Монстры

***

Они возвращаются в дом, и Сынмин видит, как Хенджин краснеет ушами и нервно дергается. Он тяжело дышит приоткрытым ртом и то и дело трогает короткий ежик волос, будто бы пытается заземлиться. Дома Сынмин тоже касается волос Хенджина, гладит, наслаждаясь приятной колючестью, а Хенджин вздрагивает, смотря на него затравленно. Будто они оба понимают, к чему все идет — они дома, только вдвоем и у них нет никаких важных дел, и они оба… — Не сейчас. Сейчас не могу. — Почему? Сынмин не понимает и даже не хочет пытаться понять — он лезет к Хенджину и прекрасно видит, как тот реагирует на него. Уже сорванная один раз набедренная повязка красноречиво топорщится, как и всегда, стоит Хенджину хоть немного возбудиться. Сейчас, судя по размеру выпуклости, Хенджин взбудоражен очень сильно. Но он отчего-то не отвечает на прикосновения, хоть прямо и не отталкивает. — Я не посмею коснуться тебя без своего вожака, без его разрешения, — Хенджин говорит мягко, медленно, даже начинает посмеиваться от несдержанных откровенных касаний Сынмина. Тот тоже не знает, как надо, чтобы вызвать желание, завлечь, но он старательно оглаживает Хенджина и, набравшись смелости, лезет рукой под повязку. — Но я ведь был с ним, и ты это знаешь. — Знаю, но он должен мне разрешить. Он сам может делать все, что хочет, но я хочу попросить и получить разрешение. Понимаешь? — Не особо. Сынмин касается его, и Хенджин слабо пытается прикрыться. — Ты не можешь сбрасывать мои руки, ведь ты такой сильный. Вдруг ты случайно мне что-то сломаешь? Нехорошо получится. Ты не можешь меня отталкивать. Такая глупая манипуляция, но Хенджин стонет вдруг потерянно и сладко и прикрывает глаза, слабо цепляя его руки пальцами, но действительно не смея всерьез оттолкнуть и все прекратить. Сынмин тянет его за собой на кровать, снимает с того шубу, проводит по телу, гладит бедра, торс. Хенджин возбужден, и его член, крупный, крепкий, увитый венами, оттягивает набедренную повязку так, что она вообще перестает толком хоть что-то прикрывать. — Она тут явно лишняя, разве нет, — тихо шепчет Сынмин ему на ухо. Они одного роста. Хенджин сильнее и крепче, но, когда они смотрят друг другу в глаза, они на равных. И Сынмин чувствует собственную странную силу, будто в глубине души он понимает, что Чанбину он проиграет, а вот с Хенджином поспорить сможет. Он и сам поражен этой мысли, но она горит в нем, словно напоминая, что еще вчера он рассыпался под руками Чанбина, а уже сегодня пытается соблазнить Хенджина. Эти волки ведут себя с ним так по-разному, и он тоже такой разный для них, и это сводит с ума и одновременно будоражит. Сынмин толкает его на кровать и падает сверху, прижимая собой, чувствуя, как сильно Хенджин возбужден, наслаждаясь его стоном, касаясь руками, не желая успокаиваться. Сынмин тоже возбужден, но на нем слишком много теплой одежды, и он несдержанно трется о Хенджина, с сожалением понимая, что тот толком этого не почувствует. А вот у Сынмина все буквально огнем горит, и сейчас он очень завидует волкам, носящим на теле лишь жалкие клочки одежды. Если бы у него была такая же горячая кровь, он смог бы уже обнажиться, прикоснуться, позволить касаться себя. Хенджин тихо скулит и тяжело втягивает то ртом, то носом воздух, он невесомо касается его лица и смотрит в глаза с отчаянием. — Не могу, Сынмин, слышишь? Не могу. Пожалуйста, прояви милосердие, не испытывай мою волю на прочность. — Но мы ведь уже оставались с Чанбином вдвоем, ты ведь знаешь это. — Знаю, но для меня это так не работает. Да и все время вспоминая об этом, приводя это как аргумент, что ты мне предлагаешь? Месть? — Чего? — Сынмин удивленно садится, прекращая трогать Хенджина, и тот, все еще скуля, сжимает бедра и прикрывается руками. — Нет! Я просто имел в виду, что это нужно для… для равновесия? Разве не очевидно, что раз в полнолуние и я, и ты побыли с Чанбином, то теперь мы тоже должны остаться наедине? Чтобы никто не чувствовал себя обделенным. Тем более формально луна