ты — хозяин своей жизни. А знание волчьих законов это изменит. Поэтому, когда происходит вот такая ситуация, как сейчас, когда в стаю попадает человек, которому кажется, что между ним и волком есть нечто особенное, никто никогда ему ничего не объясняет. Это табу. И Джисон идет вперед, будто не он сейчас выдал то, от чего у Сынмина вскипел мозг и заломило виски. И он бежит следом, почти не видя дороги, настигает Джисона и просто не может сдержать своего гнева. — Да что происходит вообще? — рявкает Сынмин, совершенно выходя из себя, хватая Джисона за руку и сжимая ее со всей силой. Тот оборачивается удивленно, а потом тяжело вздыхает. — Мы пришли. Не ори так, иначе здешние обитатели будут очень взбудоражены, что с поправкой на полную луну, вовсе не играет нам на руку. Джисон отпирает массивный замок старым ключом и впускает Сынмина в довольно большую одноэтажную постройку. В эту часть поселения ему запрещено было ходить, потому что здесь, и Сынмин это знал, обучают обращенных. — Сейчас тут четверо, — тихо говорит Джисон, — молодой парень, взрослый мужчина и твои родные. С твоей сестрой сложнее всего, из-за обострившегося материнского инстинкта она сходит с ума, а просто так отдать ей ребенка опасно — шею свернет и не поймет, что сделала. Вот и получается замкнутый круг — без него реабилитация происходит тяжело, но и отдавать его ей в руки нельзя. — Но надежда хоть какая-то есть? — затаив дыхание, спрашивает Сынмин, разом забывая про все остальные переживания. В длинном коридоре горят тусклые лампы и в одном из его ответвлений Сынмин видит огромное помещение, отделенное решеткой. На окнах тоже решетки, и оттуда, как ни иронично, на пол и стены льется лунный свет. — Ну конечно. Просто это все так медленно, — отвечает ему Джисон, тихо следуя рядом. — Мужчин привели позднее, но они уже почти адекватные. Пару недель и можно выпускать знакомиться со стаей. С твоей сестрой это затянется еще на пару месяцев. Не меньше. Ну так что, на кого первого хочешь посмотреть? На нее или на малыша? — На сестру, — почти не задумываясь, выдыхает Сынмин. Он идет за Джисоном на ватных ногах, понимая, что он совершенно не готов. Он мечтал об этом, ждал этого, постоянно спрашивал, доставал всех, но сейчас, в паре шагов от результата принятых им решений, Сынмин чувствует почти животный страх. — Не трясись ты так, — вздыхает Джисон, — тебе ничего не грозит. Я рядом, да и не собираюсь ее выпускать в любом случае. — Я боюсь не того, что она может мне сделать. Я боюсь того, что она может мне сказать, — едва хрипит Сынмин и хватается Джисона, понимая, что буквально не может идти. — Расслабься. Жизнь превыше всего, каждый волк это знает. А она теперь одна из нас. Они заворачивают за угол, и Сынмин замирает на месте, понимая, что за решеткой, растянувшейся во всю стену, на полу в огромной пятне лунного света спиной к ним сидит обнаженная женщина с длинными темными волосами. Лунный свет серебрит ее кожу, делая ее в полумраке белоснежной. Сияющей. Она смотрит на закрытое решетками окно, наблюдает за луной, как будто бы безмятежно, спокойно, и совершенно не обращает внимание на пришедших. Сынмин шарит взглядом по ее «комнате», видит шкафы, кровать, часть помещения, отделенное шторкой. И все. — Это похоже на тюрьму, — едва слышно болезненно говорит Сынмин. — А ты как хотел? Они сильные и безумные. Они ломают и сгрызают все подряд, так что обставлять здесь все со вкусом бесполезно. Все равно они это уничтожат. И конкретно она заперта, потому что стремится сбежать, а норов у нее очень непростой. Пока что. У нее есть одежда, и обычно она ее все-таки надевает, хоть естественно забывает снять перед обращением и все рвет. Весь сегодняшний день она провела в волчьем обличии. Но сейчас она, видимо, захотела насладиться Луной человеческими глазами. — И