Монстры

***

Хенджин оставляет его дома одного, а сам уходит в купель. Он весь в крови, буквально весь, светлые волосы становятся пятнисто-алыми, и Сынмин таращится на него потрясенно, но все равно идет следом, послушно делает, что тот просит, моет руки и лицо в большой кадке с водой на улице, входит в дом и разжигает очаг. Они почти им не пользуются, ведь волки не мерзнут ни днем, ни ночью, но Чанбин научил его, как это правильно делать, и сейчас Сынмин, пытаясь справиться с мандражом, разжигает огонь, надеясь, что хотя бы тепло поможет унять его панику. Хенджин возвращается нескоро, но, когда приходит — на нем и следа нет от случившегося. — Он тебя не ранил? — тихо спрашивает Сынмин, — я слышал звук выстрела. Я думал, что он попал в тебя. — Я не уверен, что он успел выстрелить, — так же тихо отвечает Хенджин и садится рядом, — я думаю, он умер сразу, так что… Ты в порядке, Сынмин-а? Сынмин качает головой и отворачивается, а еще передергивает плечами, намекая Хенджину себя обнять. И тот вдруг понимает без слов, придвигается ближе, обвивается вокруг него и кладет голову ему на плечо. — Поговори со мной, расскажи, что чувствуешь. Я понимаю, что даже если ты ненавидел его и про себя желал ему смерти — увидеть ее вот так, совсем не просто. — Я видел, как он доставал пистолет. Я ведь знал, что он носит табельное оружие, я должен был тебя предупредить! А что, если бы он тебя… Сынмин всхлипывает, вдруг понимая природу своего ужаса. Дело вовсе не в мрази, которая истязала его сестру, и точно не в человеческом сострадании об утраченной жизни. Сынмин испугался, что мог потерять Хенджина, что тот мог не успеть обернуться или, уже будучи волком, мог получить пулю в жизненно важный орган. Что, если бы Хенджин умер? Что Сынмин бы рассказал Чанбину? Как бы смотрел в его глаза, признавая, что не смог предупредить, защитить, оградить от беды? — Джисон спрашивал у меня, есть ли во мне ненависть к нему, и я не смог ответить, потому что думал, что нет. Потому что думал, что раз теперь с моей сестрой и ее ребенком все в порядке, то я просто хочу забыть о его существовании и не отравлять свое сердце ненавистью, но… он мог тебя убить, понимаешь? Он мог отнять твою жизнь, и это… прямо сейчас я так чертовски его ненавижу, и я так рад, что он мертв. Потому что, если бы он остался жив, я пошел бы и убил его сам. Не знаю как, но у меня бы получилось, я уверен в этом. — Ох, Сынмин, — тихо выдыхает Хенджин и трется горячим носом о его шею, — тише, щенок, успокойся. Ничего бы он мне не сделал. Убить волка не так-то просто. Иначе бы люди давно нас истребили. Но раны на нас заживают иначе, мы живем дольше и дольше остаемся молодыми. А еще мы сильные и быстрые, и любой выстрел, кроме выстрела прямо в голову, мы, скорее всего, переживем. Он никогда не попал бы мне в голову, Сынмин, — стоя совсем близко, позволяя мне иметь полный обзор на его руки и тело — это исключено. Я не был в опасности. — А если бы он попал в сердце? — В сердце? — смеется Хенджин, — Сынмин, ты вот знаешь, где у волка сердце? Смог бы безошибочно попасть с первого раза? Ведь шанс был бы всего один. Нет? А с чего ты решил, что он смог бы? — Но… а если бы он пришел не один? Если бы стрелял еще кто-то? — в ужасе шепчет Сынмин, — если еще кто-то придет? — Я бы услышал их по шуму и запаху. И другие волки услышали бы. Они были рядом и, раз ты их не видел, то должен понимать, что ни один человек, внезапно пришедший к нам, тоже не увидел бы. И даже если они придут еще раз… — Но он знал, что поселение наполовину опустело! Он знал, он выбрал этот день неслучайно! — Тише, тише, не