все еще кругленькая и, ну сам понимаешь, раз мы связаны, то тоже должны как-нибудь… Сынмин пытается призывно улыбнуться, а Хенджин вздыхает. — Щенок, — мягко улыбается он, привстает и касается пальцами его лица, а потом тянет к себе, осторожно целуя, но тут же отпихивая, не позволяя углубить поцелуй, — дело же не в этом. Для меня важен символ — Чанбин мой партнер, моя пара и мой вожак. Мне надо спросить его разрешения, понимаешь? — Он может быть против? — Сынмин не понимает, а его сердце болезненно сжимается. Он тоже чувствует это — он не сможет перечить Чанбину, не сможет требовать, но если он откажет, если не позволит им быть вместе, всем втроем… — Конечно же, нет, — Хенджин прижимает его к себе и аккуратно, будто прячась, вдыхает запах кожи, — нет, он не будет против. Но мне важно спросить. Он вернется сегодня. Давай подождем его, пожалуйста, ладно? — Ладно, — соглашается Сынмин, понимая, что возможно, это и правильно. Возможно, он действительно погорячился и вот так просто и нагло залез на волка, но…. — Ладно, — выдыхает снова Сынмин ему в шею и скидывает с себя руку Хенджина, приподнимается и смотрит ему в глаза, — ладно, но целоваться нам можно, да? И он касается Хенджина, склоняется над ним, сокращая между ними расстояние, невесомо проводит по его губам, а потом чуть отстраняется, заглядывая в глаза. Хенджин смотрит жадно, больше совсем не улыбчиво, он следит словно хищник за своей добычей, и Сынмин знает — пытается договориться сам с собой, чтобы прямо сейчас позволить себя целовать. Или — не напасть в ответ. И Сынмин и правда целует его, снова, настойчиво, жарко, проникает языком в чужой рот и на секунду думает, что Хенджин сейчас его скинет с себя, перевернет и подомнет уже под себя, но Хенджин… Дрожит и мягко и как-то потерянно водит ладонями по его плечам. Приоткрывает губы и позволяет касаться себя так, как хочет Сынмин, не спорит и не пытается забрать контроль. Он тормозит себя, отдается, смиренно ожидая, куда именно Сынмин попробует зайти, ограниченный обещанием дождаться и спросить разрешения у Чанбина. И это ощущается сладко. Это ощущается как сила, которой у Сынмина никогда не было и о которой он никогда не мечтал. Он хочет Хенджина. Он намного младше, он слабее, он все еще человек, хоть в его разуме и поселилось зерно сомнения-надежды о том, что, быть может, и он тоже родился не просто так и к волкам вернулся, следуя своему предназначению, но прямо сейчас он все еще маленький слабый человек рядом с грозным большим волком, но он хочет Хенджина и сейчас почти уверен в том, что это он ведет, он определяет, что если только он потребует… — Ах, Сынмин-а, хватит, — скулит Хенджин, пытаясь наконец отодвинуть его от себя. Сынмин чувствует его твердый крепкий член под собой и ерзает на нем, заставляя Хенджина простонать в голос. — Я хочу на тебя посмотреть, — сообщает Сынмин, — раз трогать нельзя, то смотреть-то можно? Он отодвигается и садится, а Хенджин прикрывает глаза рукой. — Какой же ты… — жалуется волк, а Сынмин усмехается, думая, что он и сам не знает, какой он. Но, как бы то ни было, не он предложил вступить в заговор и брать Чанбина штурмом. Не он собирается соблазнять и испытывать терпение их вожака на прочность, рискуя отхватить за это. Сынмин даже не представляет, какие могут быть последствия, если Чанбину это не понравится. Но это была идея Хенджина, и Сынмин бы в жизни на такое не решился, но если уж они решили действовать сообща, то ему надо понимать, что делать? Он же должен уметь соблазнять, чтобы Чанбин соблазнился? И почему бы не потренироваться на Хенджине прямо сейчас? И разве Хенджин и сам не хочет научить его соблазнять, чтобы потом самому пользоваться этими навыками? — Сынмин-а, — шепчет Хенджин беспомощно, а Сынмин кладет руки ему на плечи и медленно ведет вниз, касаясь его тела, разглядывая, наконец впервые не отводя в смущении взгляд. — Ты очень красивый, — тихо говорит Сынмин, поджимая губы. Тело Хенджина будто ненастоящее. Будто таких не