что мне… что мне делать? — Позови ее. Сынмин сглатывает и приближается к решетке, кладя руки на стальные прутья. Он смотрит на свою сестру, несомненно живую, без единого шрама и царапины на теле. Чанбин пообещал, что все следы прошлой жизни заживут на ней, исчезнут, и сейчас Сынмин может убедиться в том, что он не соврал. — Дауль, — хрипит он, но она даже не дергается, — Дауль! Прошу тебя, посмотри на меня, это я, твой брат! Женщина молчит и продолжает взирать на луну. Сынмин хочет спросить у Джисона, в порядке ли у нее со слухом, но останавливает себя. Конечно же, все в порядке. Она просто не хочет его видеть. Джисон вдруг издает какой-то звук, похожий на рычание, но из-за человеческой гортани он звучит довольно забавно. И она вдруг отвечает ему тем же манером, ведет плечом, а потом отбрасывает длинные волосы назад. — Давай, Дауль, не упрямься. Твой братец сейчас сознание потеряет от страха. Тебе всего лишь надо поздороваться с ним. И она вдруг встает с места, грациозно, изящно, поворачивается к ним лицом, сверкая взглядом. Сынмин смущенно отводит собственный взгляд в сторону, не желая смотреть на ее наготу, а она делает пару шагов вперед, молча, бесшумно, а потом… — Где мой ребенок?! — орет она нечеловеческим голосом, за секунду оказываясь возле прутьев и вцепляясь в них пальцами с явно звериными когтями, — Где? Ребенок? Мой? Где? Она выплевывает слова один за одним, и Сынмин все же смотрит ей в лицо и не видит там и тени узнавания. А потом замечает, как черты ее искажаются, как волосы срастаются с кожей, превращаясь в мех, как ее тело выгибает, ломает и она медленно, странно, не так, как привычные ему оборотни, превращается в волка. Огромного, черного и рычащего так зло, что Сынмин с воплем ужаса отскакивает в сторону. — Джисон-и, ты зачем раздраконил нашу красотку на ночь глядя, а? — к ним подходит еще один оборотень, работающий здесь и дружелюбно кивает, — привет, Сынмин-а. Как тебе, а? Потрясающе, не правда ли? Она самый большой оборотень из обращенных, которых я видел. Ты должен гордиться своей сестрой. — Но…. Она же… — Мелочи! Пару месяцев и в себя придет. А ты как хотел, вся изломленная была, бедняжка. Ну ничего, все шрамы заживают и душевные тоже. Иди, Джисон-и, покажи ему волчонка. Я тут сам разберусь. Джисон хватает его за руку и тянет за собой длинными коридорами все дальше и дальше от этого рыка и приводит к вполне обычной двери, открывает ее своим ключом и впускает внутрь. Сынмин замирает, разглядывая вполне себе приличную детскую комнату. Здесь тоже видны следы разрушений, но не так явно, и здесь на полу мягкий ковер, есть игрушки и какие-то развивающие игры, на стене плакат с персонажами популярного мультфильма, а на потолке горят звездочки и большой полумесяц. — Эй, малыш, прости, что пришлось разбудить. К тебе гость. Помнишь, я тебе обещал, что он придет? Сынмин едва дышит, когда маленькое тельце крутится на кровати, отбрасывает одеяло и сонно смотрит на них такими живыми сверкающими глазами. Он трет их, моргает и таращится на Сынмина, и тому кажется, что тоже не узнает, но он вдруг подскакивает на месте и бежит к Сынмину, обвиваясь вокруг его ног. Сынмин вскрикивает от внезапной боли, а Джисон хватает мальчишку за шкирку и в мгновение оттаскивает к себе. — Эй, щенок, что я тебе говорил? Сынмина сильно хватать нельзя! К нему нужно прикасаться ласково, осторожно. Почти невесомо. Ты помнишь? Мальчишка кивает, а потом снова во все глаза таращится на Сынмина. — Енхек, ты меня помнишь? — болезненно спрашивает Сынмин, — ты помнишь меня и маму? — Конечно я помню, — гудит тот и, отпущенный Джисоном, снова идет к нему и аккуратно касается маленькими пальчиками, — конечно, я все помню, дядя Сынмин. Я так по тебе скучал! Теперь ты будешь почаще приходить? И мы ведь теперь сможем навестить маму?