кричи. Скорее всего, и правда случайно, ведь он пришел один. Думаю, такой человек как он, думая, что на его стороне есть хотя бы мнимое преимущество — точно привел бы с собой своих дружков. Но он пришел один, и я думаю, что это было сделано от безысходности. Возможно, он просто плутал, доехал до границы поселения и просто решил зайти дальше. И он был пьян, Сынмин. Я чувствовал — он был очень сильно пьян. На самом деле это полностью объясняет его внезапную смелость. — А если за ним придут? Его тело… наверняка это совсем не похоже на смерть в стычке с другим человеком. — Чанбин разберется. Как и всегда. Иногда люди на нас нападают и редко когда нарушители нашего спокойствия уходят от нас живыми. Мы не добродушные зверьки, Сынмин, мы убиваем тех, кто вторгаются на нашу территорию, приходя со злобой и оружием. Злоба и оружие у него были, а еще алкоголь. Думаю, его похоронят в закрытом гробу, а семье, если у него есть родители или сиблинги, отдадут новенькую медаль за храбрость в борьбе с преступниками. Вот и все. Никому не нужны проблемы с волками из-за пьяного полицейского, местной власти уж точно. — Но я все равно поверить не могу, что он пришел, — тихо говорит Сынмин под успокаивающее гудение Хенджина и его ласковые поглаживания, — я почти уверился, что ему плевать, что он даже рад, что тела его жены и сына исчезли. А он, оказывается, думал о них. После всего, что с ними сделал! Это ужасно, я поверить в это не могу. — Люди вообще ужасны, Сынмин-а, — мурчит ему Хенджин, аккуратно заваливая на кровать и прижимая спиной к себе. В этот момент он так похож на Джисона. Хотя в голосе Хенджина не чувствуется и половины той злости, которая была у Джисона, как только речь заходила о людях. — Но я тоже ведь человек, — как и в прошлый раз не может не поспорить Сынмин, — и таким и останусь, даже когда моя сестра придет в себя. И мне придется однажды вас покинуть, ведь человек не может жить с вами, верно? И теперь меня не надо спасать, я не ранен и не при смерти, значит, вам не придется меня обращать, а иначе… как я могу остаться? — Ты можешь просто захотеть остаться, — тихо посмеивается Хенджин, — если ты скажешь, что хочешь остаться, кто ж тебя выгонит? Чанбин? Джисон? Твоя сестра? — Но стая… — Терпит тебя уже месяц. И ты заметил недовольства в их глазах, м? — Но это все равно странно, — шепчет Сынмин, — вы ведь живете иначе, и я даже не знаю, насколько вы меня старше. Я ведь совсем молод, я… семнадцать — это даже не совершеннолетие по нашим человеческим законам. — А по волчьим законам, ты вполне взрослый. Скорее всего, к этому моменту ты бы уже обернулся и не раз. У нас это совпадает с половым созреванием — ты буквально должен быть волком к моменту, когда почувствуешь интерес к противоположному полу. Для волчьей стаи твои желания не выглядят неприемлемыми. Да и наши по отношению к тебе тоже. Только если ты сам не считаешь, что это слишком. — Я приставал к тебе всего пару часов назад. Наверное, даже меньше, — хмыкает Сынмин и прикрывает глаза, наслаждаясь чужим теплом, — но я имел в виду не это. Мы разные… Наверное, я скучен для вас. То есть, я понял про связь и все остальное, но чисто по-человечески, извини, что я так говорю, но я ведь для вас всего лишь мальчишка. Глупый, неопытный, чужой. — Ты ни черта не понял про связь, — тихо смеется Хенджин, — успокойся, Сынмин-а, отдохни. Постарайся поспать. Вечером вернется Чанбин, и ты станешь свидетелем того, как я буду получать по шее за то, что подверг тебя опасности, допустив этого идиота на территорию стаи. Тебе, да и мне тоже, нужны силы, чтобы вытерпеть этот ор.