бывает. Чанбин, Джисон и другие волки, крепкие, мускулистые выглядели сильными, но их обнаженные тела все равно были похожи на человеческие, на… привычные. Хенджин же… Сынмин сглатывает и хмурится, проводя по чужой груди, ведя раскрытыми ладонями по ребрам, касаясь пальцами живота. Тело Хенджина гибкое, твердое, одни сплошные мышцы, поджарое и сухое, оно даже выглядит нереальным, словно высечено из камня, словно нарисовано художником, который хотел изобразить нечто идеальное и совершенно невозможное. Хенджин чуть приподнимается на локтях, и мышцы-змеи шевелятся под его кожей, привлекая к нему еще больше внимания. Сынмин следит, осторожно ведя пальцами, прослеживая. Тело Хенджина кажется плоским, никаких больших грудных мышц или кубиков пресса, ничего выделяющегося, но, когда он напрягается, вены вздуваются, образуя причудливый рисунок, и мышцы и сухожилия шевелятся, словно живые. Его тело кажется обманчиво тонким и изящным. Этот обман становится так очевиден, когда Хенджин сбрасывает одежду и напрягается, впиваясь темным жаждущим взглядом в свою цель. Сейчас цель Хенджина так очевидна, и он больше не кажется расслабленым. В нем все переменчиво, запутано, он оказывается намного сложнее, чем выглядит, и это сбивает с толку. Сынмин разглядывает его, приоткрыв рот. Хенджин словно бы не похож на волка. Словно бы он нечто иное, отличающиеся, что-то неземное, опасное, — огромный белый зверь с голубыми глазами и… веселым задорным нравом. Он улыбается так ярко и смеется так нелепо, запрокинув голову и обнажая шею, хохочет так, что остальные прикрывают уши и улыбаются ему в ответ. Он ощущается совершенно иначе, чем выглядит. Он мягче, сильно-сильно мягче, чем мышцы под его кожей. Он кажется добрым и защищающим. И он готов наплевать на законы волков, только бы Сынмин остался с ними, только бы был в порядке и знал, что между ними всеми происходит. Он готов водить за нос вожака и готов вступать в сговоры с человеком. Он не разрешает называть волчьи законы дурацкими, но… разве он и сам так не считает? Сынмин подвисает и просто гладит его тело, лаская и изучая, доходит до низа живота и теряется, наконец, чувствуя вспыхнувшее с новой силой смущение. Твердый член тяжело прижимается к животу, и Хенджин не растерял своего интереса, не перестал его хотеть, пока Сынмин просто глазел на него и раздражал своей несдержанностью. И Сынмин хочет, очень хочет его коснуться, но замирает и не может, потому что в глубине души он понимает Хенджина. Сколько бы ни твердил обратного, выпрашивая внимания — на самом деле он понимает. Это вовсе не законы волков, это чувственность Хенджина, и его представления о наслаждении. Джисон сказал, что Хенджин валяет дурака, когда говорит, что не может ослушаться Чанбина, и Сынмин вдруг видит это кристально ясно. Для Хенджина желание попросить разрешения у Чанбина — это не слабость и не страх. Он делает это не из долга, ему просто нравится быть тем, кто подчиняется. И в данном случае он подчиняется Чанбину, и как бы Сынмин ни хотел, чтобы Хенджин подчинился и ему тоже, он не смеет настаивать. Он ничего не добьется силой, потому что никакой силы, которую можно было бы противопоставить Хенджину, у него нет, а шантажировать Хенджина и манипулировать им было бы крайне некрасиво. Эгоистично. — Прости, — тихо выговаривает Сынмин, прикрывая глаза и водя подрагивающими пальцами чуть выше чужого лобка, — прости, я не хотел упрашивать и давить на тебя. Ну то есть я определенно именно это и делал, и хотел именно этого, но я понимаю, что так нечестно. Правда, понимаю. — Ох, щенок, — Хенджин приподнимается и тянет его к себе, чтобы коротко поцеловать, а потом напоследок прикусить за губу. Несильно, но очень красноречиво. Он откидывается назад и смотрит с улыбкой, — если бы я чего-то не хотел, никто бы этого от меня не получил, даже если бы попытался взять силой. Но ты ведь понимаешь, что все, что ты от меня хочешь, я готов тебе преподнести с радостью? Мне просто нужно кое-что еще, чтобы мое удовольствие от