Монстры

***

Утром Сынмин просыпается на кровати в объятиях Хенджина. Человека Хенджина. — А где Чанбин? — спрашивает Сынмин слегка разочарованно. Он надеялся наконец поговорить обо всем с ними обоими. — Чанбин с другими волками уехал в город по делам, щеночек, — сонно улыбается Хенджин и потягивается, заставляя мышцы своего тела красиво перекатываться под кожей, — он вернется попозже, а пока я тут за главного. Буду следить за порядком. Хенджин хихикает, зевает во весь рот и потягивается снова. Он расслаблен и доволен и смотрит на Сынмина глазами-полумесяцами. Сынмин назвал бы такой взгляд влюбленным, если бы так на него смотрел любой другой человек. Но Хенджин… Сынмин вздрагивает, вспоминая все, что случилось вчера. Игра волков, лес и близость с Чанбином, встреча с сестрой, откровения Джисона и наконец оба волка, прижимающиеся к нему ночью, греющие его и не желающие отпускать. Они не позволили ему провести ночь полнолуния в чужом доме. Забрали себе. В конечном итоге, они ведь и правда забрали его себе. Но они оставались волками, а с поправкой на те знания, которые любезно предоставил ему Джисон… Сынмин хватает Хенджина за руку и возбужденно восклицает: — Послушай, насчет вчерашнего… — А, точно, завтрак! Уже, правда, время скорее обеденное, но какая разница, да? Сейчас нас вкусно накормят! Хенджин подпрыгивает с кровати, хватает жалкий набор вещей, который обычно на себя надевает, и с улыбкой разглядывая свое отражение в небольшом зеркале на стене, кивает Сынмину: — Давай, Сынмин-а, не тормози. Ты должен быть вкусно накормлен и доволен своей жизнью, иначе, когда Чанбин приедет, он меня отругает. Мы же этого не допустим, верно? Он подмигивает, шлепает поднявшегося с постели Сынмина по заднице и хохоча выметается вон, оставляя Сынмина в прострации таращиться в стену. Что-то явно изменилось в настроении Хенджина, не то чтобы он раньше его не касался, но сейчас он кажется слишком игривым? Откровенно флиртующим? Но единственное, что никак не желает меняться — это то, что волк совершенно не собирается ему ничего объяснять. Снова. — Хенджин, пожалуйста, поговори со мной, — просит его Сынмин, догоняя на улице и, посомневавшись секунду, переплетая их пальцы, — хотя бы скажи, что со мной будет? Джисон вчера многое мне рассказал. Еще больше, правда, он отказался мне рассказывать, но самое главное — он сказал, что вы связаны луной. Но я ведь… Чанбин твой, верно? А я, получается, пытался его отнять? Тем более в такой важный для вас день, в который я, по идее, и дышать в вашу сторону не мог. — Ты не можешь отнять то, что принадлежит мне, — фыркает Хенджин и мягко касается его волос, поглаживая свободной рукой, — единственное, что ты в силах у меня отнять — себя. Вчера ты сказал, что хотел бы остаться с нами. Я все слышал. И, знаешь, мне эта идея очень нравится. — Но кто я для вас? Хенджин, серьезно! Кто я для вас? — Это нельзя объяснить словами. Люди… не могут этого ни понять, ни почувствовать. К сожалению. — Но я переспал с Чанбином! — рявкает Сынмин, не выдерживая и хватая Хенджина, останавливая и резко разворачивая к себе. Он все понял про волчьи законы, но эта ситуация кажется ему какой-то немыслимой. Что значит, его волки связаны друг с другом, а он на неясных основаниях может их лапать. А они его. Или он как раз и не может их трогать по собственной инициативе, а они его — очень даже? Как он вообще должен с ними коммуницировать, если не понимает, что ему можно, а что нельзя. Это-то ему хоть кто-то должен пояснить. — Ты слышишь меня! — Сынмин повышает голос и старается смотреть на улыбающегося Хенджина гневно, — Я прикоснулся к тому, на кого не имел права. За твоей спиной! Хенджин, ты понимаешь, что я… — Но ты ведь хотел этого? — с прищуром спрашивает Хенджин и вдруг… Он наклоняется и оставляет на губах Сынмина короткий целомудренный поцелуй. Слишком