***

Сынмин распахивает глаза ровно в тот момент, когда Чанбин приближается к кровати, чтобы присесть рядом с ними. Хенджин все еще сладко дрыхнет позади него, но Сынмина будто подкидывает вверх какое-то странное чувство. Теперь он понимает, что это мысли Чанбина щекочут его темечко. Сынмин рассматривает его, обнаженного, явно только что побывавшего в купели. — Вы в порядке? — тихо шепчет Чанбин, гладя его по щеке, а потом спускаясь к подбородку, чтобы обхватить его пальцами и погладить нижнюю губу. В этот раз Сынмин не застывает столбом, сам обхватывает его палец губами и мягко касается кончиком языка шершавой подушечки. Глаза Чанбина вспыхивают, и он усмехается, проталкивая палец ему глубже в рот. — Так, ну я вижу, что с тобой все в порядке. Я рад. С Хенджином тоже, как я понимаю, все отлично, у него сегодня был один весьма результативный укус. Сынмин мычит и прикрывает глаза, позволяя Чанбину ласкать свой язык, а еще подается, вперед, приподнимается и распахивает глаза, глядя, как тяжело дышит Чанбин открытым ртом, как крепнет его член, не скрытый одеждой. — Сынмин-а, — выдыхает Чанбин низко, предупреждающе, а Сынмин сглатывает и пытается аккуратно губами захватить как можно больше пальца, пропуская его в рот глубже. Чанбин явно хочет отстраниться, убирает руку, но Сынмин хватает его за предплечье, равняется с ним и смело, не позволяя себе раздумывать, касается его члена, мягко окольцовывая, изучая на ощупь. Сынмин дрожит, но и Чанбин тоже — тот жмурит глаза и трясет головой, будто отфыркивается, но Сынмин прослеживает всю длину ствола, запоминает, и едва слышно шепчет, а Чанбин не смеет отодвинуться. — Ну позволь же мне. В прошлый раз я почти ничего не понял, ты не дал мне прочувствовать. А я так хочу, так хочу тебя. — Сынмин, ты не понимаешь… — Не понимаю. Но Хенджин мне многое рассказал. — Какого… — Чанбин с присвистом вздыхает сквозь зубы, — так, ладно, хорошо, но, Сынмин… — Если эта связь действительно существует, если вы ее ощущаете в полной мере, если вы хотите меня, а без меня страдаете, и для вас это сродни чувству потери, то почему ты меня отталкиваешь? — Я не отталкиваю, я, — Чанбин запинается и смотрит мимо Сынмина, и тот тут же оборачивается и замечает, что Хенджин лежит в той же позе, но с открытыми глазами. Сынмин изучает выражение его лица, застывшее, хищное, будто Хенджин чего-то ждет, чего-то жаждет, но не может двинуться с места до поры до времени. И Сынмин вдруг понимает, что Хенджин не только собирается спрашивать разрешения у Чанбина — он еще и собирается дождаться, пока Чанбин сам согласится в этом участвовать. — Бин, — выдыхает Сынмин томно, обращаясь к Чанбину так, как часто обращается Хенджин, а тот вздрагивает и стонет, и пытается отодвинуться, и Сынмин краснеет до корней волос, понимая, что ему приходиться сжать ладонь на его члене, чтобы удержать на месте, не позволив уйти. — Прошу тебя. Мы ведь уже были вместе. Не заставляй меня опускаться до глупых манипуляций — я все равно никуда от вас не сбегу, но, если хочешь, чтобы я сейчас начал разбрасываться громкими словами… — Сынмин, муж твой сестры погиб. Он ведь был частью твоей семьи. — Он был мудаком, — несдержанно и зло рычит Хенджин, но все еще не двигается с места, — он обещал убить Сынмина! Ты бы слышал, Бин, что он еще говорил..! — Мне плевать, — твердо говорит Сынмин, понимая, что на самом деле так и есть. Он не собирается горевать и уж тем более из-за этого не собирается отпускать Чанбина. Прямо сейчас ему нужны его волки. Сразу оба и, желательно, в постели, и точно не для того, чтобы спать. — Но смерть есть смерть, Сынмин, — не сдается Чанбин, — ты уверен, что ты в порядке? — Возможно, когда сестра узнает, она разозлится, а может, просто сплюнет на землю там, где он встретил свой последний час. Я не знаю и сейчас не могу предугадать ее реакцию. Но лично я — да, я в порядке. Я боялся, что он навредил Хенджину, но вот он, лежит за моей спиной и ждет, когда же ты заберешься в постель, Чанбин. И если