этого было возведено в абсолют. Просто одно слово Чанбина, чтобы я растворился в этой близости до самого конца? Понимаешь? — Ага. Я понимаю это, Хенджин. Правда понимаю, — Сынмин кивает ему и улыбается, а Хенджин вдруг хихикает и снова приподнимается, чтобы его поцеловать. В этот раз медленно и чувственно. — Ничего ты не понимаешь, я по глазам твоим щенячьим вижу, — Хенджин скалится и устраивается на постели, заводя руки за голову, — но рассмотреть все внимательно ты действительно можешь. Даже должен! Мне нравится думать, что ты сейчас все хорошенько запомнишь, а потом будешь фантазировать. — Эй! — Сынмин смущенно щипает его за бок, а потом удивленно открывает рот, когда по телу Хенджина проходит волна дрожи, а внизу живота вылезает короткая светлая шерсть. Сынмин касается ее пальцами, гладит, завороженно глядя, как шерстью покрывается лобок и вся промежность. И вдруг когтистая нечеловеческая рука касается короткого меха и ведет по нему вверх, поглаживая живот, а потом и грудь. Он поднимает взгляд на Хенджина, а тот ухмыляется. Но в целом все еще выглядит как человек, не считая одной руки и шерсти, которой стремительно покрывается все его тело. — Как ты это делаешь? Чанбин обычно шерстью не обрастает. И остальные волки вроде тоже? — Сынмин хмурится, пытаясь припомнить. — У меня особый талант. И вечная причина для Чанбина ворчать на меня. Неважно. Иди сюда, Сынмин. Хенджин прижимает его к себе, и Сынмин валится на него, расслабленно выдыхая и греясь в его тепле. Это странно, но все еще приятно. Он кладет руки на талию Хенджина, сжимает ее, и ерзает по его телу и снова вдруг чувствует под собой гладкость кожи. — Ты такой классный, — не выдерживает Сынмин, — нет, правда. Ты не похож на волка, Хенджин, ты похож на забавляющегося подростка. Это не оскорбление, если что! Просто ты такой… Не знаю, как объяснить, но, когда вы говорите, что Чанбин старше тебя всего на год, у меня создается ощущение, что вы еще пару десятков лет разницы скрываете. Типа — он старше тебя всего на год и еще на тридцать лет. — Нет, это не так, — смеется Хенджин ему в ухо, — мы правда почти ровесники. И Чанбин… тоже был веселым. Он был таким несерьезным! Мне очень жаль, что ты не видел его таким. Но со временем, когда он стал вожаком, когда захотел взять на себя эту ответственность — изменилось и его отношение к жизни. Он защитник, Сынмин. Он миротворец. Он разрешает конфликты в стае, выслушивает волков, старается всех примирить и не допустить уменьшение стаи. Ты ведь знаешь теперь, что волки уходят, если не могут жить мирно, и задача Чанбина этот мир создать. Чтобы никто не сбегал при первых же недомолвках и претензиях. А еще он защищает нас от людей. Выступает в роли переговорщика, а когда разговоры заходят в тупик — он будет тем, кто первым обнажит клыки, если нам будет угрожать опасность. Он поведет нас за собой — и мы пойдем следом. Сынмин кивает. Он и так понял, что роль Чанбина как вожака заключается не просто в том, что он главный и все смотрят на него с уважением и открытым ртом. Нет, как правило такое отношение волки высказывают старейшинам, взрослым старым волкам, пользующимся неоспоримым авторитетом. Но никто не пойдет с бытовой ссорой к старейшинам. Всем этим занимается Чанбин, и это действительно выглядит как работа. Как тяжелый эмоциональный труд, который он осуществляет день за днем, привнося в стаю мир. — Вожак выбирается силой, битвой, — продолжает рассказывать Хенджин, — но дело не в физической силе, понимаешь? Если во время такой битвы волк убьет соперника — он никогда не станет вожаком. Его изгонят. Потому что, если власть дороже жизни твоего соплеменника, ты не достоин зваться вожаком. Чанбин выиграл свой бой, и его соперник остался жив и цел. Он не оставил ему травм и серьезных ран. Он заставил его склонить голову, и тот это сделал. И для него это была честь, потому что Чанбин достойный волк, понимаешь? И потом ему никто не бросал вызов, потому что в этом нет необходимости. Вожак стаи — это не