быстро, чтобы что-то можно было понять, но слишком уж явно, чтобы можно было решить, что Сынмину это показалось. — Я… хотел, да… но… — Сынмин тут же теряется, глядя на Хенджина пораженно, а тот улыбается, внезапно грустно и мягко, и касается пальцами его губ, а потом подбородка в этом уже ставшем привычном жесте. — Чанбин запретил мне рассказывать, ты же знаешь. — Ваши законы дурацкие. — Не говори так, щенок, это невежливо. — Но это правда. Джисон меня вчера своими нравоучениями полночи мучал. А я просто хочу знать, кто я для вас? Что я могу? Что мне разрешено чувствовать? — Самое печальное в том, что даже если мы расскажем — ты не поверишь. Когда человек, видящий призраков, объясняет другому человеку, который их не видит, что призраки существуют, что чувствуют они оба в такой момент? Один разочарование из-за того, что ему не верят, а второй недоумение из-за того, что его пытаются заставить поверить в сказку. — Я поверю любому вашему слову. — Веры мало. Это надо ощутить. А ты не можешь. — Потому что я человек, а не волк? Хенджин кивает и грустно улыбается, касается его ладоней, переплетает пальцы, смотрит неотрывно, и у Сынмина сердце от этого взгляда заходится в бешеном ритме. — В первую ночь, когда ты появился на пороге бара, Чанбин попробовал твою кровь на вкус, чтобы быстрее найти твоих родных. Он сделал бы это с любым другим человеком, но, когда он ощутил тебя, он кое-что понял. И поэтому приказал мне остаться рядом с тобой, охранять — вот этого он бы никогда не сделал, он взял бы меня с собой. Я очень удивился, но, конечно же, подчинился, а потом понял — ему нужно было проверить, почувствую ли я рядом с тобой то же самое, что и он. — И ты… Сынмин вспоминает, как огромный, тогда еще пугающий его, белый волк зализывал раны на его груди, урча и ведя себя до крайности странно. Любовно. Сейчас же там, где оцарапал его Чанбин, остались лишь светлые шрамы. — Почувствовал. — Что это такое, Хенджин? — Связь. Как между волками, только с человеком. Не спрашивай меня, как такое возможно, я понятия не имею, но я тебя чувствую. И Чанбин тоже. А ты, будучи человеком, даже представить не можешь, что с нами творится, когда ты рядом. — Но мне кажется, я тоже вас чувствую, — пораженно шепчет Сынмин, придвигаясь чуть ближе, — Хенджин, клянусь, мне иногда кажется, что я различаю ваши мысли! Хенджин вдруг снисходительно фыркает, отворачивается и медленно идет вперед. — Быть может, не стану тебя переубеждать. Но это все равно даже и близко не то, что происходит с нами — с нашими сердцами, головами, телами. И мы до сих пор не знаем, дело ли в нас обоих, или в ком-то одном — а второму отголосками эти чувства передаются по нашей собственной связи. Чанбин в любом случае увидел и почувствовал тебя первым, так что это вроде как… право на тебя поперед меня. — Чего? — Сынмин недоуменно шагает следом и дергает Хенджина за пушистую шубу, — право? Что это значит? — Вот видишь, — хихикает Хенджин беззлобно, — я же говорю, что ты не понимаешь. Это надо прочувствовать нутром. Словами такое не объяснить, потому что на словах это даже мне странным кажется. — Но разве вас самих не должно было это напугать? Связь с человеком? — Меня напугало. А Чанбина… я думаю, что его это ошеломило. Но он привык решать проблемы, и только потом страдать. Так что он сказал, что ты идешь с нами и будешь жить с нами, и уже тогда стало ясно, что спорить с ним бесполезно. Он забрал тебя в волчье поселение, потому что ты был с нами связан. Ты был предназначен нам Луной, и… А потом он понял, какими проблемами нам это грозит, и начал пытаться ограничить наши м… взаимодействия. Но ты видел, чем это обернулось, да? Да и что тут поделаешь теперь? Мы бессильны перед этой связью, Сынмин. Мы ее боимся, и мы ее же боготворим. Мы не можем ее оспорить, не можем от нее отвернуться. Можем только