______..__.__..______

Сынмин снова идет за Джисоном, едва перебирая ногами. Он плачет. Тихо, беззвучно, стараясь не беспокоить Джисона своими эмоциями. Эта встреча вытянула из него все силы, буквально вынула душу. Енхек его помнил, а вот сестра нисколько. И Джисон говорит, что это нормально. Что ребенок долго плакал, бился в истерике, но все же смог успокоиться, шел на контакт и совсем недавно начал вспоминать. А еще он пока не мог обращаться волка и, скорее всего, не сможет до начала полового созревания, так что он в принципе не так опасен, как взрослые обращенные. Но выпускать его оттуда нельзя, иначе его мать сойдет с ума и ее восстановление продлится куда дольше. — Я потом спросил у старейшин, писал волкам из других стай, — бубнит Джисон, звуча явно расстроено, — мне сказали, что ребенка надо было совсем в другом месте держать, чтобы она его с самого начала не почувствовала. Так бы восстановление прошло быстрее. А теперь что? Он в порядке, его бы уже можно было стае отдать, но, если мы его оттуда переселим, и она почувствует, что его больше нет… она нам там все разнесет. И еще придушит кого со злобы. Так что ему придется пожить там. — Но я могу его теперь навещать? — Сынмин утирает слезы и старается дышать ровно. — Еще пару пробных раз, а потом хоть каждый день. Самая главная опасность для тебя — он все еще не контролирует силу и может причинить вред. Поэтому без надзора вас двоих оставлять нельзя. Но он узнал тебя, его память почти полностью восстановлена. Но он, к счастью, совсем не помнит, что делал с ним его отец, да и вряд ли вообще вспомнит. Так что… это не будет ударом и нервным срывом не грозит. Сынмин тяжело вдыхает, думая, что это грозит нервным срывом ему. — Может быть, его можно было ей хотя бы показывать? Издалека? — Пока она на свое имя нормально не отзывается — лучше не надо. Да и… у нее инстинкт, она чутьем чувствует, что он ее, но вот малыш… зачем ему видеть мать в таком состоянии? Нет, мы подождем еще. Особенно теперь, когда ты будешь рядом, он намного легче примет это ожидание. — А что вы ему говорите? Ну про то, почему он живет взаперти, что с его мамой? Вы ведь его в лес не водите? — Водим, конечно, — пожимает плечами Джисон. — Ему там нравится, он в восторге. И мы сказали ему правду, Сынмин. Что его мама и он стали оборотнями. Что она теперь умеет обращаться в волка, но пока это не контролирует. А он еще не умеет, но через несколько лет обязательно сможет. И мы сами обращаемся при нем, конечно же. — И он вас не боится? — пораженно спрашивает Сынмин. — Нет. А с чего бы? Он любит волков, — Джисон фыркает, ероша волосы, — он один из нас, Сынмин, и он должен знать, кто он такой. Он должен понимать, что у него теперь новая семья. У него есть стая, в которой любой умрет, защищая его. А не забьет до смерти его и его мать. Джисон кривится от отвращения, и Сынмин усмехается, понимая, что хоть ему все и улыбаются, но волки на самом деле очень невысокого мнения о людях. — Он еще совсем малыш. Для него это потрясение. — Потрясение — это переломанные кости от родного отца в три года. А сейчас он думает, что они с матерью стали супергероями, и ему надо немного подождать, и он увидит маму и все в его жизни будет хорошо. — Но что вы ему сказали про отца? — Что он умер. — Но он ведь не умер! — Но умрет, если близко сюда подойдет, — вдруг жестко отвечает Джисон, — Сынмин, пойми, Чанбин говорит с тобой ласково и старается тебя не травмировать, и кто я такой, чтобы лезть в дела вожака. Ты — его ноша, не моя. Но просто чтобы ты понимал — Чанбин, если увидит этого горе-папашу, шею ему свернет в два счета и спрашивать не станет. А потом, конечно же, приползет к тебе в ноги, будет мурчать, успокаивать и гладить по коленке. Он сделает все, чтобы ты не волновался, а Хенджин, в целях эмоциональной