про власть, это про заботу, и все понимают, что никто не заботится о нас лучше, чем Чанбин. Пока нет. — Ты любишь его, — тихо выдыхает Сынмин, понимая, как сильно его беспокоила эта мысль. Джисон выразился о чувствах связанных волков с таким пренебрежением, что ему было очень важно найти признаки любви в обоих своих волках. — Конечно, я его люблю. Иначе и быть не могло. И думаю, — Хенджин замолкает на секунду, и в его мыслях Сынмин нащупывает что-то странное задумчиво-меланхоличное, — думаю, я веду себя так ради него. Я не знаю, кем бы я хотел стать и какой путь выбрал бы, но просто знаю, что хочу, чтобы Чанбин рядом со мной чувствовал, что у него есть дом и семья. В юношестве мы были… громкими. Мы были сорванцами. Сынмин хихикает, представляя. Он улыбается и трется носом о чужую шею, вдыхая запах кожи и чего-то еще, неясного, не оформляющегося во вкус — запах Хенджина, каким наверняка ощущают его другие волки. — А потом Чанбин стал серьезным. А я хочу, чтобы со мной он чувствовал себя как раньше, понимаешь? Я создаю веселье и суету, и мне нравится моя жизнь, полная забав и развлечений. Беззаботный дурной волк с легким веселым характером. Обо мне часто такое говорят. И я не хочу быть другим, не хочу что-то решать и брать на себя ответственность, не хочу отдаляться от Чанбина, занимаясь чем-то иным. Тем более, у меня хорошо получаются обыденные вещи — охота, готовка, танцы вечером у костра. Сынмин улыбается, щуря глаза, а Хенджин расслабленно вздыхает. — Я умею строить дома и помогаю другим волкам, если потребуется. Понимаешь? Я не хочу власти, не хочу быть кем-то важным, не хочу демонстрировать силу, которой меня наградила Луна. Я просто хочу быть собой и делать то, что мне нравится. И я хочу быть рядом с ним. И сейчас, когда он так потрясен и потерян из-за того, что ты появился у нас, я просто хочу быть тем, кто скажет ему, что надо послушать себя и пойти на поводу у собственных желаний. Мне легко просто быть с тобой, потому что ты мне нравишься и ты принадлежишь мне. Я имею на тебя право, и я тебя получу. А Чанбин — слишком много думает, оценивает риски, прикидывает, как бы не навлечь на нас беду. И это его работа — он вожак стаи, он должен быть примером, но… Волчьи законы… ох, мне Чанбин голову за такие слова откусит, но волчьи законы — это всего лишь правила, по которым живут волки, чтобы упорядочить свою и без того тяжелую жизнь. Они придумали их сами. Я буквально не верю, что Луна накажет нас за то, что мы хотим оставить себе человека, которого она же сама нам и привела. Ну разве не глупо, а? Сынмин смеется вместе с Хенджином, заглядывая ему в глаза и касаясь пальцами волос, скул, подбородка, а потом и губ. Хенджин замирает, рвано выдохнув, и его глаза начинают светлеть. — Ты мне очень сильно нравишься, — говорит ему Сынмин, чувствуя, как волк дергается под ним, — двоих таких принципиальных как Чанбин выдержать было бы просто невозможно, честное слово. Но и двух весельчаков как ты — тоже, знаешь ли. Но вы вдвоем — идеальное сочетание. Я даже пристыдить себя не могу за то, что чувствую привязанность к вам обоим, потому что вы такие разные, и я просто не понимаю, как вас обоих можно не любить! — Задержись на этой мысли, позволь ей прорости в тебе, окрепнуть. Связь — это не проклятие, даже для людей. Это определенно создаст трудности, на твои плечи упадет ответственность, и тебе будет страшно. Тебе и правда будет страшно, Сынмин, но… я искренне убежден, что если ты сам можешь назвать свои чувства любовью, то зачем пытаться тебя переубеждать? Хенджин гладит его, мурчит для него, сплетается с ним ногами, греет своим теплом и касается губами волос, лаская и успокаивая его разум. Хенджин буквально баюкает его, и Сынмин проваливается в его тепло, в ощущение безопасности и какой-то безусловной любви, которая волнами исходит от Хенджина, как вдруг чувствует, как тот напрягается, привстает, а потом весь каменеет. Сынмин отстраняется от него, смотрит удивленно, а Хенджин вдруг подскакивает с