пытаться терпеть и стоять в стороне, но… — Чанбин не стерпел, — кивает Сынмин, вспоминая, как Чанбин внезапно объявил о конкурсе на его персону. — Он утащил меня в лес, уже понимая, что не остановится, да? Боже мой, значит все это время, буквально с первого дня, единственное, чего вы хотели… — Ага, — кивает Хенджин, и со стороны кажется, что для него это так легко и очевидно. Какое-то время они просто стоят молча, и Сынмин отчего-то с трудом может это принять. Он и правда думал, что оба его волка пришли к обоюдному мнению коситься на него плотоядно не сразу. И хотя он помнил заигрывания Хенджина, помнил, как провел с ними первую ночь, все равно ему казалось, что какие-то особенные чувства и желания у волков так же, как и у него, возникли не сразу. А они, получается, с первого дня, почти с первых минут их встречи знали, чем это все в итоге закончится? — Возможно, ты и правда предназначен только ему, — вдруг продолжает Хенджин, склоняя голову на бок и с прищуром смотрит вперед, — и я бы запротестовал, будь ты взрослым мужчиной, но когда я на тебя посмотрел… Щенок еще совсем, волосы в разные стороны топорщатся, руки-ноги дрожат, в глазах ужас… И глаза, кстати, необыкновенные, как у настоящего щенка. Я может и хотел было возразить, но понял — не смогу. Тебя хотелось оставить себе. Облизать, согреть. Сам не знаю… сейчас я уже привык к тебе, а тогда и мое сердце заходилось бешенным ритмом у горла, просто когда ты рядом стоял. И когда ты впервые остался с нами и между нами уснул… Не знаю, Сынмин, может, ты и правда связан с нами обоими. По крайней мере, тогда эти ощущения казались яркими, полными. Как в первый раз, когда я встретил Чанбина. Это было так чертовски давно. Я никогда не думал, что мне суждено пережить это вновь. Сынмин едва может переварить его слова. И несмотря на то, что все это было как будто ожидаемо, и это по крупицам можно было собрать и понять из поведения волков, Сынмин все равно едва может это осознать. Связь. Такая же, как между Чанбином и Хенджином, только у них обоих с ним. Или у кого-то одного из них. От этой мысли становится так больно и тоскливо, что Сынмин трясет головой прямо как пес, и чтобы хоть немного отвлечься, спрашивает у Хенджина: — Джисон мне немного рассказал про вас. Что вы встретились в детстве. Но как другие волки принимают это? Вы ведь… мужчины. То есть он сказал, что эта связь священна, но ваши родители… — Другие воспринимают спокойно. Мы не вымираем, у нас много мелких волчат, много молодых волков. С нами все в порядке, а значит, наша связь не может быть порицаема. Если бы мы были на грани выживания — да, мы взяли себе волчиц, чтобы продолжить род, чтобы выжить, оставить свое семя, но сейчас этого не требуется. А значит, мы можем быть свободными. Каждый из нас может любить, кого хочет. Не только мы с Чанбином — любой волк стаи. — Взять волчиц, — Сынмин запнулся, — но Джисон ведь сказал, что вы бы не смогли смотреть на других. — Смотреть и не нужно, — фыркнул Хенджин и вдруг поежился, и по его лицу прошла волна, будто он едва удержал трансформацию и чуть не превратился в зверя, — нужно просто оставить волка в волчьем чреве. Или в человеческом — так даже проще, ведь волчья суть бунтует против других волков, и на людей почти не реагирует. — Человеческие женщины могут от вас забеременеть? — пораженно прошептал Сынмин. — Могут, еще как. — И тогда рождаются оборотни? — Оборотни рождаются в ста процентах таких случаев. Либо же наши волчицы уходят в город и возвращаются с пузом. Иногда… бывают времена, когда стаи тают на глазах — новых щенят нет, взрослые волки гибнут от рук людей или уходят, чтобы найти себе место получше. Такого давно не было, сейчас мы живем в шатком, но мире с людьми, но вот раньше — такое бывало часто. И мы не можем пополнять стаи только за счет обращенных — они не всегда фертильны, либо