поддержки, конечно же, даст потрогать себя за самые упругие места, и они оба будут петь для тебя сладкие песни, чтобы ты жил без потрясений. Но на мой взгляд, тебе надо было сразу сказать — стая не позволит отцу щенка жить, если тот сюда придет. Мы за ним не охотимся целенаправленно, но окажется близко — убьем без вопросов. Каждый из нас. — Это дикость. Людей должны судить по закону. — О правда, что ли? А по какому людскому закону он их убивал, Сынмин? Разве у вас так можно? Надоела жена и ребенок — забить их до смерти и несите новых. Часто ваши так делают, м? Сынмин идет молча и громко сопит, пытаясь понять, как он к этому всему относится. Страх и переживания за судьбу родных и за свою собственную будущую жизнь вытеснили из его сердца всю злость. Последнее, чего сейчас он хочет — это месть. А волки, получается, и правда могут убить обидчиков своих соплеменников. — Разве ты не хотел бы его убить, а Сынмин? — спрашивает вдруг Джисон, — за то, что он сделал, за то, какое решение заставил тебя принять? — Да, но… — Но ты не волк, — жестко припечатывает Джисон. — И ты и правда должен идти в суд, что-то доказывать, ждать, а потом смотреть, как его приятели договариваются с судьями, чтобы его признали невиновным. Это твоя человеческая судьба. — А будь у меня судьба волка? Что бы было тогда? — Ты мог бы прийти и перегрызть ему горло. Или просто задушить. А еще оставить записку на подушке — с любовью, Сынмин, монг-монг. И ничего бы тебе за это не было, потому что ты бы мстил за своих. — Не уверен, что во мне это есть. Вся эта злость. — Поищи получше. Уверен, что-то да найдется. Иначе с чего бы… Джисон осекается и тяжело вздыхает. — Сегодня поспишь у меня. Голые объятия я тебе не обещаю, но если станет холодно, то пожалуйста. У нас это и правда способ согреться в холод. Просто предупреждаю заранее. — Мне совсем нельзя вернуться в тот дом? — тихо спрашивает Сынмин, чувствуя вдруг, как тянет внутри. Он хочет домой, к Чанбину и Хенджину, и даже если они сейчас заняты только друг другом… Сынмин все понимает, но все равно хочет к ним. Хотя бы смотреть. Хотя бы просто быть рядом. Спать на их крыльце. Прикоснуться, если позволят. Он дрожит от этих мыслей и бессильно сжимает кулак. Надо было попросить. Надо было умолять их позволить ему остаться. Он бы мог… сделать им хорошо. Как-нибудь. Целовать, ласкать, сделать то, что Чанбин сделал для него. Сынмин краснеет под ехидные смешки Джисона, и чтобы перевести тему, невпопад спрашивает: — А они едят как животные или как люди? — А, это… С этим самая большая сложность, — тут же теряет веселый настрой Джисон, — Обращенные не хотят есть сырое мясо в волчьем обличии. А им надо это делать, иначе они начинают чувствовать голод и в человеческом теле. Голод, который невозможно утолить. С ребенком проще, у него еще нет волчьей формы, а вот сестра твоя… очень долгая голодовка закончилась безобразным звериным пиршеством в лесу. Потом очень ее долго тошнило в человеческом обличии, и она вообще не могла есть. Это самые обычные проблемы, на самом деле, но мне всегда жаль, что им приходится через такое проходить. — А для тех, кто родился волком? Когда они впервые обращаются, будучи волками, они без проблем могут охотиться и съедать свою добычу? Или проблемы те же самые? Как было у тебя? — Я не родился волком, — пожимает плечами Джисон, — я был обращен. Я был подростком, так что… я собрал комбо из проблем. Детский, по сути, мозг, гормоны, начало полового созревания, растущее тело и болезненная трансформация в волка. Непринятие себя, голодовка, агрессия и прочие радости жизни. Меня выхаживали долго. И я очень сильно за это благодарен. — Поэтому ты помогаешь остальным, — шепчет Сынмин пораженно. — Да. Я очень сильно благодарен за жизнь, которую мне подарили. И для меня честь — помогать