постели, безумно вращая глазами и оглушительно рыча. — Чужак, — выдыхает он не своим голосом. Он бросается прочь, срывает с себя оставшуюся одежду, и когда Сынмин выбегает следом за ним на улицу — видит впереди лишь белую тень, стремительно несущуюся вперед. Сынмин замирает на пару секунд, а потом бежит за ним, едва дыша от того, как колотится его сердце. Он знает, что что-то случилось, что ничто не в порядке, что их поджидает опасность, а он должен, обязан быть там. Сынмин не видит Хенджина, но знает, куда бежать — он буквально чувствует его, словно бы стоит закрыть глаза и за ним тянется след, который Сынмин сможет отыскать. И Сынмин бежит, несется вперед со всех ног, понимает, что его путь лежит к дороге, связывающей поселение с городом — чужаки пришли прямо оттуда. Сынмин видит впереди мужчину, смутно неясно, и Хенджина рядом с ним, и он обнаженный, но снова в человеческом обличье, и он что-то говорит, размахивая руками. Сынмин бежит прямо к ним, а потом вскрикивает, когда его кто-то хватает и оттаскивает в ближайшие кусты. — Что происходит, — едва выдыхает Сынмин сквозь ладонь, зажимающую ему рот. — Тише, щенок, тише. Мы подойдем ближе, но аккуратно. Рыжая волчица, тоже полностью голая, отпускает его и кивает в сторону, двигаясь на корточках, элегантно и быстро, и Сынмин ползет следом за ней, забывая смущаться чужой наготе. — Кто это? Что происходит? — Он кричит. Чужак. Требует что-то вернуть. Сегодня многие уехали в город, другие ушли на охоту. Охота после полнолуния считается самой удачной, и это знак хорошего тона — преподнести своей паре добычу. Особенно если это была ваша первая ночь. Сынмин хмурится и ползет за ней, пытаясь осознать — поселение опустело. — Здесь остались в основном женщины, — подтверждает его опасения волчица, — а еще дети, естественно, старики и пару мужчин. У старейшин собрание. Джисон с другими волками помощниками здесь. Сынмин судорожно выдыхает, чувствуя, как становится чуть легче, но волчица невозмутимо добавляет: — Но они далеко в лесу с обращенными. — Хенджину никто не поможет? — в ужасе спрашивает Сынмин. Наверняка Чанбин оставил Хенджина здесь не только из-за него, но и чтобы тот остался за главного. Наверняка Чанбин не думал, что может возникнуть опасность, наверняка Чанбин… Волчица оглядывается на него и смотрит почти с жалостью. — Ну, щеночек, ну конечно, ему помогут, я же сказала — все женщины здесь. Не беспокойся зря, волчье поселение может стать легкой добычей только в одном случае — если в нем не останется ни одного взрослого волка. Когда я говорю волка — я имею в виду волка любого пола. Но… полагаю, Хенджину помощь не потребуется. Поэтому давай не будем ему мешать, и просто будем тихо наблюдать, ладно? Просто посмотри, щенок, как он хорош, и гордись, что он выбрал тебя. Сынмин подвисает, невовремя смущаясь, а потом спотыкаясь бредет вслед за волчицей, подбираясь к зло рычащему Хенджину все ближе и ближе. Они наверняка делают много шума, и Хенджин чует их приближение, а вот незнакомец вероятно даже не догадывается, что к нему подбираются другие волки. Им удается подойти достаточно близко, чуть сбоку, из кустов наблюдая за скандалом. И Сынмин хмурится, присматриваясь, а потом наконец разбирает и голос, и слова: — Верни мою жену и ребенка, монстр! Я знаю, что они здесь, знаю, что они у вас! Тебе не удастся меня обмануть! — Убирайся, — Хенджин взмахивает рукой, и Сынмин явственно видит блеснувшие в солнечном свете огромные когти и шерсть на получеловеческой-полузвериной руке, — убирайся, здесь для тебя ничего нет. — Думаешь, ты самый умный? Ты чертов монстр! Если не отдашь мне их немедленно, я вернусь сюда не один, и мы просто перестреляем вас как вшивых псов. Слышишь меня? Никого не останется, а я все равно их заберу. — Кого ты заберешь? Они мертвы, идиот, ты убил их. Хенджин смеется ему в лицо, а Сынмин в ужасе замирает, видя гримасу ярости на лице мужа его сестры. Сынмин думать о нем забыл. Он перестал бояться, перестал вздрагивать от каждого