могут стать родителями спустя много-много лет жизни в стае. Иногда этого времени просто нет. Да и не можем мы обращать просто так. Нельзя. Табу. — Все это звучит так печально. Как будто проклятие. — Ну, так и есть. В нашем мире явно живет магия. Не та, с помощью которой можно зажечь огонь или левитировать предметы, вовсе нет. Но Луна иногда бывает к нам неблагосклонна и перестает освещать наш путь в темном лесу. И мы плутаем, забытые и покинутые, и умираем в одиночестве, не найдя своих. Они доходят до большого дома, того, где расположена большая кухня и склад, и Хенджин приветливо машет молодой рыжей волчице с раскосыми глазами. — Сейчас с нами все в порядке, Сынмин. Сейчас все в порядке. И наличие связи между волками — это что-то типа благословения. Луна благосклонна к нам, поэтому вручает такой бесценный дар. И остальные волки, даже если им это и не нравится, никогда не посмеют перечить. Луна не смотрит, кого связывает, она не видит наших тел, не знает, мужчины мы или женщины. Потому что все, что для нее важно — наша волчья душа, а наши с Чанбином души… — две части одного целого. Ну или… Хенджин кидает на него острый взгляд, и Сынмин вдруг ежится, чувствует, как по спине проходит табун мурашек. — Получается, мы с Чанбином две из трех частей. В любом случае, никто не пойдет против Луны. Никто не посмеет и слова сказать против нас и нашей связи. Она священна для волков, а наши родители… что ж, родителям должно испытывать неудовлетворение собственными детьми. Им простительно. Но остальные смотрят на нас спокойно. И если переживаешь за сестру и щенка — с ними все будет хорошо. Наша стая сильна как никогда, Чанбин прекрасный вожак, с ним мы чувствуем себя защищенными. А наши волчицы… — Эй! Что, вожак уехал и оставил свою женушку одну? — рыжая девушка подходит к ним и вдруг кидает Хенджину персик и смеется, сверкая глазами. Хенджин ловит его, откусывает кусочек, брызгая соком, а потом утирает рот рукой и отдает персик Сынмину. — Вот видишь, никто на нас не смотрит косо. Только шуточки шутят. Но меня это не трогает — если Чанбин захочет, я для него и платье нацеплю и фату накину, изображая девственную чистую невинность. Сынмин, тоже уже надкусивший персик, давится и кашляет, а Хенджин ухмыляется и обращается к волчице: — Как ты сохранила его? Поздновато для персиков. — В человеческих магазинах чего только не купишь. В любое время года. У меня даже арбуз есть. Хочешь? Она улыбается ему, хищно, нагло, обходит по кругу, и Хенджин весь подбирается, довольно скалится в ответ и тихо шепчет. — Смотри в оба, Сынмин. В полнолуние волчицы в наших игрищах конечно участвуют, но это так, от скуки. Знаешь, почему? Потому что они сильнее. Глаза Сынмина едва успевают уловить, как они сбрасывают шубы, остаются нагими, как развязывают набедренные повязки и через секунду в воздухе схлестывается белый и рыжий огонь. Волки бьются, гоняют друг друга и пытаются укусить за шею. И Хенджин больше, сильно больше, но вся его обычная грация кажется громоздкой на фоне маленькой юркой волчицы. Она кусает его за бока, за пушистый хвост, и Хенджин крутится на месте и рычит, а она весело тявкает и бросается в атаку снова и снова. — Все, все! Хватит, я понял, ты самая сильная! Хенджин оборачивается и откатывается от нее подальше, весело хохоча. Пару секунд спустя она тоже становится человеком, грациозно подбирает шубу и улыбается Сынмину, задорно подмигивая. — Вы, наверное, голодные. Хенджин вон, конечно, на еду не постарался, но ради тебя, щеночек, мы и с ним едой поделимся. Спустя несколько минут Сынмин с Хенджином садится за одну из лавок на улице, принося с собой горячую похлебку и вяленое мясо. — Она… довольно игрива с тобой, — замечает Сынмин, никак не желая забыть представшую перед его глазами картину боя волков. — Она могла бы быть моей, — говорит Хенджин, и