другим волкам как можно более комфортно пережить этот тяжелый период. Я знаю, как это трудно, и поэтому я всегда стараюсь сделать так, чтобы им было максимально комфортно. С твоими родными все будет в порядке. Я обещаю. — Спасибо тебе. Я, наверное, ни разу не говорил… — Да миллион раз ты это говорил, — отмахивается Джисон, — только дело в том, что я это делаю от чистого сердца и я помогу им в любом случае. Так что можешь так часто соловьем мне не петь. — Но разве благодарность не приятна? — Твоя? Ну как тебе сказать…. Вот когда Дауль, будучи адекватной сильной и свободной волчицей, подойдет ко мне и скажет, что она мне благодарна, то да, я буду очень рад и горд и за себя. И за нее. — Ты вообще людей не любишь, да? — Не особо. Я, знаешь ли, в стаю попал не от хорошей жизни. Да никто сюда от хорошей жизни не попадает. Правило третье, ты помнишь? А вообще в стаю два пути — быть счастливо рожденным в семье волков, или быть изувеченным людьми и оставленным умирать где-то рядом с волчьим домом. — Не все люди такие. — Конечно нет, но я не обязан их любить. Я не покидал поселение ни разу после того, как стал частью этой стаи. Если мне надо проветриться, то я иду в лес. И знаешь, все, что я получаю от людей — это изломленные обращенные, которых я долго и методично выхаживаю. Да, я не люблю людей, Сынмин. — Наверное, тебе чертовски тяжело терпеть меня, — Сынмин тяжело вздыхает, — тем более пускать в свой дом. Может тогда отпустишь меня, да я пойду в дом вожака? Посплю хоть на крыльце, обещаю, я не стану им мешать. — Я не это имел в виду, Сынмин. Ты — это другое. — Я человек, если ты вдруг забыл. И меня до смерти не забили, так что, получается, что верить мне не стоит. — Не говори глупостей. Ты другое дело совершенно по иным причинам. Не потому, что я тебе сильно сопереживаю, нет. У меня есть другие причины относиться к тебе иначе. — Какие же? — Как минимум, потому что ты… проблема Чанбина. — А что такого в Чанбине? Помимо того, что он твой вожак? Между вами как будто тоже есть какая-то связь. — Не говори глупостей, — Джисона передергивает и он фыркает и смотрит на Сынмина с возмущением. — Но он часто идет к тебе. Хенджин тоже вокруг тебя вьется. Вы близки. Иногда мне кажется, что ближе, чем остальные. — Потому что мы из одной стаи, — вдруг со вздохом говорит Джисон. — Я это знаю, но… — Нет, ты не понял. Я сказал, что Чанбин с Хенджином сбежали из родительской стаи, и это правда, но их родительская стая — та самая, в которой меня спасли. Я тоже рос там же, где и они. Меня обратил один из старейшин той стаи. Я видел, как они росли, Чанбин и Хенджин. Далеко отсюда. А когда они приняли решение уйти — отец Чанбина попросил меня отправиться следом за ними. — Что? Значит, вы знакомы с детства? — спрашивает Сынмин, удивленно таращась на Джисона, — а сколько вам всем лет, кстати? — Я был подростком, когда попал в стаю, так что нет, не с детства. Но мы и правда знакомы очень давно. Когда я пришел в себя, когда окреп и освоился, я решил помогать обращенным. Решил, что именно этому хочу посвятить свою новую жизнь. Чанбин был совсем малышом. А потом в стаю вернулся отец Хенджина, и они познакомились… не помню уже, видел ли я их первую встречу? Джисон прикрывает глаза, будто силясь вспомнить. — Я много думал об этом. Было ли заметно то, что между ними происходит с самого начала? В любом случае, я был молодым неопытным волком, так что тогда моих знаний и интуиции было просто недостаточно, чтобы это понять. Я дружил с ними обоими. Наша разница в возрасте была слишком невелика, а потом, как ты знаешь, она у волков и вовсе перестает быть заметна. А потом, когда об их связи узнали все, и они решили покинуть стаю, родители Чанбина просили меня о том, чтобы я последовал за ним, был рядом, помогал. Я знал их тайну, знал какие