ты спросишь, чего я хочу — прямо сейчас я хочу в полной мере почувствовать, что Хенджин жив. И что я тоже — жив. Что с нами всеми все в порядке, и нам ничего не грозит. Во всех смыслах хочу это почувствовать. Я хочу упиваться этим чувством, потому что, знаешь, сегодня я как никогда понял, что жизнь имеет свойство обрываться очень внезапно. — Щенок, — Чанбин гладит его по лицу, мягко, любовно, он словно изучает, запоминает его, и Сынмин не понимает этой печали в его взгляде, но послушно закрывает глаза, наслаждаясь лаской. А потом Чанбин и правда залезает на постель, встает на колени, и Сынмин, раздумывая всего секунду, сползает ниже, чтобы оказаться лицом на уровне его члена. — Мне понравилось то, что ты делал со мной, — тихо шепчет он, играя с уздечкой, — но я так не умею, так что… будем считать, что это мой первый урок, верно? И Сынмин, под надрывный громкий стон, касается Чанбина губами, а потом языком, влажно лижет, причмокивает, пытается распробовать на вкус. От Чанбина пахнет теплом, кожей и каким-то сладковато-мускусными запахом, тяжелым и дурманящим, и Сынмин, отчего-то проскулив, зарывается в мягкие чуть кудрявые волоски у него на лобке. Он опять вспоминает, что весь Хенджин гладкий, но периодически обрастает светлой шерстью под недовольное ворчание Чанбина, будто бы он не может сдержать обращение и, оставаясь человеком, начинает терять контроль и покрываться серебристым пушком. У Чанбина же волосы есть только на лобке и заметная полоска, ведущая к пупку. И Сынмин, не зная, что делает, касается его языком, вылизывает и чувствует себя словно пьяным от чужого вкуса. — Чанбин, — тихо просит Хенджин за его спиной, — можно мне тоже? Можно коснуться его? Пожалуйста, я столько времени ждал, это же просто невыносимо, особенно когда он такой — сам, с желанием, со страстью. — Можно, — рычит ему Чанбин, и Сынмин сдавленно охает, потому что Хенджин вдруг обвивается вокруг его всего. — Только один раз, — шепчет Хенджин, — только один раз. И Сынмин хочет возразить ему, что не согласен только на один раз, но Хенджин его шокирует. — Только один раз мне нужно было разрешение, а теперь ты мой, слышишь? Теперь ты никуда не сбежишь. Хенджин шарит руками по его телу, а потом привстает и трогает зависшего Сынмина за плечо. — Вот так, смотри, — Хенджин обхватывает полными губами член Чанбина и медленно двигается вперед, позволяя ему проникать все глубже, а потом так же медленно выпускает его изо рта, лижет головку и кивает Сынмину, — вот так. Попробуй. Сынмину кажется, что он не может нормально дышать, ему стыдно и жарко и он беспомощно поднимает глаза на Чанбина и видит в них только тьму и желание, и вместо того, чтобы заткнуться и сделать, как показали, Сынмин хрипло спрашивает: — Ты хочешь этого? Чтобы я так сделал? Или мне лучше сейчас отойти от вас и аккуратно лечь спать с краю? И Чанбин рычит на него, не зло, но раздраженно, давяще, будто эти слова его возмущают, да так что Сынмин сгибает шею, потерянно смотря вниз. Лежащий там же внизу Хенджин хихикает. — А ты как хотел? Он у нас главный. Не будешь слушаться — он на тебя рявкнет, сразу шелковым станешь. — Но ты же говорил, что я всего лишь человек, — одними губами шепчет Сынмин. — Ага. Но, надеюсь, ты и правда слышишь Луну. Завтра я помолюсь ей об этом, а сейчас — Хенджин отодвигается от Чанбина и подползает к Сынмину ближе и приспускает его штаны, освобождая член, — сейчас просто чувствуй, что с тобой делаю, и повторяй сам — с ним. Хенджин касается его, и Сынмин стонет, но тут же, не давая себе времени на раздумья, обхватывает головку члена Чанбина, целует и лижет языком, а потом открывает рот пошире, позволяя ему проникать внутрь. Он двигается, неспешно качая головой, и мычит от удовольствия, потому что Хенджин довольно быстро привыкает к его собственному размеру, явно меньшему, чем у обоих оборотней, и насаживается, судя по ощущениям, до самого конца. Он сосет так крепко, так хорошо, что Сынмин жмурится, впивается Чанбину пальцами в бедра, царапает