крылья его носа хищно раздуваются, — она сильна, она родила бы красивых, смелых, хороших волчат. Она могла бы быть моей, но дело в том, что я ее не хочу. Всю свою жизнь я хотел только одного — Чанбина. — Но все равно, наверное, ты популярен у женщин. — Еще как. — Но ты любишь мужчину, и у них нет шансов? Или они тебе все же нравятся, просто ты не можешь? Я правда не понимаю. Ты ведь часто смотришь на других, играешь с ними, ты открыт к общению, и ты… Чанбин ведет себя иначе, — Сынмин хмурится, чувствуя, как внутри ворочается тяжелое нехорошее ощущение. Какого черта Чанбин оставляет Хенджина здесь одного? Когда красивые молодые волчицы так и кружатся вокруг? — Я слышу в твоих словах ревность, щенок? — Хенджин треплет его по волосам и счастливо заливисто смеется, — я не знаю, кого бы я предпочел, будь все иначе. Но когда с самого детства знаешь, что тебе принадлежит один конкретный волк, а ты весь, без остатка, принадлежишь ему в ответ, то ты просто… не думаешь о других. Красота женщин и мужчин меня, несомненно, привлекает, но любуюсь я ею будто художник. Я и правда играю, но не собираюсь подходить близко, не собираюсь трогать. Понимаешь? Это что-то вроде предназначения. Я предназначен Чанбину, и у меня не может быть других. — Но любовь ли это? — беспокойно спрашивает Сынмин, вспоминая слова Джисона, — ты можешь сказать, что любишь его? А меня? Что ты чувствуешь ко мне? Если отбросить в сторону луну, связь, предназначение? — Вот этим мы и отличаемся, Сынмин-а, — Хенджин снова касается его волос, перебирает их и мечтательно смотрит вдаль, — Я не могу все это отбросить. Человек может, волк — нет. Это то, что ведет меня вперед, является моим ориентиром и моим жизненным принципом. Это моя неизменная константа, часть меня, часть моей личности, часть моей сути. Это и есть я. Когда я говорил, что ты не поймешь, я совсем не имел в виду, что ты глупый. Но ты и правда не поймешь. Поэтому Чанбин и не хотел тебе говорить. Поэтому волки молчат перед людьми и скрывают свои тайны. Какой смысл в словах, если они никогда не будут поняты? Но Чанбин, наверное, был бы готов нарушить и этот закон, особенно под моим давлением, но ты просто не можешь это осознать, Сынмин. Ты попытаешься это проанализировать, но разум здесь помочь не сможет. Это не задача, чтобы ее решать, это дар — неба, богов, Луны, — кого угодно, в кого ты веришь, если вообще веришь. Это дар, Сынмин, и ты, будучи человеком, можешь его либо молча принять, либо от него отказаться. Но, к сожалению, ты не сможешь его понять. — Но, если я, — Сынмин сглатывает и осторожно тянется к чужой руке, — Хенджин, если я это чувствую? Отголосками, нечетко, непостоянно, но все же чувствую. А еще вы мне нравитесь. И то, что произошло вчера между мной и Чанбином — если закрыть глаза и подумать о том, чего я хочу на самом деле — знаешь, я хочу вас обоих. Скажи мне, эта связь, которую я не могу постичь, позволяет мне такое желать? И могу ли я об этом попросить вас? И Хенджин смотрит на него. Долгим взглядом. Он словно пытается достать до его души, словно рыщет внутри, перебирая и что-то ища. И Сынмин старается открыться ему, старается вытолкнуть на поверхность свои чувства и свои желания. Ему все еще стыдно вслух вот так прямо сказать им, что он их любит, но… Может, Хенджин сможет это подсмотреть в его мыслях и сам все поймет? Насколько сильно он увяз в этом. Хенджин все еще молчит, зато Сынмин понимает, что может сказать ему кое-что другое. То, что вчера больно царапнуло его в словах Джисона. — Вчера Джисон сказал мне, что мне лишь кажется, что я стал чувствовать все иначе. Но мне не кажется, Хенджин. Я мысли раньше читать не умел, это точно. И настроение людей не считывал. Но я чувствую вас. Не всех волков, хотя их тоже пытался. Только вас двоих. Я догадывался про связь. Я просто не знал ваших законов, не знал, что