отношения между ними, и несмотря на то, что их родители были не в восторге от всего этого, все же они хотели, чтобы в новой стае с ними был хоть один знакомый близкий человек. И я подчинился, отправился за беглыми оборотнями и остался жить в стае, которую они выбрали своим домом. — Но ты тоже от этого не в восторге, да? Поэтому ты такой колючий? — понимающе кивает Сынмин. Джисон косится на него скривившись, а потом раздраженно подкатывает глаза и шлепает его по плечу. — Мне было все равно. Только их родителей печалила эта их связь. По понятным причинам. Для остальных волков она священна. Так что не было у них никогда никаких проблем с принятием их пары. И не могло быть. А я просто хотел помогать тем, кого Луна привела к волкам, чтобы подарить новую жизнь. Там или здесь — мне без разницы, где это делать. Но я был должен родительской стае Чанбина за то, что они спасли мою собственную жизнь, так что я остался кем-то вроде… их с Хенджином компаньона. И я поддерживаю связь с родителями их обоих, рассказываю, как у них дела, сообщаю новости. И вероятно, если они снова решат сменить место жительства — мой путь следовать за ними и дальше. — А Чанбин знает, что ты общаешься с его родителями? А Хенджин? — осторожно спросил Сынмин, — и все же, сколько вам всем лет? А в той стае были случаи, когда волки вот так странно привязывались к людям? А как… — Хватит, Сынмин, — обрывает его Джисон, — хватит. То, что я тебе сейчас рассказал, не является какой-то тайной, но на этом достаточно. Сколько бы ты ни задавал вопросов — это не мое бремя тебе это все рассказывать. У тебя есть Чанбин и Хенджин, их и пытай. Но! Не сегодня. Сегодня спишь у меня.

______..__.__..______

Сынмин вздрагивает и просыпается от какого-то шума. Он сонно трет глаза и испуганно таращится на похрапывающего Джисона. Тот развалился в кресле — у него здесь в целом мебели больше, чем в доме Чанбина и Хенджина, но зато куда больше и беспорядка, — и уснул в уж очень неудобной, на вкус Сынмина, позе. Но в кровать он идти отказался, выдал Сынмину несколько одеял, а сам решительно уселся спать отдельно. И сейчас Сынмин таращится на него понимая, что источник шума вовсе не Джисон. Кто-то за дверью скребется и рычит, и Сынмин отчего-то пугается и слезает с постели, кидаясь к Джисону и тормоша его за плечо. — Эй, проснись, там кто-то есть! — Сынмин старается шептать, но в голосе проскальзывают истеричные нотки. А вдруг это его сестра пришла за ним? Мстить? — Ну чего ты меня трясешь? Это Хенджин, — Джисон сонно причмокивает и пытается устроиться поудобнее, — вот же ж неугомонный. Эй! Чего приперся? Завтра его заберешь, а сейчас проваливай! — Хенджин? Там Хенджин? — Сынмин мигом оборачивается на запертую дверь и пытливо всматривается в нее, пытаясь представить снаружи белого волка, — ты уверен? — Естественно, мы ж по запаху друг друга отличаем, — фыркает Джисон и все же поднимается, всласть потягиваясь, — конкретно сейчас Хенджин пахнет проблемами, которые я ему устрою. Три часа ночи! Ты рехнулся? Джисон распахивает дверь, и осторожно выглядывающий из-за его плеча Сынмин и правда видит на пороге белого волка. — Чего тебе? — недовольно фыркает Джисон, — иди отсюда. Волк ворчит и мотает огромной мордой, а потом грузно садится на задницу и, не мигая, смотрит прямо Сынмину в глаза. — Ну и как это понимать? Эй, я же не Чанбин, я твои мысли читать не умею! Особенно когда ты в волчьей шкуре. Скажи нормально, чего пришел? Волк слегка порыкивает, перебирает лапами, вспахивая когтями землю, а потом тоскливо скулит и пытается двинуться вперед, прямо к Сынмину. — Ну хватит! Все с ним в порядке, завтра заберешь. Но Хенджин не успокаивается, встает на ноги, подходит ближе и отталкивает собой Джисона, пытаясь прикоснуться к пятящемуся обратно в дом Сынмину. Волк скулит все