нежную кожу и забывает и двигаться, и работать языком. Для него слишком много ощущений, и тогда Чанбин аккуратно вплетает пальцы в его волосы, сжимает их в кулаке, фиксирует его и на пробу толкается сам. — Расслабься, щеночек, я тебе помогу, — мурчит он, и Сынмин распахивает глаза и смотрит на него снизу вверх. Он доверяет Чанбину безоговорочно, он знает, что тот не обидит не причинит вреда. У этой мысли нет рационального объяснения, он просто это знает, будто ни одной мысли, ни одного дурного намерения этих двоих не могло бы от него скрыться. У них просто не может быть дурных намерений по отношению к нему. Поэтому Сынмин расслабляется, аккуратно приобнимает Чанбина, кладя руки тому на ягодицы и ласково сжимает их, пока Чанбин сам толкается в его рот. Сынмин предполагает, что его член больше, чем у среднестатистического мужчины, головка слишком крупная, вздувшиеся вены делают ствол ребристым, и Сынмин захлебывается, старается дышать через нос, изнемогает от ласк Хенджина на собственном члене, а еще упрямо смотрит Чанбину прямо в глаза. Тот двигается короткими мелкими толчками, растягивает его губы, трется головкой о рельефное небо и стонет-рычит так громко, что начинает закладывать уши. Сынмин чувствует приближение его оргазма, видит, как Чанбин закатывает глаза, откидывает голову назад и толкается быстрее и чуть глубже, сжимая его волосы до боли. Сынмин расслабляется, позволяя ему, а потом отчаянно мычит, когда Хенджин, насадившись на его член горлом, начинает сглатывать раз за разом и гудеть, посылая по стволу вибрацию. Сынмин кончает одновременно с Чанбином и теряется в пространстве, потому что понимает — он чувствует чужое удовольствие, всех троих сразу, и он буквально перестает осознавать, где он, а где его волки, будто он скачет как теннисный мячик между их сознаниями, и его удовольствие все продолжается и продолжается. Он приходит в себя уже лежащим и тесно зажатым между их телами, он чувствует, как Чанбин трется снова твердым членом меж его ягодиц, а Хенджин, поняв, что он пришел в себя — тут же набрасывается с поцелуями. Они снова преступно твердые, разгоряченные, и они трутся об него и рычат, и скулят, и касаются его влажными языками с двух сторон, и Сынмин тоже издает потерянные звуки, не зная, что ему делать, но прекрасно осознавая, что прямо сейчас — спать они не лягут. Для них этот вечер и эта ночь только начались. — Что мне сделать? — спрашивает он у них. — Будь с нами, — рычит Чанбин. — Не уходи, — вторит ему Хенджин. — Ты мой, наш! — восклицают они в унисон, и движение их рук, губ и членов учащается, становится хаотичным, отчаянным. Сынмин задыхается между ними, очень хочет что-то сделать в ответ, обласкать, но все, что он может — это вцепляться рукой в Хенджина, а второй — прижимать голову Чанбина к своей шее. И Хенджин касается его члена рукой, дрочит, медленно, любовно, а Чанбин отодвигает его ягодицу в сторону и головкой толкается в сжатое колечко мышц, дразня, обещая. И Сынмин скулит, закрывает глаза, ахает от каждого нового непривычного выламывающего нервные окончания касания — он хочет всего этого. Раньше не понимал, терялся, а сейчас осознает — он чертовски хочет, чтобы они были внутри, близко, кожа к коже, без преград, без условностей, он хочет их обоих так сильно, что из глаз брызгают слезы, когда их ласки становятся невыносимыми, и он всхлипывает, надрывно шепчет их имена, умоляет, а потом заходится криком, когда Чанбин кусает его за шею сзади, оставляя свой след, метку, и Сынмин кончает между них, и отчего-то теперь знает — он помечен, он принадлежит им, никто больше никогда не посмеет на него смотреть, ни один волк на свете. И впервые он думает — а что, если попросить их обратить себя? Без нужды, без травм, без балансирования на грани жизни и смерти? Что, если попросить их сделать себя волком и связать с собой навсегда? Чтобы эта связь, та самая, священная, стала наконец ясна ему до конца? Что, если, несмотря на все волчьи законы… они согласятся?

***