конкретно она означает, какие у нее последствия, как она формируется — мне неизвестны все подробности, но, самое главное, что я понял практически сразу — между нами что-то есть. Мне легко было думать, что я просто хочу вас, потому что вы голые перед моим носом вертитесь, но в глубине души я всегда знал, что дело не в этом. Всегда. А Хенджин вдруг задумчиво жует губу и качает головой, а потом тихо выдыхает: — У нас есть одно поверье. От союза волка и человека всегда рождается волк. Всегда. Правило нерушимое. Но, как ты понимаешь, и у него всегда бывают исключения. Иногда в таких союзах рождаются человеческие дети. Так происходит очень-очень редко, но все же бывает. В каждой стае, если спросить старейшин, припомнят такой случай. — И что дальше происходят с этими детьми? Их обращают? — Сынмин хмурится, совершенно не понимая, почему Хенджин затронул эту тему. Ему, конечно же, интересно узнать о волках как можно больше, но сейчас это опять выглядит как попытка уйти от того самого разговора про них и переключить его внимание на что-то другое. — Нет. Их отдают людям. — Что? Но как же! Это же ваш ребенок, как можно его просто отдать? — Если в семье волка родился не волк, то нельзя… Это закон, Сынмин. Нерушимое табу. — Джисон про это мне вчера не говорил, — шепчет Сынмин. — Потому что это стыд, Сынмин. И потому что это больно. Пожалуй, самая большая боль волков, когда приходится прощаться с собственными детьми. Но для всего в мире есть причины, и для этого тоже, поэтому, если у волка рождается человек, то он отдает ребенка людям. Сразу же. Чтобы тот вырос среди своих, чтобы никогда не тосковал, слушая волчий вой и не имея возможности обернуться. — Но кто-нибудь пробовал? Обратить такого ребенка? Помочь ему? Вдруг бы все получилось? — Нет. Табу есть табу. Да мы и… Мы не обращаем людей просто так, Сынмин. Это ведь тебе Джисон рассказал? Мы не тащим сюда обращенных просто потому, что нам было скучно, тоскливо или, наоборот, слишком весело. Для всего должна быть причина. Мы верим, что тех, кому суждено стать волками, приводит к нам Луна. Тех, кто не может выжить в мире людей, тех, кого отвергают сами люди. Как было с твоей сестрой и ее ребенком. Остальные должны жить свою человеческую жизнь, даже если мы их очень сильно любим. Стать волком — шанс получить новую жизнь, родиться заново, пойти иным путем в этом мире. Но если с твоей нынешней жизнью все в порядке, никто не станет ее отнимать. Мы не имеем на это права. — Это так… — Сынмин нахмурился, пытаясь понять, как к этому относиться. — Но возвращаясь к детям, — продолжил Хенджин, — иногда Луна связывает волков с людьми. Никто не знает, почему. Такое тоже бывает очень-очень редко, но все же, если начать искать, то в каждой стае старейшины обязательно припомнят хотя бы один такой случай. Сынмин нахмурился и кинул на Хенджина удивленный взгляд, начиная понимать, к чему тот клонит. — Ты хочешь сказать… — Некоторые из нас верят, что сначала у волков рождаются человеческие дети, и они отдают их людям, а потом… волки рождаются среди людей и так находят путь домой. Луна связывает их с настоящими волками нерушимой связью и дает шанс вернуться. — Получается, я волк, что ли? — обалдело спросил Сынмин. — Нет, — хихикнул Хенджин, — ты щенок. А еще стопроцентный человек. А потом он вдруг стал серьезным, печально улыбнулся и отвел взгляд. — Чанбин в это не верит. Да и не он один. Большинство не верит, на самом-то деле, считая это просто красивой сказкой и способом унять боль родителей, которые прощаются с собственным ребенком. Якобы он потом обязательно родится снова, уже правильно, волком. Но по-настоящему в это мало кто верит. Потому что у этой теории, этого поверья, слишком много вопросов и слишком мало ответов. Если бы волк и правда рождался у людей, он мог бы обращаться, он жил бы долго, внутри него