надрывнее и трясет головой, фыркает, рычит и вздыхает одновременно, лезет вперед, несмотря на протесты Джисона, и Сынмин понимает — он зовет его за собой. — Ты хочешь, чтобы я пошел с тобой? Вернулся домой? Белый волк медленно моргает и наконец отходит назад и оборачивается на него, будто ждет, когда же Сынмин пойдет следом. — Ты серьезно? Ну не мучайте пацана, пусть поспит нормально, зачем вы ему сдались, что вы с ним делать будете, а? У вас же мозгов сегодня на двоих ноль целых, ты даже вон в человека нормально обратиться не можешь! Джисон продолжает ругаться, а Сынмин молча смотрит волку-Хенджину в глаза. Он слышит его зов, ощущает его кожей. Хенджин хочет, чтобы он ушел с ним, и, несмотря на протесты Джисона, Сынмин очень хочет ему подчиниться. Он не знает, что его ждет, и о каких таких мучениях распинается Джисон, но Сынмин делает шаг вперед, покидает границы дома, переступает вперед и выходит в ночь следом за белым волком. Он успевает сделать всего лишь несколько шагов, прежде чем Джисон хватает его за плечо, пытаясь удержать. И волк вдруг оглушительно рычит и скалится, обнажая огромные клыки. «Он мой, мой», — слышится-чудится Сынмину в чужом рыке. Будто бы пока он не сделал этот шаг, Хенджин не смел его заставлять и был вынужден слушать Джисона, а теперь, когда он сам пошел навстречу, Хенджин будто получил на него все права. — Я пойду с ним, — извиняющимся тоном шепчет Сынмин, стесняясь смотреть Джисону в глаза, — в конце концов, тебя ведь это не удивит, правда? Вы ведь все давно знаете, все, что с нами тремя происходит, верно? В любом случае, я и правда хочу пойти. Хотел с самого начала, так что… спасибо за моих родных, Джисон, и за ночлег. Надеюсь, завтра увидимся и я смогу навестить Енхека вместе с тобой. Сынмин идет следом за волком и пытается проникнуть в его сознание, подсмотреть еще мыслей. У него не выходит, поэтому он нагоняет Хенджина и устало спрашивает: — Что у тебя на сердце, Хенджин? Что ты чувствуешь? Ты ведь знаешь, что произошло, да? Между мной и Чанбином? Почему ты не обращаешься в человека, почему не говоришь со мной? Волк продолжает идти молча, лишь слегка гудит, и Сынмин теряется окончательно. — Ты меня ненавидишь, да? За то, что я сделал? За то, что был с Чанбином? Ты ведь знаешь, да? Ты не можешь не знать. И волк вдруг фыркает, останавливается, поворачивается к Сынмину и внезапно лижет его пальцы, заставляя Сынмина вздрогнуть, а потом и вовсе напрашивается на поглаживания. Сынмин касается мягкой густой шерсти, и волк довольно гудит и щурит глаза, издает смешные высокие звуки, а потом виляет хвостом и чуть ли не вприпрыжку бежит вперед. Сынмин не может не улыбаться, глядя на него. Он очаровательный, и Сынмину искренне не хочется причинять ему боль. Они приходят к знакомому дому, и Сынмин открывает перед волком дверь, и тот заходит внутрь, отряхивается и ложится прямо на пол и смотрит на Сынмина выжидающе. Хенджин так и остается волком, и сколько Сынмин не стоит на пороге и не ждет, что тот наконец обернется, Хенджин остается непреклонен. Только сворачивается калачиком, кладет морду на лапы и призывно глядит на Сынмина, будто ожидает, что тот ляжет рядом. И тот раздумывает пару секунд, а потом сбрасывает всю одежду, хватает с кровати одеяло, бросает его на пол рядом с белым волком и ложится сам, зарывается в теплую шесть, позволяя Хенджину согревать себя. А через несколько минут Сынмин вздрагивает, снова слыша шум и распахивает глаза, видя, как в дом заходит черный волк. Он молчит, не издает ни звука, просто ложится рядом и обвивается вокруг них с Хенджином. — Я рад остаться этой ночью с вами, — шепчет Сынмин, касаясь их обоих, поглаживая и вслушиваясь в довольное низкое мурчание, — с вами обоими. Знаете, иногда мне кажется, что я хочу остаться с вами навсегда.

~.~.~