шороха, перестал говорить тихо, даже человеком себя ощущать почти перестал. И ему все больше казалось, что связи с прошлой жизни у него не осталось. Здесь, в поселении волков для него будто время остановилось, и все, что занимало его мысли — двое горячих волков, да сестра с сыном, за которых в последние дни он стал переживать чуть меньше. Он ждал, пока они освоятся, но совершенно не думал, что их станут искать. Он думал, что мужу его сестры будет удобно думать, что они просто погибли. Но он точно видел, что они живы. Они оба. И несмотря на кажущуюся невменяемость его сестры, на ней больше не было ни царапины, и она явно была в порядке по крайней мере физически. Так что сейчас слова Хенджина его поражают так же, как и мужа его сестры. — Лжец! — орет он не своим голосом, — ты лжец! Если бы они были мертвы, вы бы давно выбросили их трупы у дороги, как поступаете всегда. Вы грязные животные, вы бы избавились от тел и точно не стали бы закапывать их в своем священном лесу. Его, кстати, я тоже подожгу, так и знай, тварь! — О, неужели, — Хенджин смеется, и в его глазах Сынмину видится безумие, — это вряд ли. Если ты придешь сюда еще хоть раз, неважно, один или с кем-то, мы всех перебьем. И знаешь, что? Щенок еще слишком мал, но думаю, что, если вы придете, вас сможет встретить одна разъяренная волчица. Думаю, она с превеликим удовольствием откусит тебе твою мерзкую голову. Мужчина пораженно молчит, а Хенджин хищно улыбается, раздувая ноздри. Сынмин замирает в ужасе, а волчица рядом с ним напрягается, будто готовясь на всякий случай присоединиться к Хенджину. — Ты… ты… — человек, бивший и издевавшийся над его сестрой и ее ребенком, хрипит от ужаса и вращает глазами, — вы превратили ее в монстра? — Что? — фыркает Хенджин, — как можно так говорить? Единственный монстр здесь — это ты. Мерзкий грязный человечишка, посмевший поднять руку на собственного ребенка и жену. Разве есть у тебя гордость? Разве есть достоинство? Ты чуть было не замучил их до смерти, а теперь прибежал сюда и хнычешь, пытаясь их вернуть. Зачем? Чтобы добить? Мне очень приятно тебя расстроить, но ты их уже никогда не получишь. Ни один человек больше не посмеет причинить им вреда. — Как вы посмели?! — Как? Очень легко, а знаешь, почему? Потому что, когда я говорю, что ты чуть было не запытал их до смерти, я имею в виду, что вообще-то ты своего вполне добился. Они умирали на наших руках, угасали секунда за секундой, и ни один человеческий врач им бы не помог. Поэтому ее брат принял это решение, и… — Так этот гаденыш жив? Черт возьми, я так и знал! Я найду его и пристрелю, все равно его жалкая жизнь… Хенджин оглушительно рычит и делает шаг вперед, и Сынмин успевает заметить, как человек достает пистолет. И как в следующую секунду в стык его плеча и шеи вгрызается волк, буквально разрывая его напополам. Мимо проносится рыжая тень, и Сынмину чудится, что он еще успевает услышать выстрел. Или же это его обезумевшее сердце отбивает убийственный ритм. Сынмин падает на землю и хрипит от ужаса, не в силах закричать. Он не уверен, что именно он видел, он не может в это поверить — такая ужасная смерть, прямо на его глазах, знакомого, когда-то близкого человека, и Сынмин буквально задыхается, чувствуя, как дрожит все тело. Он не понимает, почему именно это его так задело, и спустя долгие мгновения до него доходит — это не жалость к чужой утраченной жизни, это злость, что этот мерзавец отделался так легко. Ведь он стрелял в Хенджина! Сынмин кричит от боли, от накатившего осознания, чего именно он мог лишиться, его трясет, и он чувствует, как тянет внутри жилы, как ему хочется сорваться с места и бежать, но он не может, лишь упирается руками в землю, загребает ее и продолжает кричать, а потом и хрипеть. Спустя долгие мгновения чья-то тень накрывает его, и волк голосом Хенджина тихо говорит: — Вставай, Сынмин. Не бойся. Сегодня и каждую следующую ночь ты сможешь спать спокойно, потому что монстра из твоих кошмаров победил другой монстр — я.

***