был бы зверь. С рождения. С первой минуты существования. Но люди, которых Луна связывает с волками, остаются просто людьми. — Ну, я, например, стал неплохо ориентироваться в лесу. Чего раньше за мной не наблюдалось. И ваши песни — я очень быстро их выучил, а еще… — Но ты человек, — Хенджин улыбнулся и снова коснулся, его так, как обычно касался Чанбин, погладил нижнюю губу, прочертил пальцем по подбородку. В последнее время он делал это все чаще, они оба, и Сынмин каждый раз внутренне трепетал от удовольствия от этой маленькой ласки, — ты человек, Сынмин. А Луна все равно… У этого нет объяснения. Так просто случается. Но мы все равно принадлежим разным мирам, поэтому, к сожалению, ты не можешь понять того, что значит эта связь для волков. Это самое обидное, потому что если бы ты знал, как я хотел бы, чтобы ты почувствовал то, что чувствуем мы с Чанбином. — Но меня луна тоже привела к вам. И не от лучшей жизни. Может быть… Может быть, для того, чтобы я остался? — Чанбин считает, что лишь для того, чтобы ты нас нашел. Встретил. И чтобы мы нашли и встретили тебя. Он считает, что это дар нам и бремя для тебя, бремя, которое ты все равно однажды захочешь сбросить. Твоей жизни ничего не угрожает. И ты так молод… Чанбин считает, что ты найдешь свой путь, что тебя ждет прекрасная жизнь. Там. Среди людей, даже если не в этом, а в каком-нибудь другом далеком городе. — Нет… Сынмин окатила волна ужаса. Слишком молод. Ждет другая прекрасная жизнь. Бремя. — А что считаешь ты, Хенджин? — прошептал Сынмин, чувствуя, как начинают трястись руки. Он так и знал, что волки захотят от него избавиться. Хенджин покачал головой и попытался отвернуться. — Нет, правда, что ты думаешь об этом, Хенджин? Что думаешь о том, что сделал вчера Чанбин? Как ты относишься к тому, что он держит нас обоих в узде, а сам срывается и срывает с меня одежду? Что ты чувствуешь? Что ты чувствовал в тот момент, когда он утащил меня в лес, и ты понял, что это будет не просто экскурсия по чаще. Сынмин ожидает увидеть злость или раздражение на чужом лице, но Хенджин вдруг мягко и радостно улыбается. — Радость, Сынмин. Я чувствую радость. — Что? Но почему? — Я радуюсь, потому что Чанбин проигрывает своим принципам. Принципы Чанбина проигрывают его чувствам к тебе. Я очень этому рад. Безмерно. Чанбин пытается следовать правилам, пытается не нарушать законы волков, но… я верю, что именно Луна привела тебя к нам. Не просто так ты добежал до нашего бара, не просто так. И если бы тебе не суждено было остаться, зачем нам вообще нужно было встретиться? Ради чего? Нет, я определенно считаю, что ты принадлежишь нам, и что мы, и именно в этом наши с Чанбином мнения расходятся, мы имеем на тебя право. И если ты мне поможешь, возможно, мы вдвоем сможем переубедить его. — Вчера в лесу он был настроен вполне… переубедительно, — Сынмин краснеет вспоминая, а Хенджин хихикает и ерошит его волосы. — Это все полная Луна. Он утратил контроль. Хотел и меня, и тебя, и взял… тебя как смог, а меня со всей страстью. Как положено. — То есть, когда он вернется, он будет настроен снова меня избегать? — спрашивает Сынмин, чувствуя, как немеют пальцы от напряжения. Этого не может быть. Он не готов снова пытаться выцепить из Чанбина хоть слово. Но Хенджин ведь на его стороне, верно? — Вероятно, да, он попытается снова строить из себя правильного ответственного волка. Но! В наших силах его переубедить, — Хенджин подмигивает ему, — с ним бесполезно спорить, но, если ты будешь смотреть на него своими щенячьими глазами, говорить своими щенячьим голосом и тянуть к нему руки, он… хрена с два он от нас куда денется, Сынмин, точно тебе говорю. Все в наших руках, и Луна на нашей стороне, я в это верю. Нам просто надо доказать упрямому волку, что ему можно быть счастливым и ни о чем не